Эфир

Я вздохнула, поправила сползающую с плеча мужскую футболку с логотипом какой-то рок-группы (чёрт знает, откуда она взялась в моём шкафу), и провела пальцем по экрану, натянув на лицо дежурную улыбку — ту, что предназначалась только для друзей.

— Привет, незнакомец, — пробормотала я, стараясь, чтобы выпитое вино не слишком сильно сказывалось на дикции.

На экране возникло знакомое лицо Алекса. Тёмно-каштановые кудри, как всегда, в беспорядке, на волосах поблёскивали хлопья снега. Чёрт, этот засранец уже вернулся в кампус и даже не удосужился написать.

— Мне не нравится твоё лицо, — выдал он вместо приветствия.

Я показала ему средний палец прямо в камеру.

— Мне твоё тоже не всегда нравится, но я молчу, — съязвила я и отпила вина.

На экране размытыми огнями маячили викторианские таунхаусы. Алекс усмехнулся, но в его глазах блеснуло что-то, от чего я мгновенно напряглась. Я поставила бокал на столик, выпрямилась и вгляделась в экран. Алекс выглядел измотанным: под глазами залегли тёмные круги, как у человека, который не спал несколько суток.

— Ты где? — спросила я мягче.

Он повёл плечом, оглядываясь.

— Где-то между Уильямсбургом и мужским общежитием, — пробормотал он. — Вышел проветрить голову. Прости, что не позвонил раньше. Ты сильно занята?

Я покачала головой и поставила сериал на паузу.

— Вызывай Uber, — отрезала я. — И езжай ко мне, пока я не купила билет до Калифорнии, чтобы выбить всё дерьмо из этой сучки.

— Я… — он вздохнул и свободной рукой провёл по лицу. — Чёрт, Мэдс, я не знаю, что делать. Не хочу сваливать на тебя свои проблемы, но мне больше некому позвонить. Тео не отвечает, а к парням из братства возвращаться не хочется. Я только прилетел и… мне кажется, будто я падаю. Зацепился за выступ скалы, и теперь не знаю: спасёт меня кто-то или я сорвусь.

Алекс всегда был чертовски драматичным. Иногда его метафоры казались чересчур возвышенными для парня, играющего в американский футбол на позиции защитника, но сейчас я его понимала. Я чувствовала себя точно так же. Только у меня отняли стажировку мечты, а моему лучшему другу в очередной раз разбили сердце. Мои проблемы подождут.

— Именно поэтому ты сейчас сядешь в машину и доедешь до Уильямсбурга. А я достану остатки вина, закажу пиццу в том местечке на углу, и мы вместе переживём эту ночь. — Я улыбнулась и подмигнула ему в экран: — Прикрепим лицо Брук к моей доске для дартса, будем пить и кидать в неё дротики.

Алекс издал смешок, покачав головой.

— Я знал, что на тебя можно рассчитывать, Миллер, — тихо сказал он.

— Всегда, милый, — я послала ему воздушный поцелуй и поднялась на ноги, слегка пошатываясь. — Я отличный психотерапевт и, к счастью для тебя, не беру пятьсот долларов за час.

Я поплелась на кухню проверить, осталось ли там хоть что-то, кроме арахисового масла и пачки крекеров. Лучший способ успокоить Алекса — накормить его и постараться мыслить здраво. Если Тео всегда оставался спокойным и мало что принимал на свой счёт, то Алекс разыгрывал в голове такие трагичные сценарии, что становилось страшно. Он мог превратить в тревожника даже дерево, одиноко стоящее в пустыне. Поэтому кто-то из нас двоих должен был сохранять холодную голову. Может, Ашер и считал меня ненормальной и эгоистичной стервой, но лишь потому, что ни разу не попытался узнать меня получше. К сожалению, это удавалось далеко не всем.

В какой-то степени именно поэтому я дружила в основном с парнями — с ними проще, надёжнее. Никаких драм и интриг. Клео стала исключением. Она просто ворвалась в мою жизнь, когда я переехала в этот дом по соседству с её сестринством, и уютно там устроилась — даже несмотря на моё сопротивление. Но, как бы стервозно это ни звучало, по Клео я скучала не так сильно, как по Алексу или Тео.

— Спасибо, Мэдс.

— Не благодари, тащи свою задницу ко мне. Я жду.

Я сбросила вызов, не дождавшись ответа, и на секунду присела на барный стул, чтобы перевести дыхание. В воздухе витал запах крепкого, давно остывшего кофе из Starbucks — я купила его сразу после радио, — и едва уловимый аромат чистящих средств. Пытаясь отвлечься от бесконечного потока мыслей, я начистила кухню до блеска. Не помогло. Внутри я чувствовала себя выжженной дотла. Мне отчаянно хотелось хотя бы десятиминутной передышки, но в этом мире выбор невелик: либо бежишь, либо тебя смывает течением. И меня потихоньку уносило всё дальше. Всё шло наперекосяк.

Мама всегда ворчала, что я держу в себе столько, что однажды это может разорвать меня на части. Она сравнивала меня с ветхой дамбой на окраине округа — той, что годами трещит под напором весенних паводков, пока службы делают вид, что всё под контролем. Но со временем — от бесконечных штормов, износа конструкций и внешнего давления — бетон не выдерживает. Тогда вода обрушивается вниз, сметая всё на своём пути. Я до смерти боялась стать этой дамбой. Поэтому я не позволяла себе роскоши расслабиться. Ни в учёбе, ни в отношениях. Мой перфекционизм был моей бронёй и моим проклятием одновременно.

Может, поэтому между нами с Кингсли никогда не было ничего, кроме холодного, искрящегося электричеством соперничества? Каждый раз, когда я решалась сделать шаг навстречу, вмешивались обстоятельства. Проклятые три года. С той самой ночи я училась отсекать любые эмоции. В конце концов, для него я была просто девчонкой, которая вечно путается под ногами, а не той, кто готова была на всё ради крохи его внимания.

Я убеждала себя, что ненавижу его. Это было жизненно необходимо для выживания. Но каждый раз, когда мы сталкивались лбами в коридорах школы, университета или на парковке, моё сердце предательски сбивалось с ритма, ликуя при одной только мысли о близости.

Пальцы сами потянулись к телефону. Я открыла галерею, пролистала папки и остановилась на альбоме «Выпускной». Сердце пропустило удар. Единственное фото, которое я бережно переносила с телефона на телефон: размытый кадр, сделанный на айфон в его старом пикапе. Мы смеёмся, прижавшись друг к другу.

Я помню тот момент. Он посмотрел на экран, потом на меня и сказал:

— Никогда не замечал, насколько ты красивая, Миллер.

Тогда я решила, что он издевается, и по привычке начала огрызаться:

— Очень жаль, Кингсли, что ты понял это так поздно, твой поезд уже…

Но он не дал мне договорить, накрыв мой рот самым глубоким, самым отчаянным поцелуем в моей жизни.

Тогда во мне расцвела надежда, что я ему небезразлична. Что он влюблён в меня так же сильно, как я в него. Я позволила ему стать моим первым. И как бы я потом ни твердила себе, что это была ошибка, — та ночь была потрясающей. Неуклюжей, но потрясающей. Пока в какой-то момент Ашер не прохрипел:

— Ты была в моём списке, Миллер.

Он вёл список девушек, с которыми хотел переспать. И я, чёрт возьми, оказалась лишь очередной галочкой, а не тем, на что наивно надеялась. Вот почему я спрятала боль как можно глубже, похлопала его по плечу, поблагодарила и ушла.

Я не возвращалась к этим воспоминаниям годами, пока нас снова не заперли в тесной будке радиостанции. Я была бессильна перед Ашером Кингсли. И лучший способ защитить себя — изводить его.

Телефон снова завибрировал на столе, вырывая из оцепенения. Я застонала. Уведомление из группового чата «Служба поддержки влюбленных». Неужели даже в такой вечер кто-то ждёт от меня самых отвратительных советов, которые только может придумать человечество?

Я открыла сообщение, надеясь увидеть очередное нытьё Даллас. Но вместо текста на экране высветилось селфи из «The Levee».

«The Levee» — бар в центре Бруклина, где сегодня проходила самая идиотская вечеринка года: «Случайные свидания в День святого Валентина».

Моё сердце вновь пропустило удар, а затем болезненно сжалось. На снимке был Ашер. Он улыбался так искренне и широко, как не улыбался мне никогда, приобнимая за плечи какую-то девицу с идеальными локонами и самым миловидным лицом на свете.

Убейте меня. День официально пробил дно.

Примечания