Букринский плацдарм, или Вычеркнутые из списка живых
- -
- 100%
- +
Так и возникла у Марка Кирилловича семья, и он смог жениться на своей любимой.
***
К концу двадцатых годов семья Неустроевых поднапряглась и смогла выкупить домик по Красноармейской, Лида, а затем и Георгий пошли в школу, и оба они стали ходить в Первую имени Чернышевского, которая тогда считалась одной из лучших в городе. Она была основана ещё в 1895 году, как Первое женское начальное училище в Семипалатинске, а в конце 20-х годов прошлого века это училище преобразовали в семилетку. В 1928 году этой школе присвоили имя писателя революционера Чернышевского. В то время она уже считалась одной из лучших не только в городе, но и во всём Казахстане. Лида в неё пошла учиться в 1931 году, а Георгий в 1932-м. Оба они учились на хорошо и отлично, и их обоих хвалили преподаватели. Особенно они отмечали разносторонние способности Георгия. Он был успешен практически по всем предметам. В нём души не чаяли учителя по труду и рисованию, и по русскому языку и литературе. Со своим светлым вьющимся чубом и голубыми глазами Георгий всё больше походил на молодого Есенина. В классе к нему и кличка приклеилась соответствующая. А прицепилась она к нему после того, как он стал регулярно оформлять школьные стенгазеты и нередко в них помещал некоторые стихи любимого поэта.
***
Где-то с середины седьмого класса на Георгия вдруг начали засматриваться девочки. Это были девочки как из его класса, так и одна из подружек сестры, которую звали Марией.
Маша была старше Георгия на полгода, но это была яркая, чернобровая брюнетка из важной семьи: отец её являлся директором Арматурного завода, на котором работал слесарем отец Георгия и Лиды, а мама занимала должность главврача в городском роддоме. Они жили несравненно лучше семьи Неустроевых (кстати, их дом с полуколоннами до революции принадлежал именно купцам Чудиновым, родителям Катерины, мамы Георгия и Лиды), но родители Маши оказались демократичными и смотрели доброжелательно на дружбу их единственной дочки с сестрой и братом Неустроевых. Однако через год эта семья переехала на Дальний Восток, так, как отца Маши перевели директорствовать в Комсомольск-на-Амуре, и дружба ребят сошла на нет. И тут у Георгия появилось новое увлечение, первая его настоящая юношеская влюблённость.
И это чувство оставило в нём очень глубокий след.
***
Его одноклассницу Таню, как лучшую ученицу и прекрасного знатока литературы, назначили не только старостой, но и редактором школьной стенгазеты, а к ней прикрепили в помощники Георгия, умевшего лучше всех рисовать. Они стали встречаться вне занятий, и постепенно их дружба переросла в нечто большее, так как они признались друг другу в своих чувствах. Таня была образцовой комсомолкой, но они по инициативе Тани уже целовались. Их особые отношения в классе заметили и ребят начали дразнить «женихом и невестой». Георгий дважды из-за этого даже дрался, но так и не смог ничего поделать, кличка к ним приклеилась намертво.
К выпускному все уже считали, что они сразу же по совершеннолетию поженятся. И, быть может, так бы и случилось, но шла война и Таня, закончив курсы санинструкторов, собиралась отправиться на фронт, однако ещё находясь в тылу погибла. О том, как это произошло, я расскажу обязательно, но немного позже. О гибели Тани Георгий узнал перед тем, как должен был сам покинуть Семипалатинск. Он тоже, как и Таня, пошёл добровольцем на фронт. И сестра его хотела поступить также, но Марк Кириллович тут резко воспротивился. Он отговорил Лиду от этого шага, ведь в сорок втором умерла его любимая Катенька, и Марк Кириллович очень тяжело переживал её потерю. Он слёг и два месяца находился между жизнью и смертью. Лида просто побоялась в таком состоянии оставлять отца одного.
***
Только после Нового года, к концу января 1943 года, Марк Кириллович кое-как оклемался и вроде бы пошёл на поправку, и теперь Лида с отцом постоянно ждали весточек от Георгия. И зная об их ожидании, младший сержант Неустроев старался почаще писать домой, чтобы его родные, его отец и сестрёнка Лидушка, за него не сильно переживали. В своих письмах с фронта Георгий многое не договаривал. Если бы он писал всё так как есть, то тогда бы заставил своих самых близких людей ещё больше за него бояться, но Георгий их щадил.
Младший сержант собрался с мыслями и продолжил письмо. «… дорогая Лидушка, тут недавно мы останавливались в украинской деревне. И в ней я повстречался с очень хорошей девушкой… – Георгий замер и стал обдумывать, а стоит ли ему писать об этой встрече, и о девчушке, которая ему так приглянулась и сразу запала в сердце, но, наконец, он решил, что это как раз и стоит сделать. Георгию надо было с кем-то поделиться своими переживаниями, а кому, как не самому близкому и дорогому человеку, его любимой сестрёнке, об этом рассказать? И Георгий продолжил: – Дорогая Лидушка, моя родная сестричка, ты не представляешь, какая это замечательная девушка! Мы виделись с ней всего ничего, меньше суток, но так бывает: я почувствовал сразу, что мы очень близкие с ней люди. Близкие по духу. Да, она немного забавная, особенно когда говорит на своём украинском наречии, которое не совсем понятно мне, она тараторит на нём, как заводная, и я не всегда могу разобрать о чём же она говорит, но какая же она… – Георгий опять запнулся и не знал, как закончить фразу, и только через минуту нашёл подходящее слово, – она, Лидушка, такая, как и ты. Мы с ней друг друга понимаем с полуслова, мы думаем с ней одинаково, и нам друг с другом хорошо. Так получилось, что на моих руках умер её раненный отец-артиллерист, и я теперь хочу взять всю ответственность за неё на себя. А ведь ей всего-то шестнадцать лет! Вот закончится война, и я вернусь в её деревню и заберу её с собой в наш Семипалатинск. Её зовут Наталкой, то есть Наташей. Я уверен, Лидушка, что вы с ней подружитесь». Георгий хотел ещё кое-что дописать, но тут в их сторону начала стрелять артиллерия противника. Канонада резко усилилась. Уже было семь утра. В небе вновь появились «мессеры».
– Во-о-о-оздух! – истошно завопил комроты Юрик Шестопалов.
В небе и вправду появились несколько чёрных точек. Они приближались, и всё отчетливее вырисовывались контуры «мессеров». С включенными сиренами «мессеры» начали пикировать на окопы. И вскоре самолёты противника в наглую стали утюжить наши позиции. Немцы знали, что у наших на этом участке Букринского плацдарма не было ни зениток, ни крупнокалиберных пулемётов, и потому вели себя уж очень самоуверенно и ничего не опасались. К артиллерийским выстрелам добавились бомбы, посыпавшиеся с неба.
И на земле наступил сущий ад.
Глава шестая
Истребители «Мессершмитты BF-109» стали своеобразным символом «Люфтваффе» и всего немецкого милитаризма в пору его наивысшего могущества. Только советских штурмовиков «Ил-2» было выпущено в предвоенные и военные годы больше, чем «мессеров сто девятых». Они составляли основу гитлеровской военной авиации в Польскую, во Французскую и в начале Восточной кампании, и во время военных действий просто терзали противника.
Имея неплохие по тем временам технические показатели, юркие и манёвренные, с поршневыми достаточно мощными двигателями, они как рой ос налетали на живую силу врага и каждый «мессер» её расстреливал с малой высоты из своих двух или трёх 92-х миллиметровых пулемётов. К эскадрилье «мессеров» вскоре подключились и «Фокке-Вульфы Fw 190», тоже верткие истребители, наносившие серьёзный урон нашей пехоте. Бойцы залегли на дно окопов и не могли носа высунуть наружу, потому что над их головами на бреющем полёте с включенными сиренами проносились буквально в паре десятков метров вражеские самолеты, стрелявшие по площадям.
Затем посыпались авиабомбы.
– Проклятые «мессеры», они сейчас дожмут нас и сотрут в пыль, – зло процедил Клыч, лежавший чуть ли не в притык с Георгием.
– Ну а где же наши?! Почему всегда они запаздывают, мать их в качель?! Куда подевались? Вечно пока фрицы не отстреляются, наши не показываются … – раздражённо высказался один из бойцов их роты.
Кто-то рядом вскрикнул.
– Мишка, не ранили?! – окликнул дружка младший сержант.
– Гоша, со мной всё в порядке! – откликнулся рядовой Михаил Скоробогатов.
– Это я, шайтан их побери… – произнес с другого края окопа ефрейтор Жангали Темиров.
– Что, ранен?! – тревожно переспросил младший сержант.
– Маленько... чиркнуло…
– Куда попало?
– Да по плечу. Что б их, сволочей!
– Помочь?
– Не надо! Сам себя перевяжу. Левое плечо задели. Но сейчас кровь остановлю! Я уже достал бинты и перевязываюсь.
– Может, как всё уляжется, тебе в тыл отправиться?
– Ещё чего! – возразил Жангали. – Я же говорю, что только чиркнуло, да ещё всего лишь по плечу. На мне всё заживает быстро, как на собаке! Я ещё смогу и в рукопашной фрицам зубы пересчитать! Останусь здесь! Нас и так ведь мало.
– Ну-у, смотри, Жангали.
Не успел Георгий переговорить с земляком, как их вновь сверху накрыли вражеские истребители. Теперь они сильно не прижимались к земле, а пойдя на пятый заход стали засыпать наши окопы бомбами. То тут, то там земля вздыбливалась, стонала, ходила ходуном, и клочья её вместе со смертоносными осколками разлетались в разные стороны. Один из таких небольших осколков попал Георгию в сапог и отсёк край каблука.
«Везунчик, – подумал про себя Георгий, – на несколько сантиметров бы выше пролетел, и посекло бы всю стопу». И тут же следующий взрыв оглушил Георгия. Бомба легла буквально в пяти-шести метрах от него, и Георгия всего засыпало землёй.
Когда он пришёл в себя, то ничего уже не слышал. Вокруг было темно, какой-то сплошной мрак, и он ничего не ощущал. А ещё было трудно дышать, и в рот набилась земля. Перед его мысленным взором прошли уже ушедшая мама, отец и сестрёнка. На мгновение из мрака проступил и облик Наталки. Только чуть погодя он почувствовал, что кто-то его откапывал. Это оказались Жангали и Михаил.
– Ну что, земляк, не напугался?! – Георгий только по губам ефрейтора понял, что тот ему говорил.
В ушах Георгия звенело, но больше он ничего не мог расслышать. Друзья осмотрели его и успокоились, поняв, что младший сержант не ранен, а получил лишь только контузию. Его перевернули на бок и помогли ему выплюнуть землю, и затем дали напиться из фляги. Впрочем, контузия у Георгия оказалась небольшая, и уже через несколько минут слух к нему стал постепенно возвращаться.
«Мессеры» и «Фоке-Вульфы» сдуло как ветром, и позиции наших на Букринском плацдарме стала обстреливать немецкая артиллерия. Немцы били методично и по наводке. Обстрел их длился, может, минут двадцать пять, а может тридцать, но это время длилось бесконечно. Вокруг был по-прежнему ад. Земля была безжалостно разворочена и покрылась ранами-воронками от взрывов. И этот неописуемый грохот казалось не прекратится никогда. Но внезапно всё закончилось, и наступила просто оглушающая тишина.
– Фрицы пошли в атаку! – остервенело закричал комроты Шестопалов. – Приготовьтесь к бою!
Вдали показались немецкие танки. Это были средние. «Пантеры». Их было четырнадцать штук. Что-то около танковой роты. «Пантеры» двигались не спеша, урча моторами. Их поддерживала пехота, которая двигалась чуть позади.
– Ну что, братцы, – хмурясь, произнёс Дмитрий Клыч, – попёрли, гады! Наше вам с кисточкой сейчас будет! – Клыч вытащил из-под ремня несколько противотанковых гранат и положил их рядом с собой, проверил автомат и передёрнул затвор у винтовки, которую тоже положил рядом на бруствер.
Михаил вытащил станковый пулемёт. Тут появился комроты Юрик.
– Братцы, стреляем по моей команде! Понятно? По моей команде! Не торопитесь!
– Чего уж не понять… – криво усмехнулся Армен Шафаров.
Рядом с ним находившийся Жангали, который уже остановил кровь, тоже вытащил парочку гранат. Георгий более-менее уже отошёл от контузии. Он выплюнул из-за рта последние комья земли, натужно откашлялся, прочищая легкие, и вновь с жадностью отпил из фляги воды и вытер губы. Сощурившись, Георгий попытался на глаз определить количество наступающих фрицев.
Его опередил Клыч:
– Наверное, две роты на нас сейчас прут, – заметил он. - Я в этом деле глазастый...Сразу безошибочно определяю…
– Ну, да. Никак не меньше! – откликнулся Жангали.
Темиров приготовил на всякий случай штык. Он мастерски им орудовал и даже обучал штыковым приёмам остальных бойцов из их роты.
Похоже, действительно фрицев было двести с лишним человек. А в роте у Шестопалова сейчас в строю находилось только треть штатного состава.
– Ничего, братцы, как-нибудь да прорвёмся! – Клыч от волнения вдруг перешёл на более близкую ему мову : – Я бив и битиму гнид! (Я бил и буду бить гнид! – прим. авт.) Положу цю сволоту ще до ситы! (достаточно, – прим. авт.) Они повбивали стольки моих ридних, що у мене ще должок не закрит! – И Клыч улёгся на бруствер и выставил автомат.
Вновь появился младший лейтенант Шестопалов. Он, пригибаясь, обходил окопы и повторял:
– Бра-атцы, отсекаем от танков пехоту! Когда фрицы сблизятся с нами метров на двести, только тогда и начинаем стрелять! Огонь открывать только по моей команде!
Георгий проводил взглядом младшего лейтенанта. Юрик был чуть старше Георгия. Долговязый и с пальцами как у пианиста, тонкими, длинными, родом он был из Подмосковья, из Балашихи. Оба родителя у него всю жизнь проработали педагогами и он, по окончанию школы, поступил в московский педагогический институт и готовился стать преподавателем русского языка. А в 1941 году, как началась война, он ушёл из института и вступил в народное ополчение. Это было на исходе сентября, когда гитлеровцы находились уже у самых ворот Москвы.
Юрик с другими ополченцами рыл окопы и устанавливал противотанковые надолбы, ну а когда на его старшего брата пришла похоронка (Матвей погиб при обороне Севастополя), то Юрик пошёл в военкомат, он рвался на фронт. Но так как он имел высшее образование, то его направили на ускоренные офицерские курсы. И теперь он был их командиром, хотя многие из его подчинённых оказались намного старше Юрика, и гораздо опытнее его в военном деле. Однако, всё-таки, он был неплохим парнем, хотя иногда и пытался по-мальчишески утвердить свой командирский авторитет. Впрочем, бойцы его роты по этому поводу только снисходительно про себя подсмеивались, и за спиной прозвали его уменьшительно Юриком. Ну, а что далеко ходить? Даже командиру их батальона, старшему лейтенанту Тихону Ламко, было всего-то неполных тридцать один год!
В батальоне у них по сути от прежнего командного состава никого не осталось, начиная с капитана Безручко, которого Георгий ещё успел застать. Вот тот был действительно опытный кадровый офицер. Он даже повоевал с бело-финнами. Но таких в строю остались единицы. Кто-то был тяжело ранен и отправлен в тыловой госпиталь, а кто-то и погиб. На протяжении нескольких последних месяцев часть, в которой служили Георгий и его друзья, не раз попадала в тяжелейшие и изнурительные бои, а после переправы через Днепр на этом плацдарме вообще оказалась в жуткой мясорубке. Таких боёв с гитлеровцами ещё не было. Некоторые опытные бойцы, воевавшие с сорок первого года, бои на Букринском плацдарме по их накалу и ожесточённости сравнивали только с боями под Сталинградом и может быть под Курском.
***
Немецкие «Пантеры» приближались. Уже слышался лязг их гусениц и всё громче урчание моторов. И тут появились в небе наши штурмовики «Ил-2». Эти штурмовики красноармейцы называли «Горбатыми», а немцы «Мясниками». И свои прозвища «Илюши» получили не случайно. У «Ил-2» корпус был с заметным горбом, ну и этот самолёт был ещё тем «мясником» … Эти штурмовики могли, как и немецкие «мессеры сто девятые», летать на небольшой высоте и очень эффективны были в уничтожении пехоты противника. Немцы тут же залегли, потому что на них с неба пролился свинцовый ливень. Но штурмовики с красными звёздами находились в небе минут десять и вскоре скрылись за горизонтом.
Клыч хмыкнул:
– Э-э-эх, не долго музыка играла. Что ж наши-то так быстро куда-то подевались?
– Братцы, – вновь вырос как из-под земли младший лейтенант Юрик, – майор Кузминов, наш комполка, попросил продержаться с час. К левому берегу подходит батарея реактивных установок. «Катюши» скоро дадут настоящего жару фрицам. Нам бы удержаться до подхода этой самой батареи!
– Продержимся! – откликнулся Жангали.
Его поддержали Шафаров, Клыч и Неустроев:
– За нас не боись, командир!
– Удержимся! Не подведём!
– Ха, нам не звикати! Добре!
«Пантеры» не стреляли, и это психологически ещё больше давило на людей. Даже опытные бойцы покусывали губы и чувствовали себя неуютно, и по их спинам пробегали мурашки.
Железные махины надвигались неотвратимо. Но вот наступающим немцам до наших окопов осталось метров двести, и послышался крик младшего лейтенанта:
– О-о-ого-онь!
И тут же наши начали обстрел наступающих. Немцы стали зарываться в землю или прятаться за танками. Немецкую пехоту удалось отсечь, но «Пантеры» продолжали надвигаться на наши окопы.
Первым вылез из окопа Дмитрий Клыч. Он сжал в руке две гранаты и пополз к передовому немецкому танку. Метрах в сорока от наших окопов они сблизились.
Клыч приподнялся, затем опять залёг. Но вот он повторно приподнялся и бросил первую гранату. Бросок его оказался удачным и от взрыва гранаты была повреждена гусеница у вражеского танка. А от второй загорелся бензобак, и пламя тут же охватило башню. Трое танкистов, охваченные огнём, стали выбираться из верхнего люка, но Клыч их тут же уложил из автомата.
За Клычом из окопа вылез с гранатами и Жангали. Ефрейтор Темиров тоже пополз навстречу второй «Пантере». И у земляка Георгия всё удачно получилось. Его «Пантера» тоже вскоре вспыхнула, охваченная пламенем от взорвавшегося бензобака, и тут же замерла. И её экипаж расстреляли.
Возбуждённые и радостные, Клыч и Темиров вернулись целёхонькими к своим. Ещё один из бойцов роты Шестопалова подбил третью «Пантеру». Ну а когда загорелась и четвертая, то атака немцев окончательно захлебнулась.
***
Первый бой роты младшего лейтенанта Шестопалова на Букринском плацдарме оказался очень тяжёлым и продлился с три часа, однако потери в роте были минимальными – всего-то трое раненных. И это выглядело, как чудо. Не было ни одного убитого. Тем более реактивные установки так и не вступили в дело. Наши «Катюши» не подошли на запланированную линию огня. По распоряжению командующего фронтом, генерала-армии Ватутина, их батарею развернули и отправили для поддержки другого плацдарма, располагавшегося несколько южнее Букринского.
Впрочем, и без «Катюш» горстка наших бойцов удержала свои позиции. Наступила передышка. Наши понемногу отходили от боя. Каждый занялся своим делом. Кто перекуривал, кто проверял оружие.
Клыч достал трофейную немецкую губную гармошку и запиликал на ней свою любимую «Мурку». Георгий вытащил из нагрудного кармана гимнастёрки одно из шести писем, которые держал при себе. Это было последнее письмо, и он его получил от сестрёнки. Оно им было получено ещё до переправы через Днепр. В нём Лида ему сообщала, что отец Марк Кириллович, после внезапной смерти их мамы, его дорогой Катеньки, заболел и впал в хандру, но к весне, наконец-то, выкарабкался из неё, и ему уже лучше, и он даже вернулся на работу. И теперь с утра и до вечера пропадает там, так как занят на военном производстве. А она закончила уже финансовый техникум, только из-за войны их обучение сократили с четырёх лет до двух, и её теперь направляют в Павлодарский облфинотдел, и она будет работать в Утурлюбском районе, в селе Железинка. Также Лида написала и всё что знала про остальных их родственников.
Один из дядей, Констатнтин, по-прежнему жил и работал бухгалтером в Аягузе, у него было плохое зрение, и потому его не призвали на фронт, а вот Николай, другой дядя, уехавший ещё до войны в Новосибирск, и тоже ставший там бухгалтером, сейчас воевал на Кольском полуострове, где-то под Мурманском. А их тётя, младшая сестра мамы, с мужем жили в Новопокровке, и муж её работал пекарем, и у них уже подрастало трое ребятишек. Лида писала, что пока что ни с кем не дружит, потому что почти все знакомые её мальчишки, с которыми она училась, ушли на фронт, но переписывается с одним пареньком, призванным из Павлодара, и сестра которого с ней обучалась в техникуме. Его зовут Сашей, и её подружка очень хотела, чтобы Лида с её братом завязала переписку, но это ещё ничего не значит, утверждала сестрёнка, потому что я Сашу никогда не видела, и мы пока что с ним общаемся на расстоянии.
Георгий, наверное, уже в пятый раз перечитывал это письмо, когда к нему подсел его земляк.
– Что пишут? От родителей получил? – спросил Жангали у Георгия.
– Это сестрёнка написала.
– Понятно. Хорошо, что родные пишут... А часто пишут?
- Часто.
- Вот это дело! А ещё у тебя кто-то есть?
– Мама недавно умерла. А нас с сестрой двое. Отец, после смерти мамы, долго болел. Но кажется ему теперь лучше. Слава богу, всё-таки встал на ноги.
– А мне тоже недавно письмо пришло. У меня четыре брата и все сейчас тоже на фронте. Правда на старшего поступила осенью прошлого года похоронка, но мы ещё надеемся, что это какая-то ошибка. Так же бывает?
- Бывает, Жангали... Главное, пусть твои не отчаиваются!
- Ну, да! Конечно! Вот и я об этом же им пишу. Представь, у моего дяди Ахмета на старшего сына тоже приходила похоронка… В феврале сорок второго. Мурат воевал в Панфиловской дивизии, храбро сражался под Москвой, а потом, через полгода, выяснилось, что он оказывается живой. Он получил ранение и попал в плен, а через несколько дней задушил конвоира и сбежал. Так что мы всё ещё надеемся. Я об этом и отцу написал, чтобы его непременно ждали и раньше времени не хоронили.
– Надежду нельзя терять, Жангали, ты совершенно прав. А как плечо твоё?
– А-а, да всё в порядке, – улыбнулся Темиров, – совсем не беспокоит. На мне, я же говорю, всё заживает, как на собаке. Меня вот волнует больше другое, Георгий. Куда подевался Лужицин? Шайтан его побери! Война войной, а жрать то хочется. Вечно он опаздывает!
– Бра-атцы, – к Георгию и Жангали, пригибаясь, приблизился Клыч. Каска у Дмитрия болталась сбоку на ремне и знаменитый чуб сейчас ниспадал ему на переносицу, и он его всё время откидывал: – Давайте ваши котелки, – ухмыляясь, произнёс Дмитрий, – я к Степану сползаю. Каша, наконец-то, к нам приехала. Перловая. Но если Лужицин опять её без мяса замастачил, и масла пожалел на неё, я наши котелки напялю на его лысину!
Все бойцы оживились, когда узнали, что, наконец-то, появилась полевая кухня.
Глава седьмая
У Лужицина, исполнявшего обязанности не только кашевара, а отвечавшего за снабжение роты и быт её бойцов, и на которого возлагались другие не менее важные задачи, имелись два помощника, и они числились во всеобщих любимчиках. Это были четырнадцатилетний паренёк Прохор, сирота, прибившийся к роте во время боев в районе Старого Оскола, и пегий мерин Яшка, добродушный и очень ласковый. И их в роте буквально все обожали. Наверное, половина сахара, предназначавшаяся их подразделению, доставалась им обоим. И даже в нарушении приказа комбата, старшего лейтенанта Тихона Ламко, распорядившегося Прохора и Яшку оставить на левом берегу Днепра, третья рота их отстояла и взяла с собой на правый берег, но только их переправляли отдельно и под покровом ночи.
Конечно же, Юрик тоже возражал, но его бойцы умоляли разрешить взять любимцев с собой, и младший лейтенант после некоторых колебаний сдался. Воспользовавшись тем, что два плота с боеприпасами и оружием, а также с продуктами питания доотправлялись после основной переправы батальона, и вот на один из них, более безопасный, на котором переправлялись крупы и другие продукты, и были взяты Прохор и Яшка.
Во время переправы в целях безопасности Яшку не стали привязывать, и из-за этого его чуть не потеряли…
***
От взрыва шального немецкого снаряда, поднявшего вверх столб воды, перепуганный Яшка выпрыгнул с плота, и Лужицин вместе с Прохором бросились за ним вслед. Им помогли ещё двое бойцов из тех четырёх, которые их сопровождали на этом плоту, и общими усилиями, хотя все и нахлебались воды и продрогли, и промокли как цуцики, но они спасли Яшку и вывели его на правый берег.