Все как у людей

Не прошло и недели, как я снова попал в наряд, и, удостоившись ночной смены, засвидетельствовал еще более неординарное событие. Около двух часов ночи дверь заветной комнаты приоткрылась и впервые за долгое время из черной ниши вырвалось нечто похожее на стон. Дверь отворилась так, как она обычно отворяется в фильмах ужасов. Бесшумно, но с безумным угнетением. Такое угнетение обычно чувствуешь кончиками пальцев, а когда оборачиваешься, то понимаешь, что ничего тебе не показалось. В коридоре действительно произошли изменения, и за твоей спиной разворачивается целый театр действий.

Не успел я моргнуть, как из комнаты вышли двое, ведя под руки третьего, и поплелись по коридору, бурча что-то друг другу на малопонятном языке. Всех ребят я знал, хотя учились мы в разных группах, общались в разных компаниях и пересекались только на строевых занятиях, но те люди, что появились из комнаты, показались мне совершенно незнакомыми. Чужими и опасными. Я все-таки сделал несколько шагов в их направлении и остановился. В коридоре пахло чем-то сладковатым и точно не спиртным. Вино всегда пахнет кислым, водка химией, коньяк шоколадом. А тот запах был совсем иной природы.

Я стоял напротив комнаты, понимая, что дверь ее не заперта, хозяев внутри нет и никто не окажет мне сопротивления, если я захочу войти. Тем не менее, передо мной возвышалась преграда тверже двери и надежней замка. Минула вечность, прежде чем я собрался с мыслями и потянул ручку на себя.

Из комнаты выплыл клуб прозрачного дыма, а сладковатый запах стал ядовитым. Что-то внутри зашевелилось. По полу потянулся сквозняк.

Я открыл дверь шире.

Сумрак отступил от порога и прижался к стенам. На освещенном пятачке между кроватями я увидел две обугленные тарелочки, затушенную спиртовку и бутылку с коротким шлангом. Вокруг тарелочек был рассыпан порошок зеленоватого цвета. Там же лежала бумага, спички и еще какая-то мелочь.

Почему-то в тот момент мое внимание приковала именно бутылка со шлангом, а не порошок и тарелочки. Тогда я был слабо осведомлен о наркотиках и решил, что ребята просто увлеклись какими-то химическими экспериментами. Самым удивительным было то, что в роте об этом заговорили лишь месяц спустя. Никто попросту ничего не знал.

Рассматривать комнату мне долго не пришлось. По коридору разнесся стон, и я в спешке бросился ему навстречу. Первое что меня тревожило – это имущество роты. За каждое зеркало, каждую раковину и каждый унитаз нес ответственность суточный наряд, и в случае если что-то оказывалось разбитым, командир спрашивал с дневального той смены, в чью произошел инцидент. Конечно, я мог сдать всех с потрохами, тем самым отчистить совесть от волнений, но на практике все было не так. Когда ты доносишь правду, ты подставляешь товарища, и совесть от того становится только чернее. Каждый дневальный, заступая на пост, мечтает, чтобы в его смену ничего не случилось, но мечты, как правило, сбываются не всегда.

С пьяными было сложнее всего. Пьяный курсант никого, кроме себя, не слушает. Просьбы успокоиться только усугубляли положение, поэтому, если в роте начиналась потасовка, надеяться, что никакое имущество не пострадает, точно не стоило. По той причине важным оставалось перенести действия туда, где этого имущества было меньше всего. Разбитые бутылки легко вымести, стены помыть, персональные побои скрасить. Но что делать, если следы от командира роты не утаить? Если пьяный разобьёт огромное зеркало в туалете, повредит плитку или вышибет дверь на балкон? Если разнесет стенд с документацией, повредит паркет или вывалится из окна? Тех «если» можно перечислить еще с десяток, и когда я приближался к санузлу, мне хотелось только одного – чтобы двое из тех ребят хотя бы отличались адекватностью.

Впрочем, вредить имуществу роты никто из курсантов не спешил. Отчасти потому, что сил на то у них не осталось, отчасти потому, что сами они были напуганы. Парня, которого они тащили в туалет, звали Рома Носков. Ничем особенным от других он не отличался, на рожон не лез, интеллектом не сверкал. Но имелась в Роме одна черта, запомнившаяся мне еще с первого курса академии: он был до безумия болтлив и в любой компании находил себе собеседника. Лидерских качеств в нем тоже хватало, но сказать, что их признавали все, нельзя. Их признавало большинство, а когда в роте узнали, что через Рому можно достать наркотики, большинство стало меньшинством, а потом и вовсе распалось.

В ту ночь Рома пытался лезть по стене. Он полз по ней, цепляясь за скользкую плитку, но стоило его ногам распрямиться, как он падал, а потом поднимался и опять лез к потолку. Двое его товарищей стояли и смотрели на происходящее так, словно перед ними корчился червяк. Что с ним делать, они не знали, предпринимать что-либо боялись, и их бездействие сопровождалось молчанием, будто они сами были до крайней степени глупы. Когда Рома обмочился и пол под ним стал теплым, как кровать, одному из ребят пришло в голову облить его водой. После первого ледяного душа курсант ненадолго прозрел. Посмотрел по сторонам, о чем-то вспомнил и вновь пустился на стену.

Потолки в туалете были низкими, и когда он выпрямлял ноги, кончики его пальцев упирались в верхний плинтус. Ползти выше было невозможно, и Рома, словно чувствуя преграду, тянулся вбок. Как таракан, ищущий свою нору в монолитном пространстве, он полз в сторону, потом его ноги подкашивались, и он падал. Однажды он упал навзничь, и разбил голову. На кафель пролилась кровь.

Ребята снова окатили Рому водой. Что-то попало ему в рот, и он стал задыхаться. Ведро отставили. Рому оттащили от стены и перевернули вниз лицом. Кровь на кафеле стала растекаться бордовыми реками, и вскоре дальняя часть умывальника превратилась в лужу из крови и грязи. В той луже Рома лежал лицом и, отфыркиваясь, пытался вобрать в себя воздух. Один из курсантов заботливо приподнял его за воротник, другой с той же заботой похлопал по щекам. Те действия ничего не изменили. С выпученными глазами, видящими явно не то, что есть на самом деле, Рома продолжал ползти к стене. Иногда кто-то из друзей придерживал его за воротник, и он впустую молотил по полу руками. Выглядело это так, точно собаку тянули за поводок, а она на животных инстинктах рвалась к какому-то кусту. Рома тоже рвался, и через несколько минут его локти и колени были сбиты в кровь, на лице появились рассечения, на полу – выбитые зубы. Моментами он застывал, точно устав от собственного беспамятства, но чуть позже его движения приобретали силу, и он взбирался на стену, словно спасаясь от какой-то рептилии. Его стоны стали мешаться с хрипами. С разбитых губ капала слюна. Он отхаркивался, чихал, тряс головой, тут же бился ею о стену. В очередной раз, когда Рома, спасаясь от воображаемого врага, пополз по вертикальной поверхности, я не выдержал и вошел внутрь.

Друзья курсанта синхронно обернулись и с ненавистью уставились на меня.

Руки одного уперлись в бока, другого сцепились в кулаки.

– Что здесь происходит? – осведомился я.

Мое внимание было обращено к следам крови и человеку, метавшемуся по санузлу.

– Не твое дело, щегол, – фыркнул один.

Храбрость этих ребят заслуживала того, чтобы за два года так и не узнать мое имя. Они всех называли так, как им хотелось. А их, разумеется, все называли так, как позволялось. Того, что упер руки в бока, звали Антон. За полтора года он прославился большим тусовщиком, хамом и наглецом. Девочки его обожали, но влюблялись они, скорее, не в него, а в его льстивую ухмыляющуюся оболочку. Изнутри Антон был ядовит, как гриб, и как только кому-то удавалось коснуться его середины, дружба приобретала совсем иные черты.

Второго курсанта звали Максим. Телосложение у него было богатырское, а интеллект отсутствовал начисто. Никаких решений Максим не принимал, говорить правильно не умел. Зато у него хорошо получалось колотить тех, кто не нравился Антону. То, что его до сих пор не исключили из академии – результат необъяснимой удачи. В роте его не любили, и за огромные кулаки прозвали Кувалдой.

Сейчас Кувалда стоял передо мной в ожидании команды, а его друг, озлобленный тем, что я встреваю не в свое дело, пытался придумать решение, позволяющее одновременно скрыть детали инцидента и не поколебать свою репутацию. Одно мне было ясно в тот момент: никто из ребят не станет меня о чем-либо просить. Своего они добьются либо кулаками, либо моим искренним желанием все на месте забыть.

– Какого хрена тебе здесь надо?! – Антон выступил вперед.

Еще одна черта, отличающая его от других – маленькие узкие глазенки. Сколько в них не смотри, ничего путного увидеть было нельзя. Только мракобесие, злоба и гнев. А еще они всегда смотрели прямо. То были глазенки, сосредоточенные на тебе, и направленные, точно две стрелы, чтобы напугать.

За спинами ребят Рома вцепился зубами в батарею. По санузлу пронесся характерный звук, и я невольно перевел свой взгляд туда, где молодой парень неплохой наружности и, возможно, с кучей неоткрытых талантов, пытался отыскать в себе человека.

– Эй! – Антон пощелкал пальцами, привлекая мое внимание. – Я к тебе обращаюсь. Чего приперся?!

Стоять перед ребятами, один из которых прославился драками, а другой психологическим осквернением, удовольствия не доставляло. Волны негативной энергии исходили от них, подобно ветру, сгибая в груди стержень, именуемый достоинством. С детских лет я заметил, что ребята, у кого этот стержень прочный, чаще выходят из передряг победителями, а те, у кого мягче – наоборот. Я, к сожалению, относился ко вторым, и когда Антон сделал шаг навстречу, почувствовал, как все во мне ломится и перекашивается. Однако я выстоял и, выдержав тяжелый взгляд, ответил:

– Я дневальный.

– … и что?! Дневальный! Вот еще! Иди на тумбочку и стой там, раз ты дневальный.

– Я должен знать, что здесь происходит, – руки у меня вспотели. Голос перестал быть голосом. – Если ему плохо, значит я должен вызвать врача…

– Чего??? – усмехнулся Антон. Грудь у него была впалой, и когда он смеялся, свитер на нем колыхался, как на вешалке. – Это кому здесь нужен врач? – вопрос остался без ответа. Антон продолжил наступать.

Я сделал шаг назад, стараясь не задерживать взгляд на его глазенках. Смотреть в них было смерти подобно, и я бы сказал, что омерзение, исходившее от этого человека, вырывалось именно оттуда. То был случай, когда глаза говорили больше, чем рот, и их информации внимаешь глубже, чем то, что берешь на слух.

– Ему, – я указал в сторону Ромы.

На заднем плане курсант вновь пытался одолеть стену. Стена была неприступна и скидывала его всякий раз, как только он пытался оторваться от пола.

– Ему? – пискнул Антон. – Это тебе сейчас врач понадобится, если ты не исчезнешь отсюда. Понял, боец? У тебя три секунды, чтобы покинуть помещение.

– Ему плохо…

– Ему как раз-таки хорошо. Это нам сейчас плохо. Но ты не переживай, – голос его смягчился. Правая рука двумя пальцами толкнула меня в грудь. – Не волнуйся, боец. Иди на тумбу, расслабься и забудь о том, что видел. А не забудешь – пожалеешь. Понял?

Он вытолкнул меня из санузла и захлопнул дверь. Я простоял около минуты, раздумывая, что делать в подобной ситуации. Меня трясло изнутри, и я бы с удовольствием оставил все как есть, но ответственность не давала покоя. Я представил, как ухожу, поддавшись испугу перед людьми, совершенно не ведающими, что творят, и пока они бездействуют, у Ромы случится западение языка и он задохнется. Мурашки побежали по коже. Теперь я действительно испытывал страх и был готов податься за помощью куда угодно, только бы предотвратить страшные последствия. Но звать кого-то на помощь означало подвергать обстоятельство огласке. А это сулило новые вопросы.

Почему бы не решить проблему самому здесь и сейчас?

Я дернул ручку на себя. Дверь открылась. Вместо Антона на меня выдвинулся Максим и, схватив за шею, толкнул так, что я тут же очутился на полу.

– Ты в кого такой смелый? – раздался голос за его спиной.

Сам Максим говорил редко, и со стороны казалось, что его бессмысленное выражение лица кто-то озвучивает.

Антон встал по другую сторону от могучего товарища и склонился надо мной.

– Послушай меня, дневальный, – произнес он как человек, владеющий ситуацией на все сто процентов. – Лезть не в свое дело не всегда бывает полезно. Порой это чревато тем, что ты можешь огрести. Конечно, твое право выбирать. Кто знает, вдруг тебе нравится огребать, и ты такой дебил, что получаешь от этого эстетическое удовольствие. Но поверь моему опыту, были люди, кому это удовольствие серьезно портило жизнь. И потом они оставались инвалидами и жалели о том, что сделали, до конца своих дней. Сейчас ты стоишь на распутье, и вариантов развития событий у нас всего два. Либо ты исчезаешь отсюда, по ходу дела забывая все, что видел, либо нам придется ухудшить твою жизнь в роте до такой степени, что ты сам рано или поздно придешь к нам с извинениями.

Не знаю, лгал он или нет, но руки у него тряслись явно не из-за того, что он хочет меня ударить. В отличие от своих друзей Антон понимал, что их тайна вскрылась, и, если сейчас все пустить на самотек, им троим светит исключение из академии. В его голове уже выстроился план, где на распутье стоял не я, а он, и выбора у него тоже было всего два. Один – в пропасть, а другой – продолжить свое паразитическое существование в том виде, в каком оно есть по сей день. Зная, что не все так просто, он волновался. Зубы его скрипели, и на лбу мелкими градинами проступал пот.

– Ему нужен врач, – повторил я. – Вы что, не видите?

Антон с Максимом переглянулись. Физиономия второго осталась неизменной, физиономия первого отразила изумление и смех.

– Видим, видим, – сказал он.

Максим в подтверждении кивнул. На дальнем плане Рома пытался задушить собственную тень.

– Перепил наш приятель, – продолжил Антон. – Что с того. Ты разве никогда не пил?

Я отрицательно помотал головой.

– Так попробуй. Заглядывай к нам в комнату. Мы тебя угостим.

– И без этого проживу.

Антон присел и загородил собой то, что происходило на заднем плане.

– Зря, – сказал он. – Расслабляться надо. Когда расслабляешься, все начинает получаться. И девочки к тебе тянутся, и сам ты растешь, и все по-другому становится. Но главное, конечно, не перебрать, – он кивнул головой в сторону Ромы. – Вот так перебирать не стоит. Сегодня Ромчик явно поспешил. Начал без нас, а когда мы пришли, уже было поздно. Но ты за него не переживай. И за сортир не переживай. Ничего он здесь не разобьет и ничего не повредит. Мы с Кувалдой не просто так здесь дежурим. Все под контролем. Через полчаса Ромчика отпустит, поплещется немного, может, сблюет, и мы его в комнату отнесем. У нас там порядок, даже если командир проверку устроит, ничего плохого не случится. Наряд ваш не пострадает, Ромчик проспится и все будет хорошо.

Не дожидаясь моего ответа, он ухмыльнулся и протянул руку.

– Давай, дружить, боец. Нам не нужны проблемы, а тебе хочется спокойно достоять вахту. Возвращайся на пост, а это дерьмо оставь нам. Мы в нем плавали уже не раз и хорошо знаем, что делать, – он протянул мне руку, помогая подняться.

В следующее мгновение они толкали меня прочь от туалета.

– Давай-давай, боец, беги на пост. И не волнуйся ни за что. Все будет на высшем уровне.

Конечно, я им не верил. Не верил в первую очередь потому, что лгали они не мне, а самим себе. Никто из них не знал, что делать с Ромой. И через несколько месяцев, когда один из них скончается, лицо Антона станет таким же озадаченным и испуганным, как и у меня в ту ночь. Хранить свой страх внутри уже будет не под силу. Отчаяние вырвется на свободу, и мальчишка, привыкший врать, ухмыляться и «держать все под контролем», побежит по коридору с криками «помогите».

Ошибка таких парней, как я, сводилась к тому, что мы подчинялись влиянию таких парней, как Антон. Объяснить это влияние просто: стержень в их груди крепче, характер горячее. Отсюда непоколебимая уверенность и прочие достоинства, отличающие сильного человека от слабого. Такие, как Антон, тянутся к себе подобным, образуя непробиваемый колокол. Висит он долго, звенит громко, но и его иногда разъедает ржавчина. Наверное, той ржавчиной должен был стать я, когда Рома пытался вскарабкаться на стену умывальника. Но я ею не стал, потому что в последний момент меня сломила лесть. Такие ребята, как Антон, никогда не предлагали мне дружить. Это угодничество после запугивания было равносильно контрасту теплого бассейна в холодную погоду. И я сдался.

Махнул рукой и пошел на пост.

В то утро все для нас обошлось. Через полчаса Роме, действительно, стало лучше. Друзья вернули его в кровать, заперлись в комнате, и до вечера следующего дня никого из них я не видел. Рому мне посчастливилось встретить только спустя неделю. Выглядел он так же, как и всегда, и, попав в наряд по роте на выходные, старательно уговаривал старшину стереть свое имя из списка. Старшина на провокации не поддался, но уже через минуту к компании присоединился Антон, и имя Ромы из воскресного наряда исчезло. А я еще раз усвоил правило сильных: людьми правят не руки и ноги, а стержень в груди. Чем он крепче, тем больше вероятности, что к тебе кто-то прислушается.

Ответственность, которой нас учили, медленно катилась в тартарары. Популярность того, что ты отзывчив, добр и пунктуален, сходила на нет. Мы жили, подчиняясь выдающейся логике – добиться уважения, совершив что-то плохое, да так, чтобы тебе не попало. Этим девизом атмосфера начала пропитываться с зимы второго курса, а когда нам поменяли командира, ушедшего на военную пенсию, все стало только хуже. Учеба потеряла актуальность, наркотики получили свежие каналы, в роте стали чаще появляться посторонние личности, и с приходом темноты свобода получала новый уровень. Наверное, благодаря той свободе большая часть курсантов держала свои комнаты под замком и выбиралась из них только по крайней необходимости. А те, кто попадал в наряд на выходные, заблаговременно готовились к худшему, охраняя не входные двери в ротное помещение, а санузел, где чаще всего происходили драки.

Невыносимость происходящего подводила к тому, что такие как я, мечтали о съемном жилье. Мало у кого были на это деньги, но мечталось нам так, что никто и не сомневался, будто третий курс мы встретим в экипаже. В обсуждениях все чаще всплывала тема мелких заработков. Но отважиться на стороннюю работу решались единицы. Слишком плотный график для нас был у командования академии, и работать приходилось, жертвуя либо занятиями, либо собственным сном. Из-за пропусков к сессии курсант подходил не подготовленным, и заработанные деньги оборачивались еще большими тратами на взятки преподавателям.

Я за экзамены не платил, но в заработке нуждался не меньше других. В основном деньги требовались на еду, так как в столовой кормили нас плохо, а готовить что-либо в комнатах не позволяли правила пожарной безопасности. Траты на одежду и учебные принадлежности были минимальными. Небольшая часть денег уходила на проезд в общественном транспорте и на непредвиденные расходы, если вдруг кому-нибудь из друзей захочется поехать в центр города или прогуляться по набережной. Если вести себя сдержанно, денег, что давали мне родители, хватало, а благодаря стипендии, у меня еще оставалась заначка на книги, спортивные журналы и всякую ерунду. Я вел скромную жизнь, что позволяло экономить, но, к сожалению, не позволяло идти в ногу со временем. Я не был в курсе многих событий, хранил статус малозаметного человека и понятия не имел о молодежных тусовках, где и закалялся тот самый стержень, что дарил силу и характер. Как на первом курсе, так и на втором главной целью для меня была учеба. Все остальное будто бы вращалось вокруг, и каждый раз перед сном, претерпевая шум и грязь, пьянство и драки, наряды и указания, я мечтал когда-нибудь закончить академию с дипломом, заработать денег, купить квартиру, машину и обрести свое право на личную жизнь.

Смешно?

Но именно такими были мечты большинства моих товарищей.