Сказка, повесть и рассказ

– Ты что-то заметил, Варо?

Юноша вопросительно посмотрел на мастера.

– Там, в таймомере.

Парень махнул рукой перед лицом, как бы отгоняя муху.

– Раньше ты не прислушивался к ним. – Ленистр сделал паузу – То есть ты знал как они звучат, но ты не прислушивался к ним. Словно по звуку ты можешь выявить неисправность.

Варо, немного задумавшись, кивнул.

– Так это же хорошо, мой мальчик! Ты мне потом расскажешь о своих наблюдениях?

Ответом учителю была широкая улыбка, и очередной кивок головы.

В этот вечер они прогулялись до каждой из коробок, где Варо склонившись над механизмом, старался услышать хоть что-то, кроме мерного тик-тик-тик. К его величайшему потрясению, в этот вечер он не услышал ни единого слова. Ничего, кроме обычного звука машины. Крутился маятник, стучали шестеренки, с тихим шорохом двигались стрелки. И больше никаких посторонних шумов: бормотаний, ругани, причитаний, криков радости. Ничего.

Это был вечер потрясения. Вечер осознания упущенного чуда. Как тогда, когда увидел монету на земле, и прошел мимо. А потом вернулся, а это и не монета вовсе. Но ты уверен, в глубине души, что она была там. А пока ты возвращался, ее кто-то подобрал, оставив тебе что-то похожее на нее. Лежа на спине, и перебирая пальцами свою деревянную гроздь, он прислушивался к ее звуку, и что-то было в нем знакомое. Словно услышал в толпе знакомый голос, но не можешь различить слов, а только интонацию. Глаза уже начали осоловело закрываться, когда мысль, настолько светлая, что способна озарить все южное полушарие, буквально распахнула веки. Варо юркнул с кровати вниз, и затопотал к сумке, с которой они ходили вечером. Достал из нее ту самую, сломанную шестеренку, и вернулся к себе в кровать. Там он подвесил ее к деревянной грозди, и умиротворенный откинулся на подушку. Потом поднял руку вверх, и его пальцы коснулись дерева.

– Чертова коробка! Как же хорошо оказаться на свободе. – Это было то самое бормотание, которое он слышал накануне. Тот же голос.

Варо еще раз коснулся деревяшек, и затихший голос продолжил свои причитания. Парень закрутил как можно сильнее веревку, и отпустив ее, улегся на подушку. Он приготовился слушать рассказ сломанной шестеренки.

– Ты, наверное, ученик мастера? Можешь не отвечать, я и так знаю это. Мы, хоть и не имеем глаз, но все знаем. Знаем, и молчим. Но я не такой! Я молчать не буду! Мне, до плесени в боку надоело отдуваться за всех. Все! Хватит. Теперь я отдохну, а они пусть вкалывают как каторжники.

Я хорошо помню свой первый день. Мастер вырезал меня из куска дуба, и вставил в механизм. Помню, как я прошел свои первые шаги по зубьям другой шестеренки, и споткнулся, едва не сломав несколько зубов. Меня извлекли, и кое-где поправили, так, чтобы я не торопился, но и не отставал. Потом было обучение. Это когда тебя гоняют туда-сюда в разных режимах, выясняя, на что ты способен, и какой из твоих зубцов подлежит доработке. А потом было помазание. Меня, еще совсем юного, хотя и добротно высушенного, опустили в горячее масло. Лучше момента не было, за мою, не столь длинную жизнь. Я наслаждался, чувствуя, как оно проникает во все мои поры, как заполняет свободные пазухи, делая меня сильней, и выносливей. Примерно через неделю масляной неги, я оказался внутри, среди таких же, новеньких и вощеных.

Но, дело в том, что я не такой, как они. На них нет такой нагрузки как на меня, поэтому я не березовый, а дубовый. Соседями по цеху оказались двое. Кленовый, и Буковый. Те еще жуки, я хочу сказать. Не перетрудятся никогда. Один «белая кость», простой грязи боится, а другой все уши прожужжал, что он потомок аристократа какого-то. Ну, с Буковым я не крутился, а вот с Кленовым довольно тесно пришлось поработать. Но, основная нагрузка, как ты уже понял, ложилась на мою ось. А он только вращался свободно, подталкиваемый мной, да терся с корешем-аристократом.

Как же я любил доставать его. Специально, возьмешь, насобираешь масла густого, темного. Целый месяц копишь его, откладываешь, чтобы никто не видел. Пару зубьев вымажешь, и крутишься, ждешь, когда они до Кленового дойдут. Шаг за шагом они все ближе к нему и ближе. Поначалу я молчал, чтобы потом насладиться истошными воплями чистюли, который в каку наступил. Но со временем понял, что если предупредить его, то еще интереснее получается. Кленовый белозубик видит: дерьмо к нему идет, а сделать ничего не может. Я-то вращаюсь с напором, остановить меня – значит лишиться какого-то количества зубьев. Причем не моих. Но, как же он старается отсрочить проникновение в нечистоты, как, буквально втягивает в себя зубцы, чтобы не всей поверхностью вляпаться, а хотя бы краешком. Это зрелище дорогого стоит. Ради такого можно и еще месяцок масло по сусекам пособирать.

А потом крик. Как самая приятная в мире музыка, когда он все-таки влез в приготовленное специально для него, грязное масло.

– Дубило!!!

– Что случилось? – говорю – Чего орешь? Опять испачкался? Бедняга. Но ты не думай, я тут не при чем. Я, как только у себя на зубьях эту гадость увидел, сразу тебя предупредил. Мы же друзья. В одном механизме все-таки работаем.

Эх, славный он был Кленовый белозуб. Безобидный абсолютно. С юмором, правда, у него туго было, все близко к сердцу принимал. Но, мне кажется, погубило его влияние Букового аристократа. Я-то знаю, что бук как береза, и ничего ценного и благородного в нем нет, а вот чистюля, оказался не настолько образованным. Он начал верить во все те байки и истории, которые ему каждый день рассказывались. Потихоньку, его убедили, в том, что клен и бук, одного семейства. Что он тоже в каком-то поколении аристократ, и достоин большего. Сама судьба уготовила для него другую участь. Участь стать главным в механизме. Но для этого ему нужно задать свой ритм работы. Буковый сам бы с радостью занял место маятника, но у Кленового расположение гораздо выгоднее.