Крутые излучины (сборник)

Реченька моя журчащая

И утром, и днём, и вечером хожу по берегам Днепра. Приедешь на две недельки на исконную родину и отдыхаешь. Покинув деревню, человек теряет душу, ведь она рождается здесь и связана, как пуповиной, с малой родимой землёй. Когда в мир иной уходят родители, то начинаешь очень близко ощущать природу как божество. Если нет рядом людей, природа их замещает. В минуты же полного одиночества остаётся самая тонкая связь, ты – клеточка космоса.

Сядешь на берегу Днепра, где он журчит, извиваясь между камней, смотришь, слушаешь, а голова склоняется к сердцу, и начинаешь вести внутри себя от любви умилённую речь: «Реченька моя журчащая, слушаю тебя – не наслушаюсь, смотрю на тебя – не насмотрюсь». Сказал и ещё раз захотел повторить: «Реченька моя журчащая, слушаю тебя – не наслушаюсь, смотрю на тебя – не насмотрюсь». Третий раз произнёс уже при слезах: рвётся душа моя милая постенать о хорошем. Долго сижу возле небольшого каменистого перепада реки, светло радуюсь и тихо грущу. Вода на камнях горбится, а скатившись с них, лохматится брызгами и пенится белым молоком, жаворонком журчит, заливается. Мысли и воспоминания струйками текут сами собой, плавно разворачиваясь или бурля, как водный поток.

«Мои родители после войны построили дом на берегу Днепра и всё время жили на одном месте, исключительно замечательном: от истока реки километров тридцать. Русло реки неширокое, но вода в ней холодная, родниковая. Не будь рядом реки, моё детство прошло бы без омовения и очищения родниковой водой».

Подумал как-то объёмно, одним цельным всеохватным символом, связывающим реку и жизнь, себя и родителей, земное и небесное. Никакие особые выводы не являются, только значимость чувств необыкновенная, и сердце бьётся камертоном в груди. Жизнь в самом зрелом периоде, она ещё не прожита, но обозначена её ускоряющаяся дистанция.

Река времени течёт быстро, а мысли – стремительно. Я жив и чуток ко всему, что дарит время.

Опять, будто в кадре любимого фильма, нежно звучит возобновляющийся речитатив: «Реченька моя журчащая, слушаю тебя – не наслушаюсь, смотрю на тебя – не насмотрюсь, любуюсь тобой – не налюбуюсь». Река влечёт, зовёт и манит.

Разглядываю широко открытыми глазами, словно перископом, русло реки то вдоль, то поперёк течения. Камни просветлены обкатывающейся линзой воды, от встреченной преграды течение раздваивается и устремляется к левому и правому берегам. Под напором движущихся волн вода вибрирует на поверхности плавно чередующимися упругими бугорками и впадинами, то убыстряется, то замирает, то затихает, то повышает интонации и переборы с бульканьем и шипением.

Внутренний голос опять озвучил возвышенный монолог из когда-то написанного рассказа. «Чуден Днепр в верховьях реки чистотой своих вод. Не всякий человек осмелится окунуться в её прохладную воду, в редкие плёсы его может заглянуть тёплое солнце. Но когда развернёт свои воды Днепр и вынесет на перекат придонных камней, забурлит река и завертится, наполнится воздушными смесями и настоями душистых трав, прогладится нежными прядями зелёных водорослей, – вот тогда бери и пользуйся».

Над рекой вижу белым бликом светящийся, будто по линейке нарисованный, железобетонный мост. Во всю длину он симметрично отражается в водах Днепра, оттого кажется ещё уникальнее. Впереди и сзади водного перепада камней гладкая, будто остеклённая, плоскость воды с бело-голубой узорной резьбой отражающихся небес и облаков, с изумрудными орнаментами перевернутых крон от наклонённых деревьев, с обрамлениями изогнутых береговых линий, наполненных травяной осокой. Происходит фантастическое соприкосновение, обогащение и расширение по-новому зримого мира. Слышу разноголосое щебетание птиц, шум листвы на деревьях, дуновение ветра. Взгляд останавливается на быстром, пенящемся разбеге воды, играющем неповторимую симфонию жизни на щербинках камней.

«Реченька моя журчащая, слушаю тебя – не наслушаюсь, смотрю на тебя – не насмотрюсь, любуюсь тобой – не налюбуюсь».

Пузырьками насыщенная, шипящая брызгами и поднятая в воздух вода, переливаясь из одного места в другое, пишет в пространстве загадочные многоярусные письмена. И я как будто читаю их и раздвигаю границы осознаваемой красоты и величия земной жизни.

«Теперь, с годами, я воспринимаю реку и её неповторимый исток с душевным религиозным волнением, как святую добродетель. Река имеет родниковый исток, а моя жизнь – исток от родителей. Живительные истоки нужно ценить. Исток может быть затерянным, а может стать канонизированным – всё зависит от нашего чувства любви». Я сидел на берегу реки, и радость переполняла меня. Языком любви, интимных журчаний общалась со мной река. Чувствовать себя здоровой частицей Бога мне было приятно.

«Реченька моя журчащая, слушаю тебя – не наслушаюсь, смотрю на тебя – не насмотрюсь. Говорю с тобой – не наговорюсь».

Замираю и смотрю вокруг открывшимся боковым зрением. Мозг созерцает, душа резонирует, дух изрекается. Одномоментно в бегущей пульсирующей ряби воды видишь горение множества солнечных зайчиков, лучи проникают до дна, и оно светится золотокаменными переливами. Вода пульсирует на перепаде порога, танцует на выходе и торит дорогу вдаль. Стайки рыб выстраиваются против течения, трепещут хвостиками и плавниками, ждут окормления.

На фоне осознанного понимания неизбежности исчезновения деревень и исхода из этих мест русских людей происходит воскрешение духа незамирающей жизни, Богом созданного активного, многогранного и бессмертного природного бытия. Река течёт из истока и помнит места, где она протекала. Речь человеческая берётся из памяти, устремляясь вперёд из прошлого.

Вот ведь опять же: на Дальний Восток вернулись для постоянного проживания на селе эмигрировавшие в дореволюционные времена русские люди. Тысячелетия и миллионолетия вам, мои дорогие, с нами матушка-земля и ясно солнышко.

Достаю купленный в Москве варган – горловой однострунный инструмент, приставляемый к губам, издающий ритмично восходящие и затухающие звуки. Сажусь на бережок излучины и однообразными ударами пальцев о камертонный металлический язычок начинаю издавать монотонные звуки, таинственно резонирующие с внутренним миром души.

Отличное средство для воплощения звучащей в душе мелодии. Варган – это древнейший музыкальный инструмент. Кто его приобретает и осваивает, тот улучшает здоровье, эмоциональное состояние, обстоятельства начинают складываться наилучшим образом. И чем более умело обращаешься с инструментом, тем более интенсивно происходят положительные изменения.

«Варган» – слово очёнь ёмкое, древнеславянского происхождения. Давайте «покопаемся в корнях» и поймём очень важное: Сварог – бог древних славян, основатель творчески-преобразовательной деятельности людей, сошедший с неба «сва» и даровавший способность получать достаток, как из «рога изобилия». Посмотрим далее: сварганить – сделать, сварить – улучшить, свара – связка, свадьба – небесный союз, сват и сватья – можно сказать, родственники, а свет – не из этого ли корня?

Язычок варгана очень чутко реагирует на дыхание и чувствителен к движениям пальца, что позволяет легко извлекать различные звуки в быстром и медленном темпе. Я погружаюсь в реликтовый звук, соединяющий вечность, пространство и жизнь. Всё мирозданье, от камней у реки до звёзд в вышине, оживляется. У всех различный темп жизни, для одних – это только миг, для других – целая вечность. Варган извлекает душу, выносит её из физического существования и переносит в другую обитель, в другие миры.

Я издаю гортанно-горловые звуки и пускаю их по-над рекой. «Га-а-а, го-о-о, гу-у-у, гы-ы-ы», – словно богу Сварогу отсылаются буквосочетания и закодированные слова, я зову и готов точно поверить в невозможную встречу с ним. Река по-прежнему журчит переборами, перекат воды на камнях речист и светел, манящий поток неумолим и необратим – как быстро текущее время, непостижим и недостижим – как уходящее вдаль пространство. Вижу в воде затонувший параллельный мир. Живой, движущийся мир, здесь, наяву, и остановившийся, там, в глубине, в голубой бесконечной бездне.

Слышу, слышу чарующие звуки. Слышу, слышу тихий, таинственно-загадочный шёпот ведических богов. Слышу громкие всплески, шлепки, бурчания и напевы воды на перекатах в заводи, на крутых поворотах излучин, на широких раздольных плёсах. И эта симфония звуков от истока и до самого устья реки звучит для всех слушателей, влюблённых в родные края, – в том числе и для меня.

Голубиный мост

Под широким потолком железобетонного моста через речку Днепр, на площадке между опорами поселились бездомные голуби. Это место им очень понравилось. Внизу чистая речная вода, вверху надёжная крыша. Просыпанные на дорогу зёрнышки попадаются, и к людям поближе. Хоть нечастое, но есть через мост движение.

Вот уже пятнадцать лет голубиная стая совершает привычный полёт над рекой, над полями, над опустевшими деревнями и пустошами. То, что они не стали дикими и не улетели в другие, более обжитые, места, объединило их в общую стаю под новой железобетонной крышей моста.

Между длинными пролётами моста, под высокими сводами хорошее эхо: заворкуют голуби, будто мощный орган загудит. Утром солнце взойдёт, от воды отразится, и окрасится свод изнутри дрожащими разливами света. Взлетит парочка голубей, усядется на перила моста и смотрит, смотрит вокруг, прихорашивается.

В это время идёт за водой дед Михаил, остановится рядом и что-то подслушивает.

«Смотрит-ка, выполазает!» – радостно выскажет он мысль и, подставив лицо ласковым лучам восходящего солнца, скрипя коромыслом, понесёт родниковую воду в дом.

Когда-то он сам любил голубей, но уехали дети, и гуркующий звук голубей стал неуместным. Поднялся он на чердак и закрыл оконце заглушкой. Вот от таких заглушек, забитых дверей, покинутых изб собралась голубиная стая. Посмотришь, от иной деревни одни деревья остались, а голуби и туда прилетают.

Самое далёкое место для голубей – это остаток деревни Спас. Прилетают голуби и сюда посидеть на верхушке церкви, неприкаянно и скорбно стоящей на высоком берегу реки Днепр. Летают голуби, будто ангелы отживших свой срок людей, смотрят – не наглядятся кругом.

Дед Михаил и бабушка Паша тоже не покинули деревню и дом, сохранили своё гнездо. Лет сорок назад забросил дед Михаил хромовые сапоги и гармонь на чердак, впустил электричество в дом и отпустил сыновей в город.

Ну а чтоб хлеб, мясо, молоко да лук с огурцами были, стал дед Михаил личное подсобное хозяйство укреплять. Обходя покинутые деревни, отыскал конный плуг, почистил его и приладил. Кусок брошенной бороны на краю поля откопал, тоже приладил для конной тяги. Тележку на двух колёсах приспособил, чтоб сено и мешки с картошкой возить. Хомут тоже нашёл, починил. Вожжи из кусочков связал. Дугу выгнул из нужного дерева. В общем, всё, что быльём поросло, он отыскал, очистил, починил и пустил в оборот.

Когда наступало время сажать картошку, шёл дед Михаил за конём к пастуху совхозного стада, за семь километров. Покупал его на денёк и сам с бабушкой Пашей картошку сажал на двенадцати сотках.

Хочешь корову, поросёнка, овечек и кур держать – картошка большое подспорье. Скоро приноровился дед Михаил и полностью освоил подсобное производство.

Попробуй весной не посади, летом не заготовь, осенью не собери, а зимой не сохрани. Что будешь на следующий год делать?

Вот так стали дед Михаил да бабушка Паша не только себя кормить, но и детям в город давать, да и совхозу помогать. Бабушка Паша молоко сдавала, дед Михаил – то бычка, то овечку.

Через некоторое время рядом с домом проложили асфальтированную дорогу. Дед Михаил часто посматривал на проезжающие автомашины, прикладывая ладонь к бровям, как бы приветствуя и одновременно наблюдая. Мощные автомобили торопились помочь человеку, как бы навёрстывая упущенное из-за бездорожья.

Бабушка Паша стояла рядом, переступая с ноги на ногу. Дед Михаил почёсывал затылок: сколько в новой дороге было разного смысла, одним словом не скажешь.

Что-то приходило, а что-то уходило.

Приходила память, а уходила жизнь. Открылись дальние дороги, но заросли тропинки вдоль реки, текущей совсем рядом.

Бабушка Паша ходит к речке собирать для поросят крапиву, пробираясь через некошеную траву и бурьян. А помнится, речка была совсем иной: ухоженной, прокошенной даже на маленьких островках, с пасущимися коровами и играющими ребятишками. Так и стоит перед глазами тёмно-зелёный разлив сочной травы, прибрежной черёмухи, овсяного поля. Видно так ясно, будто в огромном аквариуме, – объёмно, выпукло, во всю красоту.

Разогнёт уставшую спину бабушка Паша, сопоставит две жизни: ту, что проносится по дороге, и ту, что была возле реки. Бегут они в разных направлениях: одна в будущее, а другая в прошлое. И только в одном месте, на мосту, зрительно пересекаются две жизни.

Мост – не плотина, он не навредил руслу реки, он перешагнул через неё. Река так же свободно продолжила своё движение, правда, заросла, обмелела, но это уже не из-за моста.

Голуби на перилах моста подолгу рассиживаются, поднимутся высоко в небо, словно серебряные самолётики, полетают и опять сядут, разгоняя деду Мише тоску.

Смотрят голуби на дорогу, будто поджидают, может, ещё кто-то проедет или пройдёт? И вот под праздники, объединённые с выходными днями, потянутся из городов, будто по птичьему зову, нагруженные рюкзаками люди. Они неудержимо помчатся в поездах и автобусах из города в деревню. Не спавшие ночью в дороге, в измятой нарядной одежде, исстрадавшиеся долгой разлукой с родным домом, вынесутся они на родные просторы. Не остановят их ни очереди, ни билеты. Оживлённая радостью встреч, возбуждённая стихией толпа выплеснется на деревенские дороги. И голубиный мост обретает это движенье.

Скоро дед Миша и бабушка Паша встретят своих сыновей-голубков. Но эта радость короткая – быстро пролетают дни встречи. Соберёт и унесёт, будто ураганом, гостей и родных по накатанной дороге в приютившие их города.

На перилах моста останется и засидится надолго голубиная парочка. Рядышком сядут, нахохлятся, головками поддёргивают, друг на друга поглядывают.

Прошёл ещё десяток лет. Нет на мосту последней голубиной парочки, нет на белом свете деда Миши и бабушки Паши. Голубиный мост опустел и стал хорошим укрытием для воробьёв. Речка ещё больше обмелела и заросла. Дорога изрядно побита лесовозами. Пахотная земля во многих местах заросла молодым березняком. Большое коллективное хозяйство совхоза, как голубиная стая, постепенно распалось на мелкие островки выживания с единичными экземплярами давно списанной техники, ещё пригодной для небольших объёмов работ.

Из дальних краёв прилетел заморский голубок, англичанин русского происхождения, кружит, родной, в поисках своих корней и лучшей доли. Ищет пути новых бизнес-подходов или деревенских невест. Приезжают в опустевшие избы городские пенсионеры на летний сезон – в этом возрасте так хочется быть долгожителем. Кружат в собственных автомобилях одинокие «голубки» – отпускники – не поехали к морю, тянет в родные края, знают – здесь потерянный рай.

Богат его простор, очерченный полётами голубей, много в нём разнотравья, лесов и полей, солнце не перестало щедро светить, воздух чист, озонирован грозами, приправлен черёмуховыми, липовыми и цветочными запахами. Выткутся, выткутся новые жизни в нём. Всё повторится, – повторится сначала. Как много просторного места для отдыха и труда! Это наше родное раздолье, резерв и ресурс нашей жизни. Город, конечно, останется, но желание деревенской жизни и крестьянского труда появится.

Много ещё в русской душе голубиного чувства любви к малой и большой родине, не стала душа черствей к природе и людям. Бывало, бабушка Паша любила повторять: «Болеть – болей, а пашню засей». Никогда она не говорила: «Хочешь жить, умей вертеться».

И мы немного добавим: «Корни растут в землю, а ветки тянутся к солнцу. Домашний голубь смог стать диким, но ведь ещё раньше лесной голубь-витютень стал прирученным голубком. Крестьянин уехал в город, стал городским, а значит, и горожанин вернётся в село и будет крестьянином. Когда на земле человек, она совершенно иная. Нет человека – она дикая, есть человек – окультуренная. Любую, хоть и одичавшую, любить её нужно даже такую – заповедную».

Благотворение

Когда наступает осень, меня тянет в деревню, в маленький домик на берегу Днепра. За парным молоком безмятежного детства, за росистым туманом зари зовут меня родные края. Видения прошлого, мир воспоминаний нежным светом пеленают неуёмную жажду будничных дней. Я ухожу в дела, строю текущие планы, принимаю решения, но мысль, словно под стук вагонных колёс, напевает одно и то же: «Бе-ри би-ле-ты – и в путь… Бе-ри би-ле-ты – и в путь…» Так и не уснув, растревоженный нахлынувшими размышлениями о детстве, о матери и об отце, уединённо мечтаю на верхней полке. Самые дальние, едва воспроизводимые сцены из жизни рисует моё воображение… Деревня. Тёплый, ярко-красный закат летнего дня. На сочно-зелёном лугу вокруг мужиков сидят малыши, слушают сказ о больших городах. Восхищениям нет конца. Самый лукавый старик, сияя доброй улыбкой, щедро предлагает: «Кому Москву показать?»

«Мне, покажи, мне!»

Он берёт меня жёсткими натруженными руками и высоко поднимает над головой. «Гляди, дружок, хорошенько», – бормочет он.

«Не видно, дедулька, чуть выше, ещё хоть чуть-чуть», – доверчиво выпрашиваю у деда чудес.

«Э-э-э, видать, не дорос ещё, ступай-ка на землю, касатик, мал ты ещё».

Несбывшаяся, наивная надежда досаждает слегка, но не исчезает полностью. Мы снова вслушиваемся в речь мужиков. Луг постепенно темнеет, тускнеет заря…

Но вот другое. Лечу над огромной Москвой, видны широкие проспекты, громадные кварталы, сплошные потоки машин. Необъятная столица в круговороте дел, она завораживающе дорога своей неисчерпаемостью. Вот опускаюсь в таинственные кладовые книг и наук, брожу по вместилищу чудных творений народов, пользуюсь сокровищницей изящных искусств, припадаю к Вечному огню героической славы, как к источнику послевоенной жизни… Картины перемешиваются, накладываются, дополняя друг друга, меняются… Появляется тусклый, мерцающий свет, будто в окне. Всматриваюсь и отчётливо различаю маленький домик на берегу Днепра.

Так и мчит меня поезд – в глубокую мудрость тёмной ночи, всё ближе и ближе к родному дому, по известному сердцу пути. Станция – город Вязьма. Мне выходить. Оставляя в тёплом пригретом купе вагона последний аромат Подмосковья и сонные улыбки приветливых пассажиров, ступаю на родную Смоленщину. Свежий, прохладный воздух вместе с протяжным, приземистым звуком гудка машиниста врывается пронизывающей, бодрящей волной в оторопевшее было сознанье. Пять часов утра, но вокзал переполнен: служащие, заспанные студенты, бодрые старички, солдаты. Сердитый толстый грузин с двумя чемоданами, прижатый жёсткой пружиной входных дверей, суетится, барахтается и лопочет что-то непонятное. Шумные цыганки-молдаванки, гадающие на правду и то только за деньги. Старушки-суетушки, наряженные и весёлые, как игрушки. Милиционер – блистательный рыцарь и кавалер. Мужичок-землячок – на скамейке лежит, но не спит – за багажом следит. Что ни девушка, то красавица. Всякий юноша – молодец. Каждый старец – мудрец.

Невольно я отношусь сердечнее и теплее к людям, находящимся рядом, даже к незнакомым, случайным, но уже близким и чем-то родным.

Здесь же, в киоске, покупаю несколько местных газет, с огромным желанием читаю обо всех мелочах жизни, они наполняют меня особым чувством гордости, радости и любви за всё, что происходит на этой славной земле.

С самого раннего детства помнятся мне героические её дела, добрые люди её, жители родного села и труженики большого призванья, её исторические места, победы и достижения. Это моё благодатное мироощущение, моя среда обитания.

В самолёте рейсом на Днепровское, придвинувшись вплотную к иллюминатору, жадно всматриваюсь в распластавшуюся внизу чудно-пятнистую скатерть родной земли, наглядеться никак не могу. Отсюда всё земное значительно красивее. Дороги выровнены, без ухабов, выбоин и ям. Линии электропередач изящно стремительны, несут энергию во все стороны, любому, кто в ней нуждается.

Ровный покров пышных лесов по-женски наряден. Вижу стаю птиц с серебристым отливом, парящих внизу, гордую поступь рогатых лосей, лесные пруды и блюдца озёр. Разумно спланированный контур убранных полей гармонично дополняет природный пейзаж. Часто попадая в нисходящие потоки воздуха, самолёт резко проваливается. Внутренние ощущения от того обостряются, восторг заполняет душу:

С нетерпением ищу живого общения с человеком, но мотор самолёта оглушительно рокочет. Если пожелаешь что-то сказать, всё равно не услышат.

Вокруг такие же сияющие чувством, просветлённые, радостные лица пассажиров. Я – «немой», а они – «глухие», остаётся только улыбаться.

Через двадцать минут красавец сельской авиации Ан-2 приземляется. Он касается земли и лихо мчится по неровному полю аэродрома, пассажиров трясёт, словно в телеге. Шляпа, оставленная в этот миг без присмотра, летит с головы долой.

Хочу всё разглядеть: кусты, мелькнувшие передо мной, посадочный ориентир, ярким пятном рванувшийся назад, луговую траву. Двумя руками, ухватившись за поручни кресла, стараюсь удержать тело в одном положении, пытаюсь сосредоточить взгляд – не получается: стальная машина неумолимо урчит, фырчит буйным винтом, выруливает, разворачивается.

Восторженно-ошарашенные глаза пассажиров – круглые, как смотровые окна.