Любовь и выборы

– Ну Сереж, ну пожалуйста, хоть намекни.

– Нет, лапуля, сказал сюрприз, значит сюрприз. Договорились? С меня необычный подарок, а с тебя полное погружение в языковую среду сроком на все лето. И чтобы паинькой там была, отличницей. Даже русскую симку из твоего телефона сдашь мне на хранение. Договорились?

– Это еще зачем?

– Чтобы никаких контактов с родными просторами. Полное погружение. Никаких русских друзей и подружек. Кстати, для твоих родителей надо придумать какую-нибудь легенду, чтобы летом тебя не разыскивали. Пусть спокойно сидят у себя в Вол очках.

– В Верхних Волочках, – строго поправила Людмила. – Да не волнуйся ты так, я уже все придумала, а то достали своими письмами. Прикинь, на бумаге мне пишут, как доисторические неандертальцы.

– И что ты им сказала?

– Что уезжаю на все лето в Арктику.

– Зачем?

– Чтобы волонтером работать.

– В Арктике?

– Ну да. Там пингвины падают, когда вертолет садится. Их воздухом опрокидывает.

– Допустим. А ты тут при чем?

– Я буду пингвинов поднимать. Волонтеры же всем помогают.

Губернатор закашлялся.

– Как тебе идея? – требовательно спросила Людочка.

– Лапуля, прекрасно, у меня нет слов. Только пингвины не в Арктике, а в Антарктиде живут.

– Какая разница?

– Да никакой, просто уточнил. Главное, что в Англии тебе будет намного комфортнее, чем в Арктике и в Антарктиде, вместе взятых. Это элитное учебное заведение: язык, конный спорт, гольф… Возьмем тебе в Англии новую симку и будем созваниваться. Я для тебя останусь единственным мужчиной, говорящим по-русски.

– А не по-русски?

– Лапуля, не дразни… Веди себя прилично, не позорь родину. – И он довольно рассмеялся собственной шутке.

– Хорошо, – заворковала Людочка, – стану ходить как паинька. В белых носочках, в коротеньком платьице в шотландскую клетку и без трусиков.

В голосе появились хрипотца и низкие интимные нотки:

– Это чтобы ничего себе не натирать и не отвлекаться от занятий. Да, любимый?

Сергей Палыч нервно сглотнул набежавшую слюну и сжал трубку. Все-таки умела эта бестия взять такую ноту в их разговоре, что его бросало в какой-то первозданный, подростковый жар. Он так ясно представил ее ноги, вызывающе длинные и ровные, едва прикрытые сверху шотландской клеткой, что закралась предательская мыслишка: «А может, пошел к черту этот горсовет? Плюнуть на все, взять яхту и разложить эти ноги прямо на палубе вместо мачт… И пусть ветер поднимает ее юбку, а под ней чтоб ничего не было…» Но он взял себя в руки, вытер пот со лба и тихо сказал:

– Значит, договорились. Чтоб духу твоего все лето тут не было!

Людочка хихикнула, поняв, что пережил губернатор в эти секунды, и перешла на английский:

– Бай-бай.

– Чао, – не подкачал губернатор.

Повесив трубку, он открыл ежедневник и поставил галочку напротив корявой надписи «Отправить на лето». Он избегал писать имена, свято соблюдая конспирацию даже в собственном ежедневнике. Это было на уровне привычки. Никаких имен и прочих персональных данных. Дело в том, что Сергей Палыч Чернышев был женат и не собирался разводиться.

Впрочем, конспирации особой не было. О его связи с молоденькой Людочкой, она же «Мисс Красота» вверенной ему области, знали все, кто этим интересовался. И в первую очередь его жена. Но она мудро делала вид, что это ее не касается. И была, конечно, права.

Сергей Палыч исправно заботился о ней и семейном бюджете. Супруга губернатора справедливо рассудила, что лучше неверный муж, чем гордое одиночество. Конечно, нормы нравственности, морали и прочего, о чем написаны книжки и сняты фильмы, предписывали другое к тому отношение. Но это все для обычных людей, а ее муж был человеком особенным, ставшим губернатором в сорок с небольшим. Много таких на всю страну? По пальцам можно пересчитать.

Этот факт давно приучил Ирину, жену губернатора, разделять жизненные принципы на те, которые применимы к обычным людям, и те, что служат избранным. Ирина давно для себя решила, что раз по воле случая некоторые люди выделяются из серой массы, то и судить их надо не по законам большинства. Раз судьбе угодно, что ее муж стал главным человеком в области, то и не следует равнять его с остальными во всех прочих отношениях. «Кесарю – кесарево», – повторяла она, засыпая одна в постели, когда муж звонил сообщить, что очередное заседание продлится до утра. «Предупреждает», – удовлетворенно отмечала Ирина, видя в этом подтверждение того, что муж соблюдает некие правила игры. Она понимала: пока эти правила работают, он не отважится на вероломный развод. Это уже беспредел, а беспредельщиком муж никогда не был.

Сергей же Палыч привык видеть в жене подобие калькулятора, который способен на две операции: умножать проблемы и делить имущество. Помня об этом, он избегал конфликтов в семье. А за ее пределами не отказывал себе в небольших удовольствиях.

Людочка была очередной попыткой взбодриться, сбросить с себя груз проблем, которые каменной плитой лежали на губернаторе. Сидя на совещаниях, Сергей Палыч иногда впадал в истерику от мысли, что жизнь проходит вот так – пошло и бездарно. Он знал, что подчиненные сдадут его при первой возможности, что народ смеется над ним на своих убогих кухнях. В своей работе он не видел смысла, потому что эти неблагодарные людишки, сколько для них ни делай, как ни старайся, все равно побегут на площадь кричать «Долой!» при первых признаках очередной политической оттепели. В таких обстоятельствах оставаться примерным семьянином он считал чрезмерной жертвой.

Те пассии, что были до Людочки, сверкали ярко и недолго, как бенгальские огни. От них ничего не оставалось, кроме ущерба его банковскому счету. Даже воспоминания о них были какие-то серые, невзрачные, как обугленные железные стерженьки от сгоревших бенгальских свечей.

Но эта студентка, пришедшая в областную администрацию на практику, зацепила Сергея Палыча. Она была какой-то утрированной, законченной стервой. Сергей не любил законспирированных стерв: в них был подвох, как будто его держат за дурака, пряча свою низменную сущность. Людочка ничего не прятала, и в этом заключались ее неотразимая прелесть и наивная доверчивость. Она напоминала девочку из японских мультиков – с огромными глазами, которые превращались в щелочки, когда она смеялась. И одевалась она как в мультиках – радикальное мини и высокие гольфы.

Когда она в таком виде пришла на практику в юридический отдел, вся областная администрация – от заместителя по внутренней политике до начальника охраны – нашла повод зайти к юристам.

Сергею Палычу настучала на странную практикантку секретарша, которую он взял на работу, чтобы избежать сплетен. Таисия Викторовна была не то чтобы пожилой, но явно пожившей на белом свете. На ней даже новые вещи из приличного бутика смотрелись как ретро, привет из бабушкиного сундука. Поджав губы, отчего морщинки стали глубже и резче, Таисия Викторовна поделилась новостью: дескать, это не ее дело, но как честная женщина она не может молчать. Дальше было что-то про дресс-код, про нравственность и деловую этику. Ну и про молодое поколение, к которому она уже давно не принадлежала.

Сергей Палыч сухо поблагодарил секретаршу за бдительность и отправился в юридический отдел. Ему хотелось размяться. Проходя по коридорам, застеленным бордовыми ковровыми дорожками, он загадал. Если у девки кривые ноги, выгонит к чертовой матери, пусть в мэрии практику проходит, тут все-таки областная администрация. Надо планку держать. А если ноги надлежащего качества, то выгонит секретаршу. За неумение ценить прекрасное. Да и просто надоела.

Он зашел в юридический отдел и еле сдержал смех. В прежде просторной комнате было откровенно тесно. Мужчины, представители всех отделов и департаментов областной администрации, обратившись к нему спиной, отчаянно жестикулировали, помогая смешной девочке в гольфах и коротенькой юбочке вешать картину.

– Выше возьми, а теперь чуть правее.

– Смести влево и повыше, повыше.

– Может, ей на стул встать? – предложил главбух.

На картине был изображен олимпийский мишка, тот самый, что в 1980 году изумил мир своей антиспортивной фигурой. Сергей Палыч помнил эту картину. Ею подпирали дверцу шкафа в отделе пропаганды. Там работали отъявленные охламоны, умеющие только языком трепать. На починку шкафа у них не хватало ни собственного умения, ни организаторских способностей. Долгие годы картину приставляли к дверце и вдруг нашли ей другое применение. В процессе примерки картины к стене юбочка девушки задиралась до совсем соблазнительных высот.

Сергей Палыч кашлянул. Народ оглянулся и замер. Кажется, ему обрадовалась только эта странная девочка:

– Ой, я вас узнала. Вы губернатор? Сергей Павлович Чернышев? Раз вы тут главный, то давайте уже что-то решать с этой картиной, у меня руки затекли ее держать.

Потом она оценивающе посмотрела на губернатора, выдержала паузу и как-то по-особому, словно адресуя только ему, сказала:

– Я могу и на стул встать, если надо.

Народ начал тихо просачиваться на выход. В своих преимущественно серых пиджаках они напоминали волчью стаю. А закон стаи гласит: пришел вожак, и добычей распоряжается только он.

Сергей Палыч сначала думал, что перед ним очередная бенгальская свеча. Погорит ярко и недолго и погаснет. Но оказалось, что Людочка способна на большее. Отношения с ней затягивались, он привык к ее капризному тону, к ее игре в большого ребенка. Ему нравилось обыгрывать это в сексуальных фантазиях, которые роились в его голове, пока он сидел на совещаниях, а потом реализовывать их в комнате отдыха, укромно притулившейся в конце его кабинета. Людочка обожала, когда ее наказывали шлепками за плохие отметки по поведению.

Вместо бенгальского огня он получил бикфордов шнур, который угрожающе шипел, приближая неминуемый взрыв. Людочка была динамитом, и губернатор это понимал, но не мог отказаться от нее, оттягивал финал их истории. Он надеялся, что шнур будет гореть дольше, чем продлится его страсть. И он всегда успеет потушить тлеющий огонек на конце похожего на змею шнура. Сергей Палыч не служил в армии и имел гуманитарное, историческое, образование, поэтому он не знал, что однажды зажженный бикфордов шнур горит даже в воде.

На прошлый день рождения он подарил Людочке титул «Мисс Зауралья». Правда, замахивался на «Мисс России», но цены там были ломовые, Сергей плюнул и ограничился областным уровнем.

Надвигался новый день рождения. И эта особенная девушка требовала нестандартного подарка. Ограничиться бриллиантами он не мог. Это как-то буднично. Кольца и сережки дарились просто так, от широты душевной, по поводу хорошего настроения. Бриллианты были рутиной, хоть и с множеством нулей. А день рождения требовал особого жеста. Широкого, как территория вверенной ему области. Такого, на что неспособны все эти бизнесмены, которых он считал просто богатыми плебеями. Настоящими аристократами были только люди, облеченные властью. И вообще, состязаться с бизнесменами в толщине кошелька ему казалось неправильным, несолидным, что ли. Кошелек у него тоже не из худеньких, но он губернатор – почувствуйте разницу. Его подарок должен быть особенным, удивительным и таким, на какой ни один из этих богатых ушлепков неспособен. Кишка тонка! А он, Сергей Палыч, может. Он многое может, он тут главный, над ним только президент. Ну и Бог, конечно, но это спорно.

Секретаршу Таисию Викторовну он в тот же день уволил, потому что он мужик и слово, данное себе, всегда держит. Это же не обещания избирателям, даже сравнивать смешно.

Лев Михайлович решил перекусить в самолете, чтобы сэкономить время в пункте назначения. Как любой нормальный человек, он не любил еду в корытце из фольги, которое всегда было таким горячим, будто подогревалось в мартеновской печи. И есть, как барышни Смольного, прижав локти к ребрам, он тоже не привык. Но с этого момента его удовольствия отступали на второй и даже на десятый план, отныне все было подчинено производственной целесообразности. Он экономил время, поэтому стоило поесть в самолете.

Из аэропорта он решил сразу поехать в областную администрацию. Как раз с учетом разницы во времени получалось, что к концу рабочего дня. К этому часу губернатор утомится рулить областью, убедится в том, что его окружают бездари и лодыри, и тут войдет Лев Михайлович, весь в белом. И его креативно блестящие глаза на контрасте добавят ему немало очков. При удачном стечении обстоятельств воображаемые очки конвертируются во вполне реальные нули на банковском счете. Ради этого можно было согласиться на предложение стюардессы: