Вечный лес
- -
- 100%
- +
Что касается самих жильцов, то там обитали двенадцать, нет, тринадцать панисков и четыре медведицы Артемиды – потерявшие всякий стыд девчонки, водящие компанию с козлоногими. Мальчики и девочки обычно завершают свое физическое развитие в возрасте от двенадцати до пятнадцати лет, а половая зрелость наступает у зверей в одиннадцать или двенадцать, и они нередко вступают в связь друг с другом, причем весьма недолговечную. Зачастую на несколько мальчишек приходится одна общая девица.
В результате этой связи появляется на свет потомство. Двое из четырех медведиц флегматично баюкали младенцев – малютку-медвежонка и панисенка.
Племя отказалось от этих девчонок. Они не обладали тонким очарованием своих более культурных сестер, живших в полых бревнах и честно зарабатывавших себе на жизнь, делая из ягод ожерелья. Руки у них были красными и грубыми, а мех длинным и неопрятным. Ожерелья, которые они носили, были не из черных ягод гибискуса, а из переплетенных разноцветных металлических проволочек и других ярких и безвкусных предметов, украденных, выкопанных из земли или найденных на дне ручейков. Это были развратные девчонки. Они посмотрели на Кору так, будто она пришла сюда, чтобы украсть их мужчин, и ее поразил этот опытный взгляд на молодых лицах. Ходили даже слухи, что они жуют листья растений, привезенных кентаврами из путешествия на восток, и наслаждаются экзотическими видениями или же впадают в наркотический ступор. И действительно, одна из девчонок валялась в углу, свернувшись калачиком, не обращая никакого внимания на своих друзей, и было похоже, что она полностью поглощена своими галлюцинациями. Кто-то заговорил с ней, но медведица даже не пошевелилась, и выражение ее лица ничуть не изменилось.
– Эйрина вырубилась, – сказала другая девчонка.
– Значит, пропустит ужин.
– Да на что он ей? Пожалуй, я к ней присоединюсь.
– Травка подождет. Сначала развлечение.
Похоже, развлечением была Кора. Флебий швырнул ее на середину комнаты, как охотник швыряет ногу оленя своим голодным товарищам. Коре даже пришла в голову мысль, что она предназначена на обед. Правда, известно было, что паниски предпочитают растительную пищу – траву, корни, нижние ветви деревьев, а еще лучше, если это овощи, украденные из сада кентавров, но они могут также съесть все, что попадет под руку, включая кожаные сандалии. «Ну что ж, – подумала она с тайной самоиронией, присущей ее размышлениям, – половина из них останется голодными. На тринадцать порций меня явно не хватит».
Но, как оказалось, есть ее не собирались. Пока не собирались. Компания томилась от безделья, поэтому дриада, попавшая к ним в дом, представляла особый интерес, ведь они были еще детьми, во всяком случае, существами весьма инфантильными и любопытными. Они разглядывали ее и тыкали в нее пальцами – она била их по рукам. Они стали щипать ее и толкать – она ударила одного из них ногой по голени и он, хромая, отполз в угол комнаты.
– Давайте макнем ее в озеро.
– Давайте повыдергаем все ее красивые волосы.
– Давайте разрежем ее на кусочки и попробуем, какая она. (Вот… начинается.)
Детская фантазия не имеет границ. Кора содрогнулась. Во рту появился горький привкус страха. Но чувство собственного достоинства не оставило ее. Она выпрямилась во все свои пять футов и, как ей казалось, величественно посмотрела на них сверху вниз, затем разгладила полотняное платье, которое они измяли, и, согнув ногу, поправила сандалию.
– Вы отвратительные дети, – сказала она. – Если вы меня не отпустите, Эвностий и кентавры потопят вашу жалкую хижину. В отличие от вас они умеют плавать.
– Потопят вместе с тобой? Они ведь даже не знают, что ты здесь, – сказал Флебий.
Компания отреагировала на его слова как на удачную шутку, мальчишки затопали копытами, а девчонки захлопали в ладоши:
– Даже и не знают, что ты здесь! – С этими словами они сорвали с нее платье, причем сделали это так неожиданно, подойдя к ней сзади, что она поняла, почему они столь преуспели в воровском искусстве. Затем настал черед поиздеваться над ее маленькой грудью, и все начали соревноваться, кто придумает оскорбление побольнее. («Да, я, конечно, не Зоэ», – подумала Кора.)
Комната была темной и холодной, без окон и освещалась лишь отблесками огня из глиняной печки, стоявшей на полу, да несколькими огарками свечей, сделанных из пчелиного воска. Кора начала дрожать, чувствуя, что страх одолевает ее. Она присела на пол у печки, и только мысль об Эвностий (он обязательно нападет на след ее похитителей) помогла ей сдержать слезы и не сжаться в комочек, подобно замерзшей ласточке, пытаясь согреться и прикрыть грудь.
Детеныш паниска, чья мать, предаваясь веселью, по-видимому, забыла о его существовании, вскарабкался Коре на колени. От него пахло луковой травой и скисшим молоком. Кора попыталась поставить его обратно на пол, но он неожиданно улыбнулся такой чистой, обаятельной улыбкой, и рожки его, выглядывавшие из волос, так были похожи на маленькие поганочки, что она прониклась сочувствием к этому смелому и трогательному ребенку, к которому собственная мать была столь равнодушна. «Какой чудный малыш, – подумала она, – и живет в таких условиях». Он потянулся к ее подвеске-кентавру, которую почему-то не сорвали вместе с платьем.
– Тебе нравится? – спросила она с нежностью. – Можешь поиграть с ней.
Но не успела Кора договорить, как он укусил ее за палец, сорвал подвеску с цепочки и бросился с добычей к своей матери.
– Молодец, – проворковала его мать, передразнивая Кору.
Вот теперь Кора заплакала, хотя боль от оскорбленного самолюбия была гораздо сильнее, чем от укуса. Зеленая кровь струилась из ее пальца.
– Ты что, овощ? – спросил Флебий. – Ребята, посмотрите-ка, рядом с нами сидит салат.
– А ты думал, что у всех кровь красная? – рассердилась она. От злости у нее даже высохли слезы. – Мы живем на деревьях и едим желуди. Почему наша кровь не может быть зеленой?
– Делайте что хотите, – сказал Флебий. – А мы будем с теми, у кого кровь красная, правда, ребята?
Ребята откликнулись дружным блеянием.
Медведицы Артемиды, которых никто не спросил, и чья кровь была, скорее, коричневой, чем красной, промолчали.
К счастью для Коры, паниски вскоре отвлеклись и забыли про зеленую кровь, да и про саму Кору тоже. Они вернулись к своим обычным занятиям – шумным играм и безделью. Одна из девчонок надела накидку Коры. Она была ей длинна и волочилась по полу, но, по крайней мере, скрывала ее покрытые мехом ноги. Она начала танцевать, топчась по всей комнате, изображая при этом пение (Коре оно скорее напоминало вой), а паниски отбивали какой-то дикарский ритм. Флебий снял со стены лиру, сделанную из панциря черепахи, и попытался аккомпанировать, извлекая монотонные звуки, похожие на писк летучих мышей. Правда, и слова были соответствующими:
Заклинаем пауков, крыс, нетопырей:Выходите вы из недр мрачных поскорей,Чтобы крылья навощить на лету пчеле,Чтоб дриаду вниз стащить с дерева к земле!Девчонка, одурманенная травкой, с трудом поднялась на ноги и стояла, раскачиваясь из стороны в сторону в такт музыке, все еще поглощенная своими видениями. Но не все пели и танцевали. Среди панисков и их женщин никогда не было единства, чем бы они ни занимались. Некоторые сели есть. Они громко чавкали, облизывали пальцы и не обращали ни малейшего внимания на музыкантов. Им, по-видимому, было все равно, что это за еда – сырые немытые корни, тухлая рыба, личинки или поганки. Один из них швырнул какой-то кусочек Коре. Она поймала его, внимательно рассмотрела и с отвращением выбросила. Это был большой белый слизняк, находящийся в летаргическом сне, но живой.
– Зачем зря тратить на нее пищу? – недовольно проворчала мать воришки. Флебий с силой ударил ее прямо по губам.
– Ты каким местом думаешь? Ты что, не знаешь, что нам надо ее беречь? Не забывай про сделку.
Двое панисков схватили Кору за руки, а третий подобрал выброшенного слизняка и с силой засунул ей в рот.
– Эвностий найдет меня, – крикнула она, давясь и чувствуя, как слизняк проскальзывает в горло.
– Он слишком велик для нашего тоннеля. Ему придется извиваться, как змее, и прежде, чем он доползет, мы успеем размозжить ему голову. Кентавры же вообще не могут ползать, а если они попробуют доплыть, то мы встанем на плот и будем расстреливать их из рогаток.
– Что вы собираетесь со мной делать?
При упоминании имени Эвностия к Коре вновь вернулось если и не внутреннее самообладание, то хотя бы внешнее, и вопрос был задан с вызывающим спокойствием.
– А ты как думаешь? – спросил Флебий, этот пошлый мальчишка, глядя на нее с вожделением. Но вожделение быстро сошло с его лица, когда медведица, которую он ударил, и которая явно была его женщиной, с силой наступила ему на копыто.
– Подожди, увидишь, – мрачно сказал он Коре. – Ждать осталось недолго.
Пение стихло, губы перестали чавкать, кость с грохотом упала на пол. Затхлый воздух наполнился запахом пыльцы и меда. Кто-то приближался к дому по тоннелю.
Королева трий вошла в комнату и отряхнула грязь со своих прозрачных крыльев. Затем быстрым взмахом крыла велела компании разойтись и направилась прямо к Коре.
– Дорогая, – сказала она, помогая девушке подняться, – что они с тобой сделали? Платье у тебя украли, лицо все в грязных пятнах. Ну, ничего, со мной ты в безопасности. Меня зовут Шафран или Шафрановая, мы сейчас пойдем домой.
– Но как ты меня нашла? – всхлипнула Кора. Это была та самая королева, которая следила за ними над садом Эвностия.
– Если есть крылья, все видишь.
Никто даже и не подумал остановить Кору, когда она забирала назад свою украденную накидку и подвеску-кентавра. Набросив ее на плечи, девушка пошла следом за Шафран, подальше от этой дурно пахнущей комнаты, на воздух, в мягкие лучи заходящего солнца. Кто-то, правда, затянул бунтарскую песню «Оторви пчеле крыло», но послышался звук пощечины, и пение прекратилось. Оставалось надеяться, что Шафран не разобрала слов. Было ясно, что эта отпетая компания, ни в грош не ставившая никакие добродетели, испытывала благоговение перед подлинным величием.
Когда Кора оказалась на свежем воздухе, то почувствовала, что теряет сознание. Она раскачивалась, как деревце на ветру. Но Шафран подала ей свою маленькую, украшенную драгоценностями руку.
– Потерпи еще немного, дорогая, ты скоро отдохнешь, примешь ванну, поешь и опять станешь такой же красивой, как раньше.
Шафран взяла ее за руку и повела через поле.
– Но мое дерево в другой стороне.
– Ты погостишь у меня.
– Я вам очень благодарна, но сейчас мне нужно идти домой. Мама, наверное, умирает от волнения, и Эвностий тоже.
– Я им сообщу, что ты в полной безопасности. Эвностий придет и заберет тебя.
У кромки леса три мрачные работницы, неподвижные и бесцветные, как глиняные идолы, ждали возвращения своей королевы. По команде Шафран они с шумом поднялись в воздух, подлетели к Коре и схватили ее.
– Я думала, ты меня спасла! – воскликнула Кора, почувствовав, что отрывается от земли.
– Купила, моя дорогая. Причем отдала за тебя немало – шелковую тунику и пять серебряных ножных браслетов. (На самом деле они были оловянными.)
Глава IV
По пути к Коре Эвностий зашел ко мне выпить кружечку пива.
– Зоэ, почему ты такая грустная? – спросил он. – И почему ты на меня так смотришь, будто я чем-то тебя расстроил?
– Не грустная, – возразила я. – Просто задумчивая.
– Нет, грустная. Тебя тревожат трии?
Как мне было объяснить ему, что я думала вовсе не о триях (хотя, наверное, именно о них и надо было думать)? Мне было грустно оттого, что он вырос, и я, которая любила его, когда он еще был маленьким теленком, а потом мечтательным юношей, теперь могла бы полюбить его другой, не столь невинной любовью. Мои любовники называют меня веселой Зоэ. «Она любит нас, а затем оставляет без тени сожаления». Я стараюсь сохранить этот образ. Кому нужна любовница (а становиться женой я вовсе не собираюсь), у которой плохое настроение? Но и мне временами бывает тяжело.
Как я могла сказать Эвностию о своем предчувствии? Я знала, что ему, мягкому и ранимому, придется много страдать, даже в такой доброй стране, как Страна Зверей (мы все еще думали, что она такая), и у меня сердце разорвется от горя, потому что Кора станет причиной его страданий.
– Я думала о том времени, когда мне было столько же лет, сколько тебе сейчас, – перевела я разговор на другую тему. – Я была стройной, как молодой платан, и все кентавры умирали от любви ко мне. Твой отец появился на свет позже.
– Кентавры и сейчас любят тебя, – сказал он, – все, и старые и молодые. Ты такая заботливая, как мама.
Я чуть было не дала ему пощечину, но вместо этого улыбнулась, будто он сделал мне роскошный комплимент.
– Спасибо, дорогой. Но копыта уже не так часто стучат в мою дверь.
– Ты всегда мне говорила, что в прошлое надо смотреть только со смехом. Жизнь – шут, а не палач. Так ведь?
– Ты прав, – рассмеялась я. – И свою жизнь я не изменила бы даже за все жемчужины Великого Восточного моря.
И я тоже, – сказал он. – Я имею в виду твою жизнь. Возьмем, к примеру, твой дом. У Мирры, перед тем как войдешь, надо обязательно вытереть копыта о половик. А у тебя все так… – он попытался подобрать нужное слово, – просто. Да, это было тактичное слово. Он мог бы сказать – безалаберно. Я и не помню, когда в последний раз делала уборку в своем однокомнатном доме, поставленном на переплетении ветвей. В нем нет внутренней лестницы, как у Коры, и попасть в дом можно только с улицы, поднявшись по лестнице, сделанной из виноградной лозы. Окна у меня во всю стену, без пергамента, так что комнату в основном убирают ветер и солнце. Мебели мало. Вместо кровати – груда волчьих шкур. Столом служит кусок дерева. Круглый буфет вырублен из пня. В нем сыр, хлеб и бурдюк с пивом. (Вы, конечно, понимаете, что когда дриада обзаводится деревянной мебелью, она сначала должна убедиться в том, что мебель сделана из деревьев, умерших естественной смертью – от удара молнии, засухи, старости, а не убито дровосеками.) В платяном шкафу висят туника и три длинных платья. Одно из них – в критском стиле, с открытым лифом, чтобы была видна грудь. Это подарок любовника-критянина. Свиток папируса с поэмой «Опрометчивость дриады» для легкого чтения в те редкие вечера, когда я бываю одна, подарил мне Эвностий. Это единственная поэма, которую я понимаю; она очень смешная и абсолютно не эпическая. Что еще нужно пользующейся успехом дриаде для того, чтобы развлечься самой и развлечь своих мужчин?
И всегда со мной мой друг – дерево, потрепанное и лохматое, как старый пес, и такое же любимое. Мы, дриады, живем вместе со своими деревьями и умираем вместе с ними, или умираем без них, если по какой-либо причине нас разлучают больше, чем на несколько дней. Если же мы умираем от несчастного случая, а дерево еще сильное и крепкое, на наше место приходят близкие родственники. Известны случаи, когда в одном и том же многолетнем дубе жило несколько поколений дриад. Мой дуб достался мне от матери и бабушки, и, думаю, ему сейчас около тысячи лет, а может, и больше. Не исключено, что он ровесник пирамид.
– Мне надо идти, – сказал Эвностий, но в его голосе слышалось: «Меня можно уговорить посидеть еще немного».
– С каких это пор Эвностий стал так следить за временем?
– Это из-за трий, – признался он.
– Ты думаешь, они могут что-нибудь натворить?
– Ты же сама сказала, что они воры. Я видел одну вчера, и она мне не понравилась. А Кора такая доверчивая.
– Да, я действительно это говорила, но они, наверное, уже вернулись на материк.
– Надеюсь. Все-таки лучше я сделаю дверь в доме Коры. Волчья шкура не спасет от воров.
– Об этом должна подумать ее мать. Ей могут поставить дверь кентавры.
Мирра стала такой легкомысленной, и, потом, ей сейчас нечего дать в обмен, не то что раньше.
– Получается, ты должен взять на себя все ее заботы.
– Пока не должен, она меня об этом еще не просила. Хотя мне и не трудно. Я трудолюбивый.
– Ты, наверное, хотел сказать «трудолюбивый»?
– Да, именно это я и имел в виду.
– Но ты же занят своими стихами.
– «На копытах легких Минотавр влюбленный…» – начал он декламировать. – Я думаю, для поэзии всегда можно найти время. Но, – на его юном лице появился грустный взгляд немолодого человека, – из стихов двери не сделаешь. Я ведь даже не странствующий певец и не могу зарабатывать своей поэзией на хлеб. Конечно, если посмотреть на все это с практической точки зрения, то мне надо делать мебель.
Трии встревожили его больше, чем можно было предположить. Я уже жалела, что рассказала ему об их дурных наклонностях.
– Выпей еще кружечку пива, и пойдешь.
Старина Эвностий, мечтательный мальчик, почувствовал себя более уверенно и стал лениво потягивать пиво.
– Я придумал рифму к «гриве», – наконец сказал он.
– Эвностий, что у тебя на уме?
– Но это же лучше, чем «крапива», и, уж конечно, намного лучше, чем «паршиво». Я не хочу, чтобы был плохой конец. Пусть она все-таки придет к нему в объятия. Она встала с постели, где ложилась…
– Лежала! Твоя мать вернется из Царства мертвых, если узнает, что такой невежественной дриаде, как я, приходится учить тебя правильно говорить.
– Я поэт, а не грамотей какой-нибудь. Но ты права.
С этими словами он вскочил на копыта, поцеловал меня в Щеку и стал спускаться вниз по лестнице.
– Эвностий, не забывай меня.
– Хорошо, Зоэ.
– И в следующий раз оставайся подольше.
– Обещаю.
В лесу он подпрыгнул, щелкнув на лету копытами, пытаясь убедить себя, что так же счастлив, как и в тот день, когда лежал на поляне, заросшей желтыми цветами гусиного лука, и сочинял стихотворение. До бури. До появления трий. Ведь он только что повидался со своим лучшим другом (так он меня называл). Но копыта тяжело опустились на землю, голова поникла, и строки стихотворения куда-то улетучились.
Подойдя к дому, Эвностий сразу же почувствовал неладное. На первый взгляд все было по-прежнему: та же тростниковая стена, окна, улыбающиеся своими красными рамами. Аккуратный, веселый домик, казавшийся естественным продолжением своего дерева. И тут он понял, в чем дело: из дома не доносилось ни единого звука. Он подошел к самой двери, но по-прежнему ничего не услышал. Мирра не переговаривалась с Корой и не напевала, готовя ужин. Неужели она отправилась в гости к кентаврам? Очень странно. Обычно в это время она жарила на глиняной сковороде яичницу из голубиных яиц.
Эвностий отодвинул волчью шкуру, без стука вошел в дом и оказался в полной темноте. Солнце уже село, но светильник никто не зажег. Комната освещалась лишь отблесками огня из очага, на котором сегодня никто ничего не готовил. На кровати, под похоронно-черным покрывалом, утопая в подушках, лежала Мирра.
Она повернула голову в сторону Эвностия. Лицо ее было бледным, как выцветшая на солнце раковина.
– Кора не вернулась домой.
– А куда она пошла? – Смысл сказанного не доходил до Эвностия.
– Гулять. И не вернулась домой. Ушла она перед завтраком.
Кора любила уединенные прогулки, но она никогда не покидала своего дерева больше чем на полдня, даже когда отправлялась в город кентавров. Было ясно, что Кора пропала. Эвностию показалось, что его окунули в ледяную воду. Сначала он оцепенел, а затем холод иглами стал пронизывать все тело. – Ты искала ее?
– Да. И кентавры тоже. Весь день. Все, что мы нашли, – это кусок ее платья и следы копыт вокруг. Эвностий, мне кажется, она у панисков.
Известие о том, что Кора исчезла, всколыхнуло весь лес. Нам казалось, что у нее нет врагов, и поэтому все мы: ее подруги-дриады, кентавры и даже маленькие медведицы Артемиды – были смущены и напуганы тем, что не можем ее найти. Мирра была безутешна. Мосх принес ей пива, медведицы Артемиды – несколько ведер ежевики, а я – копченого гуся и каравай хлеба. Она здоровалась со всеми, но, похоже, никого не узнавала, двигалась медленно и неуверенно и отвечала односложными бессвязными фразами:
– Где Эвностий?
Она не знала, куда он направился после того, как выбежал из их дома. Она вообще с трудом смогла вспомнить, что он заходил. От других толку было не больше. Вечером того дня, когда исчезла Кора, одна из девчонок-медведиц видела Эвностия на поляне, заросшей желтыми цветами гусиного лука.
– Кажется, за ним летели пчелы, – сказала она. – Он даже не поговорил со мной, а ведь он всегда такой вежливый.
Один из панисков, который, как и все его эгоистичные сородичи, весьма равнодушно отнесся к исчезновению Коры, вроде бы повстречал Эвностия у подножия горы Иды. С другой стороны, рассуждал он, было темно, и не исключено, что он принял за Эвностия кого-то из кентавров. Нет необходимости говорить, что я сама отправилась на его поиски, как только убедилась, что Мирра в надежных руках. Направленная паниском по ложному следу, я целое утро потеряла у подножия Иды, зато днем разыскала следы Эвностия, которые вели к известняковой гряде, отделявшей большую часть нашей страны от внешнего мира, населенного критянами. И там, в самой темной и труднодоступной пещере, я нашла его. Он забился в угол и так съежился, что стал похож не на минотавра ростом в шесть футов, а на маленького медвежонка.
– Эвностий.
Молчание. Затем, как из самого дальнего конца бобровой норы, донесся медленный, но вселяющий надежду ответ:
– Да, тетя Зоэ.
– Мой дорогой, с тобой что-то случилось?
– Это были паниски.
– Но как ты попал сюда?
– Не помню. Наверное, сам пришел, после того как они меня избили. А теперь мы вместе пойдем домой.
Следы драки виднелись на всем его теле, от копыт до кончика хвоста. Нельзя сказать, что его искалечили, но явно царапали, кусали, рвали когтями, бодали, – в общем, было видно, что над ним поработала компания трусливых панисков. Я с трудом затащила его по лестнице к себе наверх и подвела к кровати. Он тяжело опустился на нее и уронил голову на руки; мне стоило немалых усилий сделать так, чтобы он не скатился на пол.
– Мой бедный теленок, – проговорила я, отодвигая гриву с его глаз. На лбу у него была глубокая рана. – Что они с тобой сделали?
– Я пошел искать Кору. Я думал, она у панисков. – Тут он закашлялся, и по телу его пробежала дрожь. – Ты же знаешь, как они увивались за ней.
– И?
– У них ее не было, но Флебий, такой косоглазый, сказал, что хотел бы, чтоб была, и если я не знаю, что с ней делать, то он-то уж знает точно. Я стал бить его в живот и бил до тех пор, пока он не признался, что они действительно держали у себя Кору, но затем продали ее одной из пчелиных королев. И тогда его приятели налетели на меня. Я бы справился с тремя или четырьмя. Но с шестью одновременно! Что было потом, до того как ты нашла меня в пещере, – не помню.
– Ну, подождите, вот Хирон узнает об этом! – пробормотала я со злостью. – Трии еще пожалеют, что их принесло сюда. Он не сказал тебе, что это за королева?
– Нет. Я только знаю, что на той, которая шпионила за нами с Корой, была туника тигровой расцветки. Это может помочь?
– Да, и очень сильно. У каждой из них свой собственный цвет. А сейчас, Эвностий, больше не разговаривай. В таком состоянии ты Коре не помощник.
Мне удалось уложить его на своей кровати, правда, копыта свисали, но я подставила табурет. Лицо его я обтерла куском ткани, намоченной в розовой воде, а под голову подложила подушку.
– Пей, – сказала я, и он выпил несколько капель настойки, приготовленной из базилика, душицы и пижмы. – Боль стихнет.
Эта настойка была также успокоительным средством, от нее он должен был уснуть крепким, живительным сном.
Вскоре он перестал нервно подергивать хвостом и лишь слегка помахивал им. Глаза закрылись. Последнее, что он сказал мне: «Я найду эту королеву». И заснул. Но я твердо решила, что Эвностий выйдет из моего дома и пойдет искать эту пчелиную королеву, которая вряд ли примет его с распростертыми крыльями, только после того, как восстановит свои силы. У меня была одна мысль. Я первая пойду к ней в улей. Пользуясь своими женскими хитростями и уловками, я узнаю всю правду о том, что произошло с Корой. Почему королева купила ее у панисков? Что я могу сделать, чтобы освободить Кору, не навредив ей при этом? Если у меня ничего не выйдет, то я отправлюсь к Хирону и попрошу его собрать Совет Зверей и разработать на нем план действий. Хирон не только освободит Кору, но и выгонит этот лживый пчелиный народец из нашего леса. Хирон был старым и доверчивым. В последний раз он сталкивался с настоящей опасностью очень давно, еще во времена моего детства, когда велась Война с Волками. Как всякий кентавр, он особенно доверял женщинам. Но в то же время Хирон был справедлив и беспристрастен. И знал, что я никогда ни на кого не возвожу напраслину.