Феномен колдовства в Средневековье

Глава 2. Ведовство в истории

Ведовство, как и любое историческое явление, представляет собой сложный конструкт, который человеческий разум применяет к тому или иному событию. Этот конструкт менялся во времени двумя путями. Представление о колдовстве, которого придерживались современники этого феномена, претерпевало изменения: колдовство в XVI веке отличалось от колдовства в XIV веке. Менялась и концепция колдовства у историков. Только приняв во внимание разнообразные интерпретации и определения колдовства, мы сможем в полной мере понять этот феномен[48].

Именно таинственность ведовства заставила авторитетных историков обходить тему, отзываясь об этом феномене с излишней несерьезностью и скептицизмом, чтобы оградить себя от назойливых любителей острых ощущений или насмешек со стороны коллег. Бо́льшая часть работ на эту тему далека от научной строгости (ни об одной другой теме в истории не было написано столько бессмыслицы) и серьезности по отношению к феномену, который унес жизни сотни тысяч людей. Любопытно, что наиболее серьезные и скрупулезные работы по средневековому ведовству были написаны до 1905 года Генри Чарльзом Ли в Америке и Йозефом Хансеном в Германии; к сожалению, ни один из них не был профессиональным историком и не имел в своем распоряжении студентов, которые могли бы продолжить их работу.

XVIII век ознаменовался не только окончанием судебного преследования ведьм и колдовства, но и объединением критических методов эрудитской традиции с философией, из которого родилась современная историческая мысль. Следовательно, именно тогда появились первые критические исследования колдовства как исторического феномена, а не как одного из текущих событий. Рационализм того времени отрицал объективное существование колдовства и ведовства, а ведовские процессы приписывались суеверным заблуждениям и мошенничеству. Первая критическая историческая работа на эту тему на английском языке под авторством Фрэнсиса Хатчинсона с презрением отзывается о ведовстве как о продукте «языческих и папских суеверий», враждебных делу истинного, рационального христианства[49].

Работа Хатчинсона включала в себя краткий перечень рассказов о ведовстве со времен Ветхого Завета до наших дней, однако самую большую коллекцию материалов по историям о ведовстве, а также самую солидную библиографию вопроса суждено было собрать немцам, и ученость ее уже тогда славилась своей основательностью: этими трудами успешно воспользовался Джордж Линкольн Бёрр[50], когда в начале XX века собирал монументальную Белую коллекцию материалов о ведовстве для Корнелльского университета[51]. Во Франции опыт общей истории магии был предпринят Жюлем Гарине, но лучший образец нарративной истории ведовства в ту эпоху принадлежит перу Иоганна Морица Швагера[52], который, к сожалению, не продвинулся дальше первого – по сути, вводного – тома.

Начиная с середины XIX века интерпретации ведовства стали разнообразнее и могут быть классифицированы в соответствии с подходом, лежащим в их основе. Одна из интерпретаций, основанная на оккультизме и эзотерике, популярна до сих пор. Оккультизм, зародившийся в лоне романтизма, был значительно дополнен в конце XIX столетия с ростом интереса к сатанизму, психологии и фольклору, а также всеобщим увлечением спиритизмом и другими эзотерическими практиками. Этот интерес имел двойственную природу: во-первых, он был связан с ростом влияния иррационализма в конце XIX века, отчасти же – с поиском некоторого сверхъестественного опыта теми, кто отвергал традиционную религию и считал спиритические сеансы более достойными веры, чем церковные таинства. Авторы этой школы склонны верить в объективную реальность колдовства и в его действенность, видя в нем разновидность оккультной практики. Их книги, обычно характеризующиеся бесцеремонным отношением к исторической критической мысли и попытками вписать колдовство в давнюю, но ложную традицию высокой и древней мудрости, столь же бесполезны, сколь и многочисленны[53].

Ко второй школе принадлежат консервативные христиане, стоявшие ближе, чем любые другие авторы, к традициям Отцов Церкви и великих богословов Средневековья и Реформации. Они небезосновательно утверждают, что к колдовству следует относиться серьезно – не в том смысле, что ведьмы действительно обладали всеми теми оккультными силами, на обладание которыми они претендовали, а в том смысле, что они намеренно и осознанно поклонялись силам зла. Многие из авторов заходили так далеко, что допускали, что особо преданным из них помогал дьявол. Исходя из последнего, с середины XIX столетия католические апологеты защищали Церковь от обвинений в жестоком обращении с ведьмами, и подобный апологетический момент все еще можно различить в работах Сежурне и Мансера[54]. В наше время католическая церковь не занимает никакой официальной позиции в отношении колдовства.

Безусловно, самым решительным и компетентным защитником ортодоксии от скептиков был Монтегю Саммерс, который не сомневался в утверждениях первых охотников на ведьм о том, что дьявол помогал ведьмам в совершении всех приписываемых им злодеяний. Саммерс, печально известный эксцентрик, умерший в 1948 году, утверждал (но так и не сумел доказать), что имел духовный сан. В каждом из его многочисленных трудов мы встречаемся с одной и той же позицией, артикулированной в написанном им введении к «Молоту ведьм», труду одного из самых безжалостных инквизиторов Средневековья: «Malleus Maleficarum – одна из немногих в мире книг, написанных sub specie aeternitatis[55]»[56]. Собственные работы Саммерса и его многочисленные издания и переводы классических книг о ведовстве полны вольностей перевода и неточных ссылок на источники, а также безумных предположений; они почти полностью лишены исторического смысла, поскольку Саммерс рассматривал колдовство как проявление вечной и неизменной войны между Богом и Сатаной. Тем не менее Саммерс хорошо разбирался в источниках, и его гипотеза о том, что европейское колдовство в основном представляло собой извращение христианства и было связано с ересью, а не было возрожденным язычеством, как утверждали мюрреисты, оказалась верной. Работы Саммерса были полны ошибок и ненадежны, но не лишены ценности.

Гораздо более влиятельным, чем два предыдущих подхода, является либеральный подход конца XIX века, основанный на сциентизме, оптимизме и вере в прогресс и человеческую рациональность. Недостаток этого подхода заключается в непонимании существования природы зла в самом человеке, что впоследствии будет продемонстрировано Фрейдом и нацистами. Ведовство, согласно либеральной точке зрения, было порождением суеверий Темных веков, за пределы которых мы давно вышли и с которыми у нас мало общего. Из-за этого предположения, а также вследствие преимущественного внимания к правовым и политическим аспектам в исторической литературе конца XIX – начала XX века авторы этой школы сосредоточились на ведовских процессах, инквизиции и других репрессивных механизмах. Авторы эти, эмоционально приверженные либерализму и считавшие Церковь препятствием на пути прогресса, отвергали возможность существования каких-либо ведовских верований и практик и настаивали на том, что не ведьмы, а инквизиторы изобрели колдовство.

Либеральная, антиклерикальная точка зрения нашла свое отражение в работах Гарине, Скотта и других, но наиболее компетентным и влиятельным из этих авторов был Генри Чарльз Ли, американский историк, изучавший ересь, инквизицию и колдовство. Ли, каким бы великим ученым он ни был, с недостаточной долей скептицизма относился к бытовавшему в его время предположению о том, что историк может объективно описать прогресс человечества. Твердо веря, что колдовство было выдумкой невежественного католицизма, Ли назвал суеверием веру в то, что кто-то мог действительно поклоняться дьяволу: странная позиция для человека, так много знавшего о средневековой ереси. Он допускал, что некоторые ведьмы, возможно, действительно верили в свои способности, но только потому, что распространяемые инквизицией идеи довели их до истерии[57]. Хотя Ли, несомненно, обогатил наши знания о преследовании ведьм, его догматический либерализм помешал ему всерьез подойти к изучению ведьм самих по себе и тем самым понять, что у религиозных людей и авторитарных институтов нет монополии на иррациональность и порочность человека. Это предубеждение привело к дальнейшим ошибкам. Поскольку Ли считал, что инквизиция, а не ведьмы изобрели колдовство, он настаивал на том, что преследование ведьм началось не ранее середины XIV века, и поэтому в его трудах игнорируются судебные процессы до 1321 года, а также не принимается в расчет тесная связь колдовства с ересью и его частичное происхождение от религиозных течений и социальных трансформаций XII и XIII веков.

Это сочетание научной эрудиции и скрупулезности с философской и методологической ограниченностью в какой-то степени характеризовало всех последователей Ли. Отчасти под влиянием Ли лучшие научные труды по истории ведовства на английском языке публиковались в Соединенных Штатах. Выдающийся президент Корнелльского университета Эндрю Диксон Уайт, стоявший на агрессивно сциентистской и антирелигиозной позиции, считал ведьм несчастными бедолагами, которых невежественные католики обвиняли во всех стихийных бедствиях – таких, например, как бури. У Уайта были наготове настоящие, научные объяснения[58]. Библиотека Эндрю Диксона Уайта в его университете, до сих пор являющаяся лучшим в мире собранием печатных материалов по ведовству, была в основном собрана его учеником и помощником Джорджем Линкольном Бёрром (1857–1938), чье влияние на американскую науку по изучению колдовства уступает только влиянию Ли[59].

Бёрр выдвигал либерально-рационалистические аргументы с той же решительностью, что и Уайт, и более бескомпромиссно, чем Ли. Ведовство никогда не существовало на самом деле и «было лишь тенью, кошмаром: кошмаром религии, тенью догмы»[60], его придумала инквизиция, когда ее «созревающему судебному аппарату» нужно было «найти место для тяжкого преступления»[61]. Бёрр с презрением относился к утверждениям Саммерса и Мюррей о том, что к колдовству следует относиться как к реальному явлению.

Многие другие историки в Европе и Америке разделяли мнение Бёрра о том, что ведовство приобрело характер эпидемии благодаря схоластике и инквизиции. В своей великолепной книге «История возникновения и распространение влияния рационалистического духа в Европе» в главе «Магия и колдовство» У. Э. Г. Леки объясняет ведовство суевериями и террором Церкви и доказывает, в духе Дэвида Юма, что, несмотря на великое множество свидетельств реальности ведовства, оно нереально, поскольку рационально невозможно[62]. Большинство историков инквизиции сосредоточивались скорее на институциональном аспекте этого феномена, нежели на самих ересях, с которыми инквизиция была призвана бороться, но и они склонны согласиться с тем, что ведьмы стали невинными жертвами. Одним из самых влиятельных представителей либеральной школы был английский антиклерикальный историк Г. Г. Колтон, он утверждал, что ересь ведовства была выдумкой инквизиции, чтобы покончить с колдовством, которое существовало веками, но которое Церковь только начинала понимать в достаточной мере, чтобы дискредитировать.

Уоллес Ноутстейн[63] и великий гарвардский литературовед Джордж Лайман Киттредж[64] также придерживались взглядов либеральной школы, однако Киттредж лучше, чем большинство представителей этой традиции, осознавал взаимосвязь фольклора и колдовства. Подобно Жану Марксу и Фрицу Билоффу он считал, что существует преемственность в истории ведовства от бытового колдовства раннего Средневековья до классического ведовства XVI века. И хотя именно инквизиторы стали приравнивать колдовство к ереси, они работали с уже существующими элементами этой идеи[65]. Наиболее четко эту точку зрения формулирует Маркс: «Ученая и схоластическая концепция ведовства, используемая инквизиторами, включала в себя определенную долю народных поверий и традиций»[66]. Эти поверья и традиции, а не репрессивные институты, стали центром внимания фольклористов и антропологов XX века.

Самая важная работа о ведовстве была опубликована в самом конце XX века кёльнским архивариусом Йозефом Хансеном под названием «Одержимость колдовством, инквизиция и ведовские процессы» [Zauberwahn, Inquisition, und Hexenprozess]. Эта книга сопровождалась собранной автором коллекцией документальных источников, многие из которых были обнаружены и изданы самим архивариусом: «Источники и исследования по истории охоты на ведьм» [Quellen und Untersuchungen zur Geschichte des Hexenwahns]. Работы Хансена стали кульминацией научной традиции, в которой полемика считалась недопустимой, а тщательная работа с документами проводилась лишь для подкрепления готового тезиса. Самой ранней из этих работ была книга В. Г. Золдана, которая впервые была опубликована в 1843 году под названием «История процессов над ведьмами» [Geschichte des Hexenprocesse]. Этот первый подробный труд по истории ведовства переиздавался сначала в отредактированном виде зятем Золдана Генрихом Хеппе, а после – Максом Бауэром, причем каждая редакция включала новые материалы и представляла собой почти новую книгу. Золдан, Хеппе, Баэур уловили суть исторического взгляда на ведовство, его эволюцию от древней магии в нечто качественно иное под сильным влиянием теологии и ереси. Акцент на римских корнях колдовства в их работах устранил перекос Гримма в сторону тевтонского происхождения колдовства и побудил приверженцев либеральной школы обратить внимание на влияние римского и канонического права. И тем не менее работам Золдана, Хеппе и Баэура недостает фактологической точности и связи с общей историей социальной среды, не свободна она и от общего для либеральных авторов XIX века недостатка – акцента на репрессиях против ведьм, а не на самом феномене ведовства. Даже издание Бауэра в 1911 году значительно уступает работе Хансена, опубликованной десятилетием ранее[67].

Тот факт, что спустя семьдесят лет работа Хансена все еще остается самым тщательным исследованием истории средневекового ведовства, свидетельствует о ее высоком научном значении. У этой работы есть лишь один недостаток – неспособность избежать сосредоточенности XIX века на институциональных репрессиях, которые занимают непропорционально большую часть в книге. «Источники», например, почти полностью состоят из протоколов позднесредневековых судебных процессов над ведьмами и почти не включают в себя важные документы, свидетельствующие о происхождении колдовства из фольклора и социальных движений. И, по мнению Хансена, «повальное преследование магов и ведьм является результатом пропаганды со стороны средневековых теологов, Церкви и судов над ведьмами, проводимых папством и инквизицией. Они под влиянием схоластической демонологии проводились по образцу судов над еретиками»[68]. При этом сильные стороны Хансена проистекали из сочетания эрудиции и философии. С тех пор были обнаружены новые материалы, но «Источники» остаются наиболее ценной сокровищницей для историка, занимающегося средневековым колдовством. Другим достоинством Хансена был тщательный анализ самих судебных процессов над ведьмами. Наибольшую важность представляет разработанная им кумулятивная теория ведовства – идея о том, что оно представляет собой совокупность многих элементов, включая магию, фольклор, демонологию и ересь, а также репрессивную политику Церкви. Хотя в развитии этой идеи Хансен ограничился выдвижением нескольких гипотез, он все же зашел дальше своих предшественников, предположив, что социальный контекст – например, войны и эпидемии – необходимо учитывать при объяснении причин охоты на ведьм. Наконец, он создал прецедент применения наиболее полезного метода исследования истоков колдовства: описал составные элементы колдовства так, как они были определены в XV веке, а затем проследил их происхождение. Все современные научные интерпретации ведовства многим обязаны Хансену.

Хотя труды Хансена стали лучшим произведением либеральной школы XIX века, они не были последними, написанными в русле этой традиции. Тем не менее в XX веке все больше внимания уделялось фольклору и антропологии. Научный интерес к народным верованиям восходит к работам братьев Гримм в Германии начала XIX века, но только на заре столетия антропология начала оказывать широкое влияние на историческую мысль. Изучая обычаи африканских и американских народов, а также народов Океании, антропологи обнаружили поразительное сходство с ведовскими обычаями в Европе, и европеисты быстро воспользовались этими новыми подходами. Сейчас нам трудно оценить тот расцвет энтузиазма к изучению ритуалов и мифов, который царил в европейской науке, литературе и искусстве в первые десятилетия XX века под влиянием работ таких авторов, как Фрейзер, Леви-Стросс, Эванс-Притчард и Джесси Уэстон. И все же мы все еще в долгу перед этими учеными за то, что они указали нам новый подход, с помощью которого мы можем описать и нанести на карту местность, в значительной степени игнорируемую либералами. Эта местность населена не теориями философов или юристов: ее заполняют народные легенды и сказки, народные мотивы в искусстве и литературе, народные праздники и фестивали, дикая охота и ее всадники, тайные культы и ведовство. Большим вкладом фольклористов в изучение колдовства является признание того, что примитивные элементы верований в ведьм не были изобретены ни схоластами, ни инквизиторами, а проистекают из народных традиций и варьируются от места к месту.

Некоторые фольклористы пошли дальше, утверждая, что средневековый культ ведьм был пережитком древних греко-римских или германских языческих культов. Еще в 1835 году Якоб Гримм говорил о том, что колдовство пошло от древних тевтонских культов. Золдан считал, что оно происходит от греко-римских культов. А. А. Барб и Хью Тревор-Ропер резонно полагали, что провести различие между тевтонскими и греко-римскими языческими элементами сложно и в любом случае подобное различение не имеет большого значения, поскольку нас интересует общая теория ведовства как пережитка язычества. Эта идея получила некоторую популярность в определенных кругах. Хофлер утверждал, что у германских народов была давняя традиция тайных демонических культов, продолживших существовать в Средние века и сохранившихся до наших дней. Эти культы включали в себя маскарады с переодеванием в животных, оргиастические танцы и дикую охоту.

Безусловно, самым влиятельным сторонником теории пережитков тайных культов была Маргарет Элис Мюррей, антрополог, фольклорист и египтолог. Первая работа Мюррей о европейском ведовстве была опубликована в 1921 году, когда антропология, фольклор и мифы были на пике популярности, – «Бесплодная земля» Элиота выйдет в 1922 году. Две последующие ее работы были выдержаны в более радикальном духе и более уязвимы для критики, тем не менее она больше, чем любой другой антрополог, поспособствовала тому, чтобы потеснить господствующую либеральную точку зрения, и Британская энциклопедия до недавнего времени помещала именно ее статью на слово «Ведовство»[69]. Чтобы дать корректную оценку работам Мюррей, необходимо учитывать странности ее более поздних работ, в которых, например, она утверждала, что каждый король Англии, от Вильгельма Завоевателя до Якова I, был тайным адептом ведовского культа. Справедливости ради стоит отметить, что те, кто знал ее лично, были убеждены в ее здравомыслии, хотя, быть может, не в научной аккуратности. Однако оценка научного вклада Мюррей должна основываться на ее первой, самой умеренной и оказавшей наибольшее влияние книге под названием «Культ ведьм в Западной Европе».

Однако даже в «Культе ведьм» фундаментальная ошибка Мюррей уже очевидна: она утверждала, что древняя религия плодородия, в центре которой находилось поклонение богу Дианусу (который сам, по сути, был выдуман Мюррей), сохранилась в форме организованного и широко распространенного культа от поздней Римской империи до XVII века. Эта ошибка повлекла за собой другие. Поскольку, по ее мнению, в верованиях и обрядах этого культа существовала преемственность, лишь незначительно изменяясь на протяжении веков, на ведовские культы мало повлияли христианские идеи или другие аспекты средневекового общества. Следовательно, Мюррей, не опираясь на источники, распространила на всю историю колдовства ведовские практики, которые были характерны для определенных времен и мест, например такие, как ковен, позднее явление, специфически характерное для Шотландии, или шабаш, который она поместила в центр придуманного ею культа плодородия, но который не упоминался ни в каких источниках до конца XV века.

Действительно, Мюррей в общем и целом ужасно обращалась с источниками. Она не только подгоняла свидетельства под свою теорию, но также игнорировала огромное количество материалов, особенно по Средневековью, которые были ей легко доступны и которые, по иронии судьбы, в некоторых случаях даже укрепили бы ее позицию[70]. Тем не менее в ее работах выдвинуты важные антропологические идеи, такие как связь между религией и низкой магией, а также происхождение определенных ведовских верований, например фамильяров, из простонародных языческих обычаев. Также книга Мюррей подчеркивает один важный момент, который в значительной степени игнорируется либералами: языческие обычаи и верования, будь то греко-римские, тевтонские или кельтские, не исчезли с появлением христианства, а напротив – выжили и составили прочную основу колдовства.

Худшим результатом работы Мюррей стало усиление позиций шарлатанов и оккультистов. Хотя самозваные ведьмы сегодня вполне разделяют мнение либералов о том, что они были невиновны во вменяемых им преступлениях, но они не согласны с мнением либералов о том, что ведовство не существовало вовсе: напротив, они настаивают, что ведовство – это подлинная и древняя разновидность религии. Теории Мюррей, по их мнению, подтверждают их убеждения, и потому они надстроили еще один этаж над нагромождением ее нелепиц. К сожалению, из множества абсурдных утверждений Мюррей отклик получил не только тезис о существовании ведьм; в работах некоторых современных авторитетных ученных также можно проследить сильное влияние ее теорий[71]. Другие историки, такие как Байлофф и Бономо, стремясь развивать полезные стороны работ Мюррей, отказались от несостоятельных аспектов ее теории, а независимые и тщательные исследования современных ученых придали тезисам Мюррей значительную новую силу.

На историческое изучение колдовства большое влияние оказали не только психологи и социологи, но и антропологи. С тех пор как Фрейд начал исследовать психологические основы магических и религиозных верований, особенно в своих работах «Тотем и табу», «Моисей и монотеизм», психологи стали уделять внимание пониманию психопатологий, основанных на изучении веры в ведовство. Психологический подход усилил смещение акцента в историографии от репрессивных институтов, на которых сосредоточивали свое внимание либеральные историки, к более глубокому исследованию психологических причин поведения как ведьм, так и их преследователей. Было ли ведовство формой протеста против общества или бегства от него? Давало ли оно иллюзию власти тем людям, которые чувствовали себя бессильными и бесправными в мире? Можно ли считать ведовство еще одной формой побега от реальности наравне с ритуалами, драмой, ересью, мистицизмом или паломничеством? Может, ведовство – это воплощение панических страхов, бытующих в народной среде, таких как страх перед лесом и животными? Или это отвратительная форма проекции, в которой извращенные желания преследователя проецируются на ведьм? Могли ли ведьмы вызвать у себя галлюцинации с помощью таких растений, как аконит? Это лишь некоторые из многих вопросов, обсуждаемых психологами и историками, ориентированными на психологическую историю ведовства. По крайней мере один психиатр, Натаниэль С. Лерман, выбивается из общего ряда. Следуя скептической позиции либеральной школы и утверждая, что ведьмы были невиновным и совершенно вменяемыми, он критикует не только психиатрическую интерпретацию ведовства, но и сами основы фрейдистской психологии. Мы не будем продолжать эту дискуссию, а вместо этого станем в будущем опираться на социальную психологию и социальную динамику, чтобы понять, какие общественные условия позволили вере в ведьм широко распространиться. Еще в 1862 году Мишле утверждал, что ведовство было формой социального протеста, коренящегося в тяжелых событиях XIV века, и с тех пор другие историки, часть из которых были марксистами, предположили, что ведовство, как и ересь, было порождено недовольством общественности своими правителями[72].

Многие из наиболее ценных материалов за последние полтора столетия были научными отчетами о конкретных городах, епархиях или странах, основанными на тщательной работе в архивах. Новые материалы иногда в нетронутых архивах все еще обнаруживают историки-краеведы, которые осознали важность публикации документов, касающихся ведовства. Большинство хороших книг и статей, посвященных частным сюжетам, связанным с феноменом ведовства, были написаны в Германии, Австрии, Швейцарии, Франции, Италии и Англии.