Фердинанд Мари де Лессепс. Его жизнь и деятельность

Имя Лессепса навсегда внесено в историю человечества, и навсегда сохранится память о двух главных моментах его жизни: Суэцкий канал и панамская трагедия. Как ни различны два этих события, но и в первом, и во втором Лессепс остается одним и тем же человеком.

Когда он работал на перешейке, отделявшем Средиземное море от Красного, английские недоброжелатели называли его шарлатаном и Монте-Кристо. Последнее – очень метко. В судьбе Лессепса действительно много чудесного, и, хотя его подвиги носят вполне утилитарный характер, сам вершитель этих подвигов – несомненный мечтатель. Это человек грандиозных планов, немножко беззаботный относительно деталей этих планов, человек громадной энергии, не всегда осторожный в выборе средств.

Суэцкое предприятие ему удалось, панамское сделалось могилой его славы, – но после первых взрывов негодования человечество не может не разглядеть и в обесславленном лице черты великие и симпатичные. У Лессепса, как у Фауста второй части, был прекрасный девиз – aperire terram gentibus, и, как бы вы ни поносили этого человека как “героя” Панамы, вы всегда остановите поток порицаний при словах: Суэцкий канал.

Глава I. Семья дипломатов

Несколько предварительных слов. – Начало известности Лессепсов. – Варфоломей Лессепс. – Экспедиция Лаперуза. – Путешествие Лессепса от Камчатки до Парижа. – Консульство в Кронштадте и Константинополе. – Лессепс – комиссар по торговым делам. – Доверие к нему Наполеона. – Участие в походе 12-го года. – Консульство в Лиссабоне. – Матье Лессепс. – Рождение Фердинанда. – Первые годы его жизни. – Поступление в лицей Генриха IV. – Начало службы. – Лессепс в Александрии. – Консульство в Барселоне. – Отзыв во Францию и назначение в Мадрид. – Лессепс-миротворец. – Дипломатические успехи в Испании

В каждой семье, если бросить взгляд на ее прошлое, можно отметить момент, с которого эта семья, в силу причин почти всегда неясных или гадательных, медленно, но непрерывно начинает подниматься над уровнем своих современников. Горизонт ее первого представителя, в начальный момент возвышения, еще узок, еще невысок уровень и невелик круг современников, над которыми возвышается этот представитель, – но в этой относительной высоте уже чувствуются задатки будущей оригинальности.

Для Лессепсов этот момент наступает в конце XVI столетия. В 1572 году, когда Генрих Наваррский спасался бегством из Лувра, ему помогал капитан придворной стражи Бертран Лессепс. Фигура этого человека почти совсем сливается с туманом прошлого, но слова “бегство и “помогал” оттеняют в этом смутном абрисе черты энергии и личной инициативы. В 1733 году потомок этого Лессепса – уже советник, казначей и председатель первой торговой палаты в Байонне. Через 38 лет в лице Доминика Лессепса фамилия становится дворянской, в лице Варфоломея она попадает в ряды известных. Это – вполне оригинальная личность. Полное имя его – Жан-Батист-Варфоломей, год рождения 1766-й, место рождения – Сеута. Фамильная профессия Лессепсов в эту пору – дипломатическая служба. Они своего рода кочевники. Они то на севере, то на юге, каждый раз среди новых людей и новой обстановки. Лессепсы скорее даже космополиты, чем патриоты, и в этом отношении они скорее люди будущего, чем настоящего, – граждане вселенной, как сказал бы Карамзин.

Возьмем, например, Варфоломея. Родившись в Сеуте, он воспитывался в Гамбурге, службу начал в Петербурге вместе с отцом, Мартэном Лессепсом. Старший Лессепс был назначен генеральным консулом, младший – секретарем посольства. Молодой человек очень скоро и довольно основательно ознакомился с русской речью, что скоро ему пригодилось. Когда снаряжалась в кругосветное плавание экспедиция графа Лаперуза, ему случилось приехать в Версаль с донесениями от Сегюра, представителя Франции в Петербурге. Юный секретарь посольства, знакомый с русской речью, тонкий наблюдатель нравов и полный энергии, несмотря на молодость, казался своего рода диковиной. О нем толковали в версальских кружках, и эти толки дошли до Людовика XVI. Среди хлопот об экспедиции Лессепс был находкой. Он мог отлично исполнить роль переводчика в контактах путешественников с туземцами Сибири, куда лежала дорога Лаперуза, и король самолично назначил Лессепса на эту должность.

1 августа 1785 года из Бреста вышли два фрегата – “Астролябия” и “Буссоль”, под общим начальством графа Лаперуза. В сентябре 1787 года они были уже в Петропавловске у южной оконечности Камчатки. Здесь решили высадить Лессепса с донесениями во Францию. Таким образом, ему предстояла дорога от Камчатки до Парижа. Если при тогдашних средствах сообщения этот путь был долог вообще, то легко представить себе трудности путешествия по Сибири. Ехать пришлось на собаках, затем на оленях в первобытных санях, отдыхать в зловонных и дымных юртах камчадалов, коряков и прочих народцев, приходилось терпеть голод и холод, переносить болезни без всякой помощи, и, несмотря на все эти напасти, Лессепсу удалось еще написать и книгу, удивительную по богатству материала и еще более – по тому свободному проявлению наблюдательности, которой она отмечена. У Лессепса прекрасный слог, простой и ясный, несколько напоминающий слог Пушкина в “Путешествии в Эрзерум”. Он записывает все с удивительной, однако не утомительной для читателя подробностью: образ жизни, одежду, обряды, песни и даже прилагает к книге краткий словарь языков камчадалов, коряков, чукчей и ламутов. В его отзывах о встречах с русскими и туземцами чувствуется гуманная и в то же время энергичная, когда дело касается исполнения долга, натура путешественника. И таким он остается всю дорогу, прекращая подробное описание только в Европе. Недалеко от Нижнего с ним случилось несчастье. Лопнувшим ободом колеса довольно сильно ушибло ему голову, – но он все-таки продолжал дорогу, примачивая рану водой и водкой, вплоть до Москвы, где ему сделали настоящую перевязку. 17 октября 1789 года, в три часа пополудни он был в Версале, и в тот же день его принял Людовик. Его рассказы о приключениях и виденном, наконец, костюм сибирского путешественника, в котором его представили королю, – все это произвело сильное впечатление. Лессепса наградили консульством в Кронштадте и за казенный счет напечатали его путевые записки.

В 1794 году Лессепс был секретарем посольства в Константинополе. Здесь он женился на дочери своего коллеги по службе, Руффена, и во время войны Турции с Францией вместе с ним и женой три года просидел в Семибашенном замке. Как образчик доверия, которое внушала к себе его личность, можно указать на то, что узники были отданы под его присмотр и только при этом условии выпускались на прогулку. Как образчик его энергии, если нужно еще доказывать ее после приключений в Сибири, можно привести другое. Когда он был уже на свободе, турецкое правительство попросило его съездить в Марсель и заготовить материал для постройки турецких фортов. Фрегат, на который он сел с семьей, имел экипаж самый пестрый и подозрительный. Дорогой эта смесь греков, африканцев и арабов подняла бунт, и только сила воли Лессепса спасла пассажиров и фрегат.

В марте 1802 года Лессепс опять переселился в Россию, на этот раз генеральным комиссаром по торговым делам. Впрочем, когда произошло первое столкновение наше с Наполеоном, он оставался на посту как непричастный к посольству и в это именно время вел переписку со своим правительством, уже чисто политического свойства. С нарастанием военных действий ему все-таки пришлось покинуть свое место, однако ненадолго. После заключения Тильзитского мира он опять вернулся в Россию. По словам его биографа, Лессепс пользовался расположением императора Александра и много способствовал развитию франко-русских торговых связей. Наполеон считал его честнейшим человеком и, проверяя однажды его счета, положил на них резолюцию: “Отныне по счетам г-на Лессепса платить без проверки…” Когда настал роковой для Франции 1812 год, Лессепсу пришлось почти бежать из России. Ему даже не позволили довезти до границы русскую кормилицу. Если это огорчило его как человека, то еще менее был он доволен необходимостью принять участие в походе в Россию. Это было не в натуре Лессепсов. Их энергия стремилась совсем в другую сторону. Но патриотизм требовал жертвы, и вот, как человек, знакомый с Россией, Лессепс был взят Наполеоном в поход и впоследствии назначен генерал-интендантом Москвы. Он принял эту должность против желания; тем не менее, когда Ришелье, министр иностранных дел уже не Наполеона, а Людовика XVIII, хотел назначить его посланником в Петербург, на это ответили решительным отказом. С тех пор и до самой смерти в 1834 году он служил в Лиссабоне.

Так говорит о Варфоломее его биограф и племянник. Это – сын его брата Матье от жены Екатерины, урожденной Гревинье де ла Гусс, герой Суэца. Он родился в Версале 10 ноября 1805 года, а время детства провел в Париже, будучи баловнем бабушки и обожателем дяди. В этом дяде все вызывало его удивление, начиная с шубы, в которой тот приезжал из России, и кончая рассказами о виденном им. Приключения в Сибири, сидение в Семибашенном замке, восстание матросов на фрегате, поход в Россию – все это было канвой, по которой юное воображение ребенка ткало уже свои собственные узоры подвигов среди полуфантастических народов и нереальной обстановки. В нивелирующей атмосфере Парижа Фердинанд вырастал с задатками оригинальности, живой, веселый и остроумный, с жестикуляцией, послушной живому воображению. Когда его отдали в лицей Генриха IV – заведение военного склада, где вставали по барабану и носили форму, – ребенок не поддался деспотическому влиянию школы и школьной жизни. Он покорял товарищей, а не покорялся им. Игры, забавы и шалости – все это затевалось по его инициативе и шло по его плану. Это был маленький герой, в уме которого постоянно жили воспоминания о подвигах дяди.

В 1828 году Лессепс распрощался с лицеем и поступил на службу в Лиссабон как атташе посольства, под руководство дяди. Этот пост был важной школой для дипломата. Португалия переживала в ту пору период смут, столкновений династических интересов между собой и с демократическими тенденциями нации. Некоторое время спустя Лессепс был уже в Тунисе, где служил когда-то и где умер его отец. Португальские впечатления пополняются встречами с представителями восточного деспотизма, ленивыми и жестокими, варварами по нравам и хитрецами по уму. Это – преддверие Египта; а в 1829 году Лессепс уже в самом Египте. Он был назначен консулом в Александрию. Здесь он провел семь лет и с этих пор стал известным. В 1835 году в Александрии свирепствует чума. Картина, характерная для востока: болеют кварталами, умирают целыми семьями. Кто только может, бежит из города, кто остается – теряет голову. Один Лессепс сохраняет хладнокровие. Он превращает консульство в амбулаторию, ухаживает за больными и спасает умирающих. Мало-помалу спокойствие сменяет в городе панику: Лессепс становится идолом иностранной колонии и туземцев.

Политика тоже не была забыта: Лессепс умел отстаивать не одни только интересы французов. Он помогал примирению Египта с Турцией и делал то же в правящих классах страны фараонов, то есть тоже мирил враждующие стороны, у него самого врагов не было, по крайней мере в эту пору, зато друзьями были все, кто имел с ним дело. Будущий вице-король Египта видел в Лессепсе защитника перед суровым отцом и даже наставника. Сам искусный ездок, Лессепс обучал его верховой езде и даже лечил гимнастикой от излишней полноты. Чем это сказалось впоследствии – увидим. В личной жизни консула в эту пору отметим женитьбу на девице Деламаль.

В 1842 году, после консульства на Мальте, Лессепса назначили в Барселону. Это был настоящий город заговорщиков, очаг пропаганды карлистов, приверженцев конституции 1812 года и республиканцев – одним словом, центр Каталонии, богатой, плодородной и, вопреки правилу, вечно недовольной. С назначением Эспартеро регентом Испании Барселона возмутилась и подверглась бомбардировке, а затем и экзекуции. Лессепс повел себя в эту пору как во время чумы в Александрии. Здание консульства, на котором не спускали флаг, сделалось убежищем недовольных и несчастных; из гавани, с ведома консула, уходили корабли с беглецами. После этого неудивительны почести, которыми осыпали Лессепса жители Барселоны. Иностранная колония поднесла ему медаль в память пережитых событий, городские власти поставили его бюст в здании ратуши, из Марселя прислали адрес, иностранные дворы и мадридский – ордена. Только в Париже взглянули на дело несколько иначе. Деятельность Лессепса показалась там подозрительной – не играл ли он на руку монархистам? – и его отозвали. Впрочем, вскоре разъяснилось, что это были поступки не дипломата, а гуманиста, и Лессепса даже повысили, назначив полномочным министром в Мадрид.

Когда состоялось это назначение, Париж волновался: Июльскую монархию сменяла Вторая республика. Король бежал скорее, чем того ожидали, королевский дворец был занят народом. Среди арестованных при этом вещей, как узнал Лессепс, находились вещи испанской принцессы, герцогини Монпансье. Он поспешил на выручку и добился их передачи в испанское посольство. Таким образом, единственное облако, грозившее омрачить франко-испанские отношения, рассеялось, и Лессепс поехал за Пиренеи почти как на родину. В Испании его имя было одинаково популярно среди партий всех оттенков, потому что и одни, и другие, и третьи могли смотреть на него и как на возможного защитника в тяжелую минуту. Примеров этого много и помимо барселонских, но вот пример отношения к Лессепсу господ заговорщиков и бродяг. Отправляясь на пост посланника, он свернул, по дороге в Мадрид, в Барселону за семьей. Оттуда предстоял переезд по горам Каталонии, где еще бродили шайки карлистов и других повстанцев, наконец, контрабандистов и просто разбойников. Лессепсу предложили конвой, но он отказался, найдя это скорее помехой, нежели подмогой. Тронулись в путь. Вскоре действительно стали попадаться подозрительные группы всадников. Они останавливались вдали и высылали одного узнать, кто такие. Как только становилось известным, что это Лессепс с семьей, и разведчик, и группа скрывались в горы.

Одним словом, путешествие до Мадрида совершилось вполне благополучно. Зато в Мадриде было иначе. Лессепс приехал туда на другой день после восстания двух полков, которое было подавлено и теперь его участников судил полевой суд. Ночью, едва успел французский посланник расположиться на отдых, как его разбудили. Какая-то дама желала его видеть и ждала внизу в кабинете. Лессепс поспешил спуститься. Он тотчас, как только она подняла вуаль, узнал посетительницу. Это была жена генерала Морены, предводителя только что подавленного восстания. Его еще не схватили, но могли схватить ежеминутно как уличенного признаниями солдат. Лессепса просили заступиться или сделать то же, что он сделал когда-то для того же Морены в Барселоне, то есть тайно отправить его за границу. Лессепс ответил, что Барселона – одно, а Мадрид – другое, но обещал подумать и просил зайти завтра днем, у него была одна надежда – на дружбу с Нарваэсом. Как только рассвело, он поспешил к нему. На звонок отворил сам маршал, к удивлению Лессепса – с испуганным видом. В немногих словах тот объяснил причину визита.

– Ну, – отвечал маршал, – а я, когда вы позвонили, решил, что это полицейские агенты с известием о поимке Морены. Поймите, он мой старый товарищ по школе и защите отечества в 1808 году, и мне пришлось бы его расстрелять!

– В чем же дело? – сказал Лессепс, пожимая руку Нарваэса. – Значит, мы сойдемся.

Друзья действительно сошлись. Было решено, что Лессепс воспользуется отъездом в Байонну одного французского семейства и присоединит к нему на площади Correos переодетого Морену, а маршал даст полиции приказ искать преступника в другой части города. Одним словом, Морена был спасен, и это дает Лессепсу повод опровергнуть рассказы о жестокости Нарваэса. Но едва ли это обоснованно. Гораздо вернее взглянуть на этот эпизод как на обычное явление кумовства и протекции, только в области политических преступлений. Тех, кто не имел чести учиться вместе с маршалом, агенты полиции могли ловить, не расстраивая нервов Нарваэса, – и в этом случае маршал был действительно жесток. После уз дружбы только сильное давление со стороны и протекция могли повлиять на его решения. Сам Лессепс приводит рассказ об этом. Вскоре после хлопот с Мореной к нему явилась девица Монтихо, племянница его матери, впоследствии жена Наполеона III. Речь опять шла о спасении осужденных. Два полка, стоявшие в Валенсии, не зная, чем кончился мятеж в Мадриде, тоже подняли знамя восстания, которое также было подавлено. В смуте приняли участие представители лучших испанских фамилий, но приговор был оглашен суровый – смертная казнь. Исполнение этого приговора замедлилось лишь в ожидании конфирмации королевой. Этим воспользовались заступники. Сестра одного из осужденных добилась, через девицу Монтихо, свидания с королевой и успела склонить ее к прощению. Однако Нарваэс, забыв о Морене, настаивал на принятом решении и даже грозил отставкой в случае его отмены. Новый перерыв еще раз отсрочил конфирмацию. Королева уехала в Аранхуэс, не подписав приговора. В этот момент обратились к Лессепсу. Дело было нелегкое, но он решил попытаться. Он послал за почтовой каретой и поехал в Аранхуэс. Как поступить – он решил дорогой.

Все министры были в сборе, когда приехал французский посланник. Он попросил доложить о себе Нарваэсу и, когда тот вышел, с самым серьезным видом объявил, что уезжает.

– Я приехал проститься с вами, – сказал Лессепс. – Вы знаете условия моего назначения к вам. Предполагалось, что я буду иметь влияние на ваше правительство в примирительном духе, и вдруг узнаю, что девица Монтихо, представительница знаменитейшей испанской фамилии, напрасно просила моего заступничества, скорее полезного, чем вредного для вас. Мне остается удалиться, и я прощаюсь…

Нарваэс пристально взглянул на Лессепса. Но, как искусный дипломат, француз был непроницаем. Оставалось отказать или согласиться, и Нарваэс решился на второе.

– Берите головы этих людей, – сказал он, смеясь и пожимая Лессепсу руку.

На этом роль Лессепса как миротворца не кончилась. Немного позже случилось другое событие. Французское коммерческое судно в Бильбао взяло на борт сорок пять политических преступников и вышло ночью в море. Однако ему пришлось вернуться из-за непогоды, и тайные пассажиры были захвачены полицией. Французский консул сейчас же телеграфировал об этом Лессепсу, и Лессепс в третий раз стал спасителем: эмигрантам позволили покинуть Испанию.

Все эти акты гуманности не входили, конечно, в прямую обязанность французского посланника и были защитой скорее чужих подданных, чем интересов отечества. Правда, Лессепс являлся в этом случае как бы носителем принципов 1792 года, возлагавших на Францию поддержку дела свободы у всех народов, но, во-первых, защита, например, карлистов, сторонников абсолютизма, вовсе не касалась этого принципа, а во-вторых, само применение его, допуская, что это было оно, носило печать дореволюционной эпохи – непотизма.

С французской точки зрения, заслугой Лессепса было заключение выгодной почтовой конвенции с Испанией, – конвенции, о которой до него без успеха хлопотали целых семьдесят лет. Говоря же вообще, он обнаружил в Испании удивительную способность ладить с партиями самых противоположных стремлений. Вот почему его послали распутывать такой гордиев узел, как дружественное вмешательство французов в дела итальянцев.

Глава II. Миссия в Рим

Италия в 1849 году. – Положение, занятое Францией. – Победа австрийцев при Новаре. – Речь Одилона Барро в палате. – Ответ парламентской комиссии. – Кредит на экспедицию. – Французы в Чивитавеккье. – Декларация французского корпуса. – Адрес муниципалитета. – Отношение к французам римского собрания. – Протест из Рима. – Прокламация Удино. – Осадное положение в Чивитавеккье. – Прокламация префекта. – Нападение французов на Рим. – Неудача. – Буря во французской палате. – Назначение Лессепса. – Приезд его в Рим. – Перемирие. – Первый проект соглашения. – Новая редакция проекта. – Начало недоразумений с Удино. – Декларация Лессепса римским властям. – Удино готовится к осаде. – Новые хлопоты Лессепса о примирении. – Декларация Удино. – Отозвание Лессепса. – Отношение к нему французского правительствапо возвращении из Рима. – Лессепс как политик

Положение Апеннинского полуострова в 1849 году было такое: с севера победоносно наступали австрийцы, папа бежал в Гаэту, в Папской области провозглашена республика, которой грозил с юга Неаполь. Эти события живейшим образом затронули Францию. Еще в то время, когда австрийская армия грозила границам Пьемонта, Национальное собрание, пользуясь своим правом, пригласило министерство принять какое-нибудь решение и, между прочим, уполномочило его, если оно признает это в интересах Франции, занять временно какой-нибудь пункт итальянского полуострова. Вскоре после этого пришло известие о поражении пьемонтской армии в битве при Новаре. Необходимость вмешательства в итальянские дела становилась очевидной, и потому на заседании 16 апреля 1849 года президент совета Одилон Барро испросил кредит в миллион двести тысяч франков на три месяца для покрытия расходов экспедиции.

“Австрия, – сказал президент, – пользуется плодами своей победы и по праву сильного может завладеть государствами, более или менее заинтересованными в войне между ней и Сардинией. Впечатление этих событий ощущается в Центральной Италии. Имеющиеся у нас сведения говорят о серьезном кризисе в римских провинциях. Франция не может остаться равнодушной к этому. Покровительство нашим соотечественникам, забота о поддержке нашего влияния в Италии, желание обеспечить римскому населению хорошее правительство, основанное на либеральных учреждениях, – все это заставляет нас воспользоваться полномочием, которое вы возложили на нас… Мы позволяем себе утверждать, что из факта нашего вмешательства проистекут действительные гарантии и для интересов нашей страны, и для дела истинной свободы”.

Еще определеннее выразился докладчик комиссии, изучавшей вопрос о вмешательстве Франции.

“Из объяснений, – сказал он, – данных господином президентом совета и министром иностранных дел (Друэном де Люисом), становится очевидно, что правительство не желает навязывать Франции роль разрушительницы существующей в настоящее время Римской республики… Дочь народной революции, Французская республика не могла бы, не опасаясь унижения, способствовать подчинению независимой национальности. Но так как Пьемонт пал и императорская армия угрожает Тоскане и Романье, в силу права войны и привилегии победителя, и так как вследствие этого может иметь место самая жестокая реакция, то Франции необходимо, дабы не отказаться от своих принципов, водрузить свое знамя в Италии, чтобы под ним уважались права человечества и хотя бы отчасти была спасена свобода. Комиссия поняла, что, возлагая на исполнительную власть право занять часть Италии, которой теперь угрожают, вы ей поручите положить предел притязаниям Австрии и своим вмешательством, при поддержке силы нашего оружия, окончить раздоры, которые еще угнетают полуостров и которые наш интерес и наш долг повелевают разрешить наиболее благоприятным образом для развития демократических учреждений”.

Президент совета соглашался с этим заключением комиссии. Таким образом, дело шло не о разрушении Римской республики, а лишь о защите ее от натиска реакции в лице Австрии. Именно так поняло намерения правительства Национальное собрание, и потому кредит на экспедицию был вотирован.

Во исполнение этих намерений решили занять город Чивитавеккья и послали туда экспедиционный корпус под начальством генерала Удино. Сутками раньше туда же уехали французские уполномоченные, чтобы подготовить почву для оккупации и объясниться с префектом Чивитавеккьи. После переговоров и некоторых затруднений они решили издать прокламацию к римскому населению и в ней разъяснить истинные стремления Франции.

“Правительство Французской республики, – говорилось в этой прокламации, – постоянно одушевленное духом свободы, объявляет, что будет уважать желания большинства римского населения и вступает на его территорию в качестве друга, дабы поддержать свое законное влияние. Оно решило, кроме того, не навязывать этим народностям никакой формы правления, которая не будет избрана этими народностями. Что касается управления Чивитавеккьей, то оно будет сохранено со всеми его атрибутами, а французское правительство покроет все издержки, вызванные экспедиционным корпусом”.