Исход(ы)

Его повседневный настрой – «ничтожный, ограниченный, смертный» – улетучивается, и он с «безмерной радостью» получает доступ к некой сути самого себя.

А Комбре? Не спешите. Делая второй глоток, Марсель не обнаруживает ничего более, чем в первом; затем третий, в котором находит еще меньше. «Пора остановиться; похоже, что сила напитка убывает». На некоторое время он погружается в размышления, а затем делает последнюю попытку заставить себя вернуться в тот радостный миг, когда проглотил первый лакомый кусочек пропитанного чаем пирожного. Тут «нечто медленно поднимается» из глубин его существа вместе с «гулом преодолеваемых пространств». Вроде бы «нечто» вот-вот должно появиться, но нет – оно соскальзывает обратно в бездну. Он десять раз пытается вытащить это «нечто» оттуда, где оно таилось.

«И вдруг воспоминание воскресло». Это не «сознательное усилие памяти, умственная память», но сущность более глубинная и далекая. Высвободил ее не вид мадленок – за истекшие годы Марсель видел тысячи таких пирожных, – а нечто более исконное и неотъемлемое: «только запах и вкус, более хрупкие, но и более живучие». И вот он снова в Комбре, наведался воскресным утром к тетушке Леони, которая макает кусочек мадленки в свой липовый чай и скармливает ему. Воспоминания теперь разворачиваются перед ним, как в традиционной японской забаве надорванные комочки бумаги, помещенные в воду, разворачиваются в водяные лилии. Комбре и все его забытые уголки предстают перед ним в своих прежних цветах и очертаниях. Он вспоминает, как «добрые люди в деревне с ее окрестностями – все это обрело форму и плотность, и все – город и сады – вышло из моей чашки с чаем».

Несколько комментариев по этому поводу. Во-первых, Пруст разграничивает «сознательное усилие памяти, умственную память» и память непроизвольную, которая открывает доступ к чему-то потаенному, более существенному. Однако в его описании этого процесса определенно участвует воля: Марсель десять раз пытается вытащить на свет глубоко запрятанные воспоминания. Этот процесс может быть непроизвольным (неожиданное сочетание чая и мадленки), но, видимо, в нем присутствует и изрядная толика воли – выбор следовать за этим запахом и вкусом, натягивая трос памяти. Во-вторых, когда ему удается восстановить наиболее полные воспоминания о Комбре, оказывается, что в том виде, в каком он их описывает, они качественно не отличаются от тех, которые достигаются банальной и ограниченной произвольной памятью: «добрые люди в деревне и их скромные жилища» и так далее. То, что, по словам Марселя, он теперь видит, или видит заново, оказывается более полным в сравнении с тем, что ранее открывала его произвольная память. Но есть ли в этом больше «сущности» и «реальности»? Для меня, как читателя, нет.

Возможно, мой скепсис проистекает из того факта, что мне никогда не была присуща такая трансцендентальная память; я питался черствыми сухарями памяти добровольной. Опрос нескольких близких друзей показал, что они тоже не испытали прустовского развертывания. Подозреваю, что в наше время желающие получить доступ к давно забытому имеют возможность либо обратиться к психотерапевту, либо попробовать какое-нибудь психотропное средство типа ЛСД, чтобы распахнуть двери памяти и восприятия. Пошел бы на это я? Скорее всего, нет. Но меня, в отличие от Марселя, никогда не разочаровывала ограниченность умственной памяти; сомневаюсь, что, доведись мне мысленно вновь попасть в Актон конца сороковых – начала пятидесятых годов, все раскрылось бы, как японская водяная лилия, напоминая мне о забытых вещах и забытом счастье. Я даже не могу предугадать, какой во мне может сработать внезапный обонятельный ключ: уж точно не случайный кусочек размокшей сдобы. Скорее всего, это будет веянье клея и лака, которые я использовал при сборке авиамоделей, или аромат жареного бекона, или запах попавшего под дождь золотистого ретривера.

В своем эссе «Зарисовка прошлого» Вирджиния Вулф (которая относилась к Прусту с восхищением и завистью одновременно) на удивление блестяще связала Комбре с возможным будущим миром АЗЕСМов:

Полагаю, моя память возмещает то, что мною забыто, а потому создается впечатление, будто это происходит само собой, хотя в действительности я сама заставляю это происходить. В определенном благоприятном настроении воспоминания – то, что человеком забыто, – выплывают наверх. Если это верно, не может ли быть такого – часто спрашиваю я себя, – что события, которые мы переживали с большим напряжением, ведут свое существование независимо от нашего разума, на самом деле по-прежнему существуя? И если это так, не случится ли, что со временем будет изобретено устройство, которое поможет нам с ними связаться? Я вижу его – прошлое – как аллею, что тянется позади длинной лентой эпизодов, эмоций. Там, в другом конце аллеи, по-прежнему находятся сад и детская. Вместо того чтобы вспоминать тут сценку, там звук, я вставлю штепсельную вилку в стену – и буду слушать прошлое. Включу август 1890 года. Я чувствую, что сильные эмоции непременно оставляют свой след, и вопрос лишь в том, как нам вновь соприкоснуться с ними, чтобы получить возможность прожить свою жизнь с самого начала.

Помимо АЗЕСМов существует еще один феномен, известный как СТАП, то есть «сверхточная автобиографическая память». Зафиксировано всего около сотни случаев такого преимущества или недуга. Один из них – восемнадцатилетняя канадка, которая способна описать не только все, что делала в любой день своей жизни, но и как была одета, и чем питалась. Каждый день, по ее словам, хранится у нее мозгу как «маленький фильм», который она может воспроизвести по своему желанию. Трудно представить какие-либо плюсы в таком избытке подробных знаний о себе, но легко увидеть главный минус: невозможность отредактировать, преуменьшить или отбросить нежелательные воспоминания. В особенности болезненные: если все мы способны со временем их притупить, а то и позволить себе забыть напрочь, для нее они всегда будут оставаться такими же нестерпимо яркими, как в тот первый миг. И вообще: какую пользу можно извлечь из непрерывного доступа ко всему своему прошлому – ну разве что финансовую поддержку какого-нибудь сценического или телевизионного шоу, как в случае с мнемонистом Лурии?

Мы говорим о «фокусах, которые проделывает с нами память», но позавидует ли кто-нибудь человеку, наделенному СТАПом? Никаких фокусов, только постоянная, неизбежная, свободная от всяких трюков память… Вы бы на его месте позавидовали тем, у кого память «нормальная» – то есть пятнистая, ненадежная и даже озорная. Одна из самых коварных уловок мозга – так называемая криптомнезия, когда испытуемому предъявляют забытое воспоминание, но узнавания не происходит: вместо этого он воображает нечто новое и оригинальное. Впервые этот феномен был отмечен в 1874 году английским спиритическим медиумом с криптоспиритуалистическим именем Стейнтон Мозес. Неудивительно, что такое явление часто ассоциируется с плагиатом и мошенничеством. Но самый известный и, видимо, подлинный случай криптомнезии связан с Ницше, который в тексте «Так говорил Заратустра» в какой-то момент дословно повторил эпизод из книги, опубликованной пятьюдесятью годами ранее. Плагиат? По словам сестры Ницше, вовсе нет: она подтвердила, что ее брат действительно читал оригинальный текст в возрасте двенадцати-пятнадцати лет, уже обладая незаурядной памятью. Но ко времени создания «Заратустры» у него развилась значительная когнитивная дегенерация в сочетании с мономанией. Его сестра была убеждена, что это «всплывающее воспоминание» действительно осенило Ницше как оригинальная мысль, только что порожденная им самим. Забывать собственные воспоминания – или, точнее, присваивать чужие слова и считать их новаторскими идеями – это золотое дно. Временами кажется, что мозг с нами просто играет.

Примечания