Журнал «Рассказы». Цвета невидимки

Он попробовал этот жест еще несколько раз и остался доволен выбором супруги – недаром все-таки на ней женился, мудрая женщина.

Так замечательно все и продолжалось, хлебодержец даже сгоряча подумал: «Хороший день», – но не успели часы отсчитать шесть, как приказчик заколотил в дверь, а когда ему было позволено войти, чуть о порог не запнулся и заголосил:

– Там! Ох… там! Хранитель Мудрости идет! Прямо по дороге! Прямо к нам!

И все закрутилось, завертелось. Душенька заохала:

– Как же не ко времени! Платья нового нет! А прическа?

Саженец никак не унимался:

– Шолох, пастух, встретил Мудреца на дороге и отправил вперед себя дочку. Девчонка говорит, они скоро будут! Вот уже всего ничего и…

– Раз скоро будут, что ж ты стоишь тут и мямлишь? – рявкнул хлебодержец. – Беги, распорядись на кухне, чтобы готовились к приему! Да пусть берут для стола все лучшее. Смотри, чтобы дом был чист. И встречу надо попышнее, полюднее устроить. Пошли кого-нибудь за капитаном. Что ж такое? Я что, все объяснять должен?

Саженец умчался, и не успел хлебодержец толком восхититься, с каким хладнокровием смог принять столь нежданные вести, как душенька сказала:

– А что, если… что, если он решит здесь остаться?

Вот именно в этот-то миг день и оказался безвозвратно испорчен.

От одной мысли о таком у хлебодержца душа обледенела, как в самую страшную стужу. Что, если душенька права? Придет этот даже не бог, так, божок, скажет, что берет здешнюю землю под свое покровительство, и пиши пропало. Как ему откажешь, как не примешь? И хоть бы заглянул к ним какой совсем мелкий жалкий дух, лишь по нелепости названный божеством в их оставленную всеми чудесами эпоху! Его можно было бы выставить за порог, опасаясь в ответ только такой же, как он сам, мелкой пакости. Но прогонять Хранителя Мудрости? Тут парой сворованных свиней не отделаешься.

Да и вдруг божки все же прекратят свою возню, поделят небо, станут настоящими хозяевами мира, войдут в полные силы? Тогда уж они обидчикам старое припомнят сторицей, а кто их приютил и обогрел – тех наградят. От последнего хлебодержец, конечно, не отказался бы. Только когда эта награда случится? И на этом ли веку или поколений через пять?

Хлебодержец от многих торговцев слышал про бедного князька на восточной границе. Явилась к нему одна такая речная нежить, заступница не то волн, не то ручьев, «богиня», как же, объявила, что отныне здесь будет ее удел и народ. И все. Начались беды и лишние траты. Там мост плох, тут пруд копать не смей, эту дамбу снеси, а здесь – построй. Но от этой «речной хозяйки» был хоть какой-то прок: вода в тех землях теперь, рассказывали, даже в лужах чистая, ни фильтров не надо, ни чана с огнем – черпай да пей.

А какая будет выгода от Хранителя Мудрости? От этого бессребреника? Сам знаний никогда не продает и другим своими знаниями торговать не позволит. Засядет тут, заставит тратиться на какие-нибудь древние книги на мертвых языках и снаряжать за ними людей в далекие страны. Чего доброго, еще захочет себе библиотеку, большую и каменную, открытую, разумеется, даже для последнего нищего бродяги. А если и разрешит построить какую харчевню или гостиный двор для захожих мудролюбцев, так стоить там все будет по грошу – слезы, а не деньги! И правитель Межречья не поможет. Добрый сюзерен скажет: «Я, конечно, твой великий друг. Но я ведь выполняю все, как велит присяга. Солдат из своего войска для защиты тебе дал? Дал. Поборами обижаю? Не обижаю и больше, чем оговорено, не беру. Свой долг выполняю, а остальное ты уж сам».

О каких доходах речь? Тут как бы без последних штанов не остаться!

«Мертвые боги! Разве я в чем-то виноват? Помилуйте, уберегите от вашего мудрого отпрыска!» – думал хлебодержец, пока комнатный слуга помогал ему переодеться в парадный, приличествующий случаю костюм.

Боги так и не ответили, но одну неплохую идею послали – правда, душеньке. Она как раз вернулась из своей опочивальни, уже нарядная, в синем платье, и сказала:

– Знаешь, а пусть Хранитель Мудрости увидит, как тяжко работают твои люди, какая нелегкая в долине жизнь. Нам ли заботиться о знаниях, если еле-еле душа в теле держится?

Нет, ну действительно, какая мудрая женщина ему досталась! Хлебодержец чмокнул ее в нарумяненную щеку и отправил слугу к приказчику с наставлением, чтобы мыться и переодеваться никого не гнали – кто как есть, пусть так и явится.

Встречать Хранителя Мудрости хлебодержец с супругой вышел на высокое крыльцо как раз ко времени, когда гость приближался к воротам.

Все складывалось неплохо. Дорожку вымели, сора нигде не видать, солдаты и работники – самые чумазые из них стояли в первых рядах – до этого взволнованные, болтавшие без умолку, наконец-то притихли. Хлебодержец уже даже довольно улыбнулся, а потом краем глаза заметил в толпе неспокойствие.

Кто-то продирался вперед – да как! – расталкивая всех локтями. Вот мелькнула светловолосая голова. Никак Репка? Куда это он так рвется? Что удумал? Но теперь никаких приказов не понадобилось. Как из-под земли рядом с мальчишкой появился Саженец в сопровождении солдата. Ответы на вопросы приказчика у Репки явно нашлись только резкие и непочтительные, и его тут же потащили обратно, с глаз долой.

Ах, как некрасиво! Как неудобно! Как раз в эту минуту Хранитель Мудрости ступил на двор. Репка бился, упирался, но его все-таки уволокли, гость, кажется, ничего не заметил.

И что это был за гость!

Пока хлебодержец не увидел младшего бога собственными глазами, то еще надеялся, что к ним заглянул какой-нибудь хитрый скоморох или лицедей, не боящийся ни гнева людей, ни воздаяния от богов, но теперь последние сомнения развеялись. Хранитель Мудрости шел неспешно, как правитель, осматривающий свои пределы. Он опирался на простой деревянный посох с загнутым навершием, его одеяние – широкая накидка, не знавшая ни пыли, ни грязи – раздувалась при каждом шаге без всякого ветра, а в окладистой белой бороде и в таких же белых волосах, спускавшихся до плеч, не шевелилось ни единого волоска. Ткань накидки переливалась из рассветной синевы в черную мглу и обратно, звезды загорались на этом живом небе, строили созвездия, знакомые и неизвестные, тут же перемешивались, гасли, и так снова и снова.

Хлебодержец до того засмотрелся на эту бесконечную звездную пляску, что не заметил, как Мудрец оказался прямо перед самим крыльцом.

– Доброго вам урожая, хозяева! – бодрый голос Хранителя Мудрости покатился по двору, как летний гром по холмам. – Богатой добычи, тучных стад и многих удач! Ах да, ну и мудрости, конечно. Как без мудрости-то?

Хлебодержец торопливо поклонился.

– И вам всякого добра, древний Мудрец! Велика честь, но дано нам по человеческим меркам сил, не судите строго, что прием наш может быть…

– Да-да! Не буду судить! Для меня любой прием в радость. – Хранитель Мудрости многозначительно махнул бледной рукой. – Ведь мудрость, она какая? Она не судящая! Ибо, как глаголют, в неосуждении великая мудрость, предками найденная. Вот вам такая мудрость в дар от меня. Это для начала.

Хлебодержец растерянно переглянулся с супругой. Душенька пожала плечами.

– Спасибо вам. Каждое ваше слово – дар. Но все же, если бы мы знали, что вы почтите нас своим вниманием, так подготовились бы лучше. А теперь вот получится задержка, но на кухне уже все котлы в пару, готовят для вас угощения и…

– О! Угощения нам по сердцу! Мудрость в пустом брюхе не приживается! Вот вам всем еще одна моя мудрость, люди доброго хозяина. Вижу, вы все тут измучены трудами, поцелованы землей, покрыты ею с ног до головы! Я рад, что мы с вами сегодня как следует попируем! – произнес Мудрец слишком громко.

Замершие работники тут же начали оживать, перешептываться. У-у-у! Неблагодарный, ненасытный народец! И ведь никто из них не сказал: «Что вы! Батюшка-хлебодержец и так угощает нас больше, чем мы заслуживаем, благодарим тебя, добрый гость, но не надо нам этого…» Придется теперь и на них еду переводить. Только-только вернувшийся приказчик уже не то белел, не то зеленел – видимо, тоже все понял – и пока Хранитель Мудрости не предложил еще чего-нибудь огорчительно затратного, хлебодержец с поклоном указал на двери дома:

– Будьте же сегодня нашим гостем!

Дважды просить не пришлось, но когда Хранитель Мудрости начал подниматься по ступеням, у хлебодержца дыхание сперло от ужаса. Ему показалось, что какая-то псина – откуда она только взялась? – запуталась в складках одеяния Мудреца: пестрый хвост мелькнул среди переливающихся живых звезд. «Невозможно!» – хлебодержец удивленно моргнул, наваждение растаяло.

Никаких собак на крыльце, разумеется, не было.

Мудрец, вопреки всем слухам, оказался очень разговорчив и совершенно не угрюм. Приветствуя приближенных хлебодержца, в том числе и самого Саженца, он был учтив и как будто искренне счастлив новым знакомствам. Капитану охраны он долго тряс руку, хозяйку дома назвал очаровательной пышечкой, не обделил добрым словом и старших рабочих, которых хозяин решил пригласить за стол.

Когда дело дошло до бесед, мнение о нем у приказчика только улучшилось. Хранитель Мудрости сразу поставил на место переписчика. С тех пор как этот Берег вернулся из большого университета, так почитал себя первым всезнайкой, всюду влезал, всех поучал, и как же отрадно было видеть его теперь бледным и потерянным.

– Звезды – это огромные тела… – медленно мычал он, как будто совершенно разучился говорить.

Мудрец, сидевший на подушках широкого кресла, всплеснул руками, и звезды на его чудном наряде задрожали, точно могли не удержаться и слететь на пол.

– Что за абсурд! Огромные тела? Звезды же ма-лень-ки-е! Это очевидно. С каких пор люди перестали верить собственным глазам? Вот скажи, – он повернулся к господину хлебодержцу, – какие они, звезды?

– Маленькие, – со знанием дела ответил хозяин.

– Вот именно! – Мудрец погладил бороду, улыбаясь. – Половина звезд – это дыры в черном пологе, которым на ночь застилают землю от солнца. Другая половина – это древний небесный народец. Они сидят там, смотрят сверху вниз. Вечно выискивают, чего бы украсть. А, что тут рассказывать! Вы все об их ремесле, должно быть, хорошо наслышаны…

Но был в Мудреце и один весомый недостаток. Не успевали принести с кухни новое блюдо, как оно начинало стремительно исчезать. Ел гость за троих. Оно и понятно, младший бог есть младший бог, и все-таки некоторое милосердие и умеренность в этом вопросе ему бы очень пошли. Разве годится объедать щедрого хозяина, устроившего такой славный прием? Хранитель Мудрости не замечал печали хлебодержца, что уж там говорить о волнении его простого приказчика, и один за другим уплетал – именно уплетал, иначе и не скажешь – куски козьего сыра, пироги, цыплят, запеченных с травами, не жалел моченые яблоки и вяленую рыбу. Приходилось то и дело отправлять слуг за добавкой, чтобы стол не пустел.

Иногда дела становились совсем плохи: приканчивая очередной кувшин вина, Мудрец мог вдруг потереть усы и объявить, что надо бы подать работникам еще чего-нибудь в честь столь замечательной выпивки. Поначалу Саженец еще пытался подсчитывать все нежданные расходы, но скоро прекратил это бесполезное и огорчительное занятие.

Вот на стол подали жареную утку, Хранитель Мудрости немедленно накинулся на нее; лицо, обрамленное сединами, сделалось задумчиво-мечтательным. Но если он и хотел потребовать новых угощений для толпы во дворе, то не успел – хозяйка заговорила первой:

– Позволите ли спросить, Хранитель Мудрости?

Гость закивал, попадая бородой в тарелку.

– У нас здесь места дикие, далекие от трактов, и жизнь совсем тихая. Что привело вас в нашу долину?

– О-о! – Мудрец указал на нее обглоданной утиной косточкой. – Признаюсь, очаровательная пышечка, я забрел сюда совершенно случайно. Я странствую, собираю… ну… мудрости и всякие человеческие словесные упражнения, чтобы сберегать их и бессмертить. Понятное дело, для бессмертия подходит не все, но если песенка или история достойные и забавные, то…

– А стихи? – спросила хозяйка, подавшись вперед.

– И стихи тоже. А что? Пишет их кто у вас?

– Ну, немного, – потупился хлебодержец.

– Он скромничает, – возмутилась хозяйка.

– Был бы рад послушать.

Саженца немедленно отправили в кабинет за сборником. Вернувшись, он с благоговением передал книжицу хлебодержцу, тот кивнул, а потом вопросительно посмотрел на гостя.

– Прошу вас, – Хранитель Мудрости откинулся на спинку кресла, кажется, наконец-то позабыв о еде.

Иногда в доме хлебодержца устраивались весьма приличные вечера. На них съезжались богатые земледельцы, торговцы, даже ученый люд, вроде Берега, только по-настоящему ученый, – и все равно разума их и образования не хватало, чтобы в полной мере оценить чужой талант.

Саженец всегда наблюдал одну и ту же картину: уже после десятого стихотворения гости начинали шептаться, а то и вовсе говорить вслух, и чтения сами собой сходили на нет. Но Хранитель Мудрости недаром звался Хранителем Мудрости. Он слушал внимательно.

Время шло, за окном стемнело, в обеденном зале зажгли больше ламп. Саженец уже в третий раз подал хозяину воду, тот осушил стакан одним долгим глотком и покосился на Хранителя Мудрости. Хранитель Мудрости с охотой закивал, мол, продолжайте, и добрый хлебодержец, уже изрядно осипший, продолжал.

Только когда прозвучал последний стих, добытый этим утром, почти вырванный из лап неблагодарного мальчишки и, надо сказать, прочитанный очень эффектно, с этаким широким жестом, гость выпрямился в кресле, вытер выступившие на глазах слезы, громко высморкался в широкий рукав, распугав несколько созвездий, и повторил строчки откуда-то из середины сборника:

– Но если в поле есть покой, земля, меня навек укрой, своею грубою рукой…

Хранитель Мудрости легко встал, будто и не съел за вечер столько еды, что и для десятерых здоровенных мужиков было бы чересчур, подошел к хлебодержцу, принял из его рук книгу, как великую ценность, пролистал тонкие страницы:

– Что тут говорить? Весьма и весьма трогательно. В наш дикий век так мало осталось мастеров слова, которые стремятся защитить и возродить дивное стихоплетское искусство. Замечательная смелость! – Он живо повернулся к хозяйке: – А как вы находите стихи нашего дорогого хлебодержца? Как, по-вашему, хорошо ли он пишет?

– Он пишет дивно, – ответила она с гордостью.

Хранитель задал этот же вопрос капитану, переписчику, спросил даже у старших работников. К счастью, никто из них не посмел делать непочтительных, нелепых, а главное, совершенно неуместных теперь критических замечаний. И сам Саженец, когда настал его черед, с готовностью сказал:

– Хозяин сочиняет замечательные стихи.

Хранитель Мудрости улыбнулся, а потом воздел руку с книгой к потолку:

– Все похвалы справедливы! Я и сам немало восхищен и не могу оставить такой старательный талант без должной награды! А награды мои – есть знания и умения, которые знаний касаются. Стихи, прозвучавшие здесь, чудесны! И я желаю, чтобы они впредь получались еще лучше. Сейчас в этих строках не хватает лишь одного, – он выдержал паузу, прежде чем продолжить, – проживания! Глубины собственного опыта! Но мы это исправим.

Сначала Репка колотил в дверь, даже несколько раз пнул ее, но быстро понял, что дело это напрасное. Добро свое хлебодержец охранял надежно и запоры с замками на сараях, пусть и таких маленьких, приказывал крепить на совесть.

Тогда Репка взялся за стены: доски здесь были плохо подогнаны друг к другу, между некоторыми можно было просунуть ладонь по запястье – но, пускай подогнаны они были и плохо, зато приколочены как надо. Гвозди будто вросли в мертвое дерево балок и пустили там глубокие корни. Вогнав в пальцы с пяток заноз и так и не выломав ни одной доски, Репка признал свое поражение.

Какое-то время он еще кружил по сараю, как лиса кружит по тесной клетке передвижного зверинца, заглядывал в щели, с жадностью смотрел на поля и на укрытые тенями холмы – как же они близко, да не достанешь! – а когда его начало мутить от бесполезной суеты, уселся в углу, решив поберечь силы.

«Не стоило огрызаться на Саженца».

Ну да ладно. Утром за ним кого-нибудь отправят, а, может, уже и этой ночью, и тогда он больше не станет мешкать, улучит момент, прихватит вещи и сразу подастся в бега.

Поначалу, чтобы отвлечься от вечернего холода, Репка пытался сочинять стихи об этом своем трудном и вольном будущем, но выходило или как-то слишком печально: «Пусть бежит, – сказал солдат. – Сытой жизни коль не рад. С мертвой шкуры будет прок, всем другим рабам урок…» – или нескладно. Потом накатила усталость, пересилившая и страх, и покалывание в замерзших пальцах, и стонущий от голода живот, и неловкие рифмы.

Репка понял, что заснул, только когда яркий свет обжег сомкнутые веки. Он заворочался, попытался заслониться локтем, снова нырнуть в темноту, но вдруг подумал: «Это за мной?» – и в одну секунду вскочил как ошпаренный.

Откуда-то снаружи доносился веселый старческий голос:

– Быстрее! Быстрее! Ночь коротка, а мудрости мне надо вам передать ой-ой сколько!

Репка припал щекой к стене, вглядываясь в странную картину. Из глубины сада по дорожке, ведущей к полю, шли человек пятнадцать. Возглавлял их сам Хранитель Мудрости, который то и дело взмахивал посохом, с одежд его срывались и гасли, не долетая до земли, крошечные яркие точки.

Внутри у Репки все сжалось. «Закричать! Позвать на помощь!» – подумал он, но челюсти свело – рта не открыть.

Когда Саженец с одним из солдат потащили его со двора, этот вот божок видел, что происходит, и должен был почувствовать своим божественным знанием, что творится несправедливость, но даже головы не повернул. А если он и правда ничего не заметил, то кому и зачем нужен такой слепой заступник? Да за ним тоже впору присматривать, чтобы на торгу без кошелька не оставили.

«Нет уж, я сам о себе позабочусь», – решил Репка и сощурился: он почти привык к колючему свету ручных фонарей и теперь смог рассмотреть, кто это плелся за гостем, но не сразу поверил тому, что увидел.

За Хранителем Мудрости через холодный ночной сад шли: сам господин хлебодержец, хозяйка, приказчик Саженец, капитан охраны, переписчик Берег и еще пара важных работеев, которые были у хлебодержца на особом счету. Следом за ними трусили солдаты и несли… что это они несли? Ружья? Нет, точно не ружья.

– …Нет-нет! Не отказывайтесь! Мне не сложно. Какой был вечер! Пир для желудка и ума! – громко говорил Мудрец. – Добрый мой хлебодержец, поверь, впредь не будет такого, что кто-нибудь прочтет твой стих, ну, например, про суровую пахарскую судьбу, и скажет: «Не верю! Врет поэт, не знает, о чем пишет!»

Они прошли мимо сараев, и Репка перебежал к противоположной стене. Хранитель Мудрости остановился у кромки поля, торжественно стукнул посохом по земле, и пыль взвилась вокруг него серебристым облаком:

– Я помогу вам наполнить форму истинным переживанием! Чтобы стихи получались настоящие, прочувствованные! Лопаты сюда, лопаты!

Оказалось, что солдаты действительно несли не ружья и не дубинки, а лопаты, но это уже Репку не волновало. Он ударил кулаком по стене, не жалея исцарапанных пальцев.

Это его-то стихи не настоящие? Не прочувствованные? Это их-то нужно чем-то там наполнять?

Вот теперь Репка готов был кричать и совсем не для того, чтобы звать на помощь и валяться в ногах у чужака. О нет! Он собирался все ему высказать и в очень «прочувствованных» выражениях, но в следующую минуту приготовленные грозные слова раскрошились, натолкнувшись на удивление: солдаты начали раздавать лопаты, по одной досталось всем, в том числе и самому хлебодержцу, и его жене, и приказчику.

– Сейчас мы будем добывать мудрость! – объявил Хранитель Мудрости. – Чтобы поэт глубже понял, о чем пишет, и чтобы его постоянные читатели всегда могли подсказать, где же он фальшивит и недорабатывает, а где переигрывает! Не будем терять время в такую славную луну. Копайте, копайте, друзья мои!

Господа еще немного помялись, топчась на месте, попереглядывались, а потом начали копать. Правда, копали, как умели, а точнее, как не умели. Репка даже отсюда, из своей тюрьмы, видел, что некоторые из них втыкали полотно лопаты слишком глубоко, другие наоборот – еле-еле гоняли пыль. Разве что капитан и кто-то из мастеровых справлялись более-менее ладно, но и они охали и вздыхали, едва скрывая возмущение, впрочем, не громче причитавшего приказчика.

Хранитель Мудрости же этого как будто не замечал, он скакал между горбящимися фигурами и не замолкал ни на секунду:

– Многие говорят, что разум человеческий могуч и может представить то, чего с ним самим никогда не было, и, мол, сделать это способен убедительно и достоверно. Возможно, оно и так, но я все-таки полагаю, что правда где-то посередине. Порой только через собственный опыт можно познать то, о чем говоришь или пишешь! Как там, значится, было в стихе? «Будет ли хлеб на столе? Кто же сказать сдюжит. Если на быстром крыле, Буря ненастная кружит…» Хороши слова! Но нам надо прожить их всей душой! А еще спиной, руками и поясницей. Нам надо стать этим несчастным хлебопашцем, простите мою игру слов, добрый хлебодержец; стать хлебопашцем, который попал в бурю и теперь отчаянно возделывает землю под ударами ветра! Жалко ветра сегодня нет, но да ладно. Моя милая пышечка, копайте глубже, мудрости на поверхности вы не найдете!

Репке одновременно хотелось и хохотать, и спорить с несправедливыми словами. Может быть, вот это был и не лучший его стих, но говорить, что он не наполнен чувствами? Да кто вообще такой этот Хранитель Мудрости? Пусть идет и хранит свою мудрость, а истории и стихи оставит тому из младших богов, кто в них что-нибудь да понимает! Верно говаривала старая Молька: «Седину купили, а ум на рынке забыли».

«Вот тебе про тебя и мудрость, и истина», – угрюмо подумал Репка.

– Давайте-давайте! Я никого не оставляю без даров! Но какой смысл в золоте? Сейчас оно есть, завтра нет. А дар наделять слова настоящим чувством просто так не обрести, зато, обретя, уже и не потерять.

И они копали, и копали, и копали, только земля летела во все стороны.

– Добрый Хранитель Мудрости, – в конце концов измученно подал голос хлебодержец, и Репке невольно стало его жаль, а еще больше стало жаль хозяйку в ее многослойном платье, которая уже не копала, а висела на воткнутой в землю лопате. – Добрый Хранитель… Я думаю, что я прочувствовал… Ох… Мне кажется, что мы поняли…

– Нет-нет! Не надо скромности! Не надо довольствоваться малым! Берите все, что дают! Мы, боги, так редко бываем щедры, что даже стыдно! А в жадности мудрости нет, уж я-то знаю! Но в одном ты прав, щедрый хозяин, здесь вы, пожалуй, уже поняли все, что могли. В руках мудрость мы, как будто, приумножили, а в ногах – позабыли. Непорядок! Но вот если взять груженую тележку да провести ее раза три до ручья за холмами и обратно! О-о! Вот это дело! Думаю, за три похода можно нащупать некое понимание…

– За ручьем же призраки! – взмолился приказчик.

– А где их теперь нет? – развел руками гость.

Хлебодержец задрожал, начал медленно заваливаться в сторону, но Хранитель Мудрости оказался рядом, поймал его за плечи и удержал от падения.

– Сколько воодушевления, и все-таки обойдемся без восторженных обмороков! Главное, помните, тележки надо обязательно везти через холмы, по вершинам, а не вокруг. Какое же в подножиях возвышенное чувство? Только по склонам! Я уже предвкушаю, какие славные услышу стихи, когда загляну к вам через год! Что это будут за чудеса! Нет-нет! Не отказывайтесь! Мне в радость вас всех навестить. Может, ты, добрый хозяин, к тому времени разовьешь в себе еще какие-нибудь таланты, так я помогу и с ними! Давайте-давайте! Да бросьте эти лопаты. Эй, ты! Беги вперед, пусть готовят тележки, все, какие есть. Поэты – народ нетерпеливый и жадный до вдохновения, они ждать не любят! Быстрее!

Под негромкое причитание они поковыляли прочь от поля, обратно в сад. Скоро свет фонарей пропал, в сарае снова сделалось невыносимо темно и приятно тихо.

Репка еще немного постоял, с недоверием обдумывая увиденное и сомневаясь, что все это произошло на самом деле, в конце концов потер замерзшие ладони и вновь устроился в углу. Он уже задремал, когда совсем рядом, прямо за стенкой, раздался насмешливый голос:

– Твое? – что-то хлопнулось ему на голову и, шурша, отскочило в сторону.

Пальцы нащупали на земляном полу плотный картон обложки, Репка сразу понял, что это, и бережно поднял книгу, зная, что если откроет ее и поднесет к свету, то увидит ровные строки, выведенные рукой хозяйского переписчика.

Его, Репки, строки.

– Мое, – сказал Репка и прижал сборник к груди.

– Ну, раз твое, так забирай. Возвращаю.