- -
- 100%
- +
Потом гремел взрыв, Семён отнимал ладони, смотрел вниз… Камень не прилетал. А прыгать вниз самому было страшно. Умирать девятилетнему мальчишке не хотелось. Ему хотелось жить.
Но жить в одном доме с отчимом с каждым днем становилось все страшнее и опаснее.
Семен понимал, что рано или поздно ежедневные издевательства перевесят страх перед смертью и тогда он просто шагнет в бездну…
…Развязка наступила поздней осенью.
На первых, осенних каникулах Семёна неожиданно пригласил в гости соседский мальчишка. Мальчик Сёмке был почти незнаком; он даже не знал его имени.
Сосед был младше его на год или на два, и всё их общение ограничивалась совместными играми на перемене в начальной школе, где учились оба.
Чтобы хоть на какое-то время скрыться с глаз открыто ненавидевшего его отчима, Семёна в гости пошел. Пробыл он «в гостях» не долго. Час или полтора…
Распрощавшись с соседом, Сёмка заспешил домой.
Дома, воспользовавшись тем, что отчима нет, мальчик достал из портфеля книгу, которую взял в школьной библиотеке, устроился в кроватке поудобнее, углубился в чтение…
После гибели котенка литература осталась единственным прибежищем его израненной души.
Когда за окном стемнело, Семка задремал.
…Проснулся он от страшной боли. Отчим вытащил его спящего из кроватки, бросил на пол и нещадно бил кулаками.
– Лёня,! Что случилось? Объясни! – мать повисла на руках гражданского мужа – сожителя.
– Что произошло… Что произошло… Этот гаденыш сломал у соседей радиолу!
– Какую радиолу? – не поняла мать.
– Дорогую! – заревел отчим, отбрасывая мать Семена. Он замахнулся на пасынка, ударил его по голове, потом еще раз – по спине…
– Убью, тварь! – ревел отчим. Он отбросил в сторону тщедушное тело пасынка, поискал глазами что-нибудь поувесистее, потяжелее; не нашел.
– Да я тебя сейчас топором! – отчим хлопнул дверью. Мать Семена знала – топоры и лопаты находятся за домом, в углярке… А еще за три года «брака» она хорошо изучила «Лёню».
– Бежим! – прикрикнула мать на Семку. Он толкнула в спину Ольгу, схватила на руки Олега и они выскочили на улицу…
Босиком.
Пара редких прохожих с нескрываемым изумлением смотрела на странную группу из взрослой женщины и трех маленьких детишек, которые бегом, по снегу неслись вниз по улице. Обуви на ногах не было ни у кого.
– Мам! Куда мы бежим? – задыхаясь, спросил Семён. От страха и пережитого стресса он не чувствовал ни холода, ни боли. Различал только хруст снега под ногами матери и сестры…
…В милиции дядьки с серьезными лицами налили им чаю, Семку и Ольгу посадили поближе к железному ящику, от которого шло тепло. Брат и сестра немедленно вытянули свои фиолетовые ноги к нему…
Много времени спустя Семен узнал, что это был за ящик. Однажды он заглянул под сиденье электрички и увидел точно такой же.
Мать написала заявление, и куда-то уехала с милиционерами в черном милицейском «Бобике». Через час она вернулась и Сёмку с матерью, Ольгой и Олегом на этом же «Бобике» отвели домой.
Отчима дома не было.
– Идите спать! – сухо приказала она сыну и дочери, присаживаясь у стола.
– А если этот вернется? – Семен старательно избегал называть отчима «папа», как от него требовала мать.
– Не вернется! Милиционеры сказали, что за сегодняшнее ему дадут пятнадцать суток.
– И потом он вернется?
Мать ничего не ответила, лишь утвердительно покачала головой. Она обвела глазами Семена, Ольгу, Олега… Видно было – у неё зреет какое-то решение.
– Я сейчас ненадолго уйду! Вы закройтесь и никому не открывайте! Свет не включайте! Мать накинула на голову тёплую шерстяную шаль, подаренную бабушкой Натальей, выключила свет, тихо растворилась за дверью…
Вернулась она довольно скоро. Семен услышал скользящий удар по стеклу окна и тихий материн голос: – Открывайте! Это я!
– Ну вот что! – по внезапно просветлевшему лицу матери было видно, что она перешагнула некий внутренний рубеж, приняла какое-то важное и правильное решение. – Завтра мы уезжаем! В Яново! А сейчас разбираем шифоньер и шкаф, относим доски к соседке! Я только что договорилась!
– Мам! А как же дом? Ты вложила в него все свои деньги и деньги баб Натальи; и все лето на нем вкалывала как проклятая.
– Дом? А что – дом? Ну, отсидит Лёня две недели… Думаешь, он изменится? Придет домой и прибьет! Тебя прибьет! А может – и меня!
До глубокой ночи Семён разбирал и перетаскивал к соседке скромную мебель – шифоньер, шкаф, стол, что-то еще… Когда он закончил, мать о чем-то пошепталась с соседкой, та согласно покивала головой. Она подошла к Семену, погладили его по голове: – Я тебе на раскладушке постелю! Ты не против?
Семён был не против.
…Отчим вернулся в жизнь Семена через два года. После отъезда матери со всеми детьми он «одумался», писал длинные покаянные письма, в своих эпистолах даже извинялся лично перед Семеном.
Женское сердце отходчиво.
Примерно через год мать отошла от пережитых стрессов и избиений и готова была простить драчливого мужа, прежде всего из-за экономических причин – тянуть одной троих детей на скромную зарплату сельской учительницы было очень и очень сложно. «Выкручивались» только за счет собственного хозяйства. Корову Ракету, дававшую летом почти двадцать пять литров молока в день, подарила опять же бабушка Наталья. Сарай на выделенном школе доме с участком уже был. Огород бесплатно распахали колхозным трактором; семенами картофеля, лука, чеснока, огурцов, помидоров, свеклы и редиски на посадку поделилась бабушка Наталья.
Семен категорически возражал против приезда «Лёни».
Подросток переживал лучшее время в своей жизни. В деревне, плотно зажатой со всех сторон колхозными полями, тайгой и речками у него была практически полная свобода. Ранней весной они с Женькой Городиловым катались на льдинах; однажды льдина перевернулась и они с ним «выплывали» к берегу – в сапогах и фуфайках.
Выплыли.
Потом долго сушили верхнюю и нижнюю одежду под Солнцем на пригорке. Дома так никто и не узнал о маленьком приключении двух деревенских сорванцов.
Когда с пригорков сходил снег, Сёмка, вместе со всеми деревенскими, каждый божий день, до почти полной темноты играл в лапту – любимую игру своего детства.
Мать приняли на работу в школу завучем и дали классное руководство. В семье появился скромный достаток.
Семен быстро освоился в школе, к весне завел в деревне новых друзей.
Летом – рыбачил и купался, зимой – катался с горы и играл в войну… Домашние летние обязанности – пропалывать грядки, садить, окучивать и копать картошку, колоть осиновые чурки на тонкие и длинные белые полешки, возить телегой с флягой воду на стирку и на полив – физически и морально выматывали изрядно, однако времени отнимали не слишком много – максимум до обеда.
Сложнее было зимой. На Семёна, как старшего в семье мужчину возлагались обязанности по кормлению скотины и уборке навоза – правда, только по субботам и воскресеньям. Пять дней в неделю навоз, сено и доение коровы были «на плечах» матери.
Коровы и телки, как известно, пьют много воды – по нескольку ведер в день. Воду Семену приходилось возить каждый день – и зимой, и летом.
Зимой с водой было полегче. Семён ставил пустую флягу в большие деревянные сани, купленные в соседней деревне «за десятку» как раз для этих целей, впрягался в длинную и прочную льняную веревку, легко тащил сани с пустой флягой на близлежащую ферму, где была скважина.
Вытаскивал флягу из саней, заносил её в теплый деревянный домик, в котором было много труб и железных бочек, одна из которых называлась странным и смешным словом «болер»…
Наполненную водой флягу подросток, с перерывами и остановками дотаскивал до деревянных саней, снова впрягался в лён…
Иногда приходил Женька Городилов – помочь. Вдвоем управляться с санями, нагруженными тяжеленной флягой было намного легче. Да и времени для игр оставалось побольше.
У Женьки в семье тоже были свои обязанности. Но семья Городиловых была намного крупнее. Пятеро парней и одна девушка… Все братья Евгения, за исключением одного, были старше его. Ну и, разумеется, были у Женьки Городилова и отец, и мать.
Став чуть постарше и окрепнув, через пару лет Семён, для экономии времени стал ставить в сани уже две фляги.
А Женька Городилов по-прежнему приходил помогать.
Учеба давалась Семёну легко. Троек в журнале напротив его фамилии практически не было. В основном – четверки и пятерки, причем пятерок – больше.
После исполнения обязательных ежедневных заданий подросток с чистой совестью шел гулять…
За днями, насыщенным тяжелым сельским трудом и веселыми сельскими играми страхи понемногу стали забываться. Мальчишка начал «оттаивать» душой…
Мать это тоже видела… Через какое-то время начала уговаривать старшего сына «простить Лёню».
– Олегу нужен отец! – говорила она. – Ты рос без отца, Ольга растет без отца, так пусть хотя бы у Олега будет отец! Да и мне по хозяйству управляться полегче будет!
К концу второго года мать Семен сдался; согласился на «восстановление семьи»…
…«Лёня» приехал с подарками. В Гурьевске он продал дальним родственникам злополучный дом за приличные по советским временам деньги – три тысячи рублей. На эти деньги они с матерью приобрели в Сорокино светло-зеленый мотоцикл «ИЖ», с коляской и дорогую черную шубу – матери.
Остатки положили на сберкнижку.
Отчим не бил Семёна еще год.
Но потом всё вернулось на круги своя…
И виноват в этом, по мнению отчима, конечно, был сам Семён.
Однажды летом, возле речки, соседки-одноклассницы решили зачем-то «уколоть» Сёмку. Обсуждая «воссоединение семьи» Семёна они громко заметили, что хотя в школе Семён – хорошист (разумеется, благодаря своей мамочке-учительнице, которая завышает оценки своему сыночку и простит делать это и других учителей), родного отца у него нет. А тот, который сейчас живет с ними – никакой он ему не отец. Олегу – отец, а ему – нет.
– Лучше никакого отца, чем такой отец! – громогласно заявила младшая из сестер Голдобиных, одноклассница Семена.
Подросток не стерпел, резко ответил сестрам; напомнил, что хоть и родной у них отец, но – больной, припадочный.
Это была правда. Дядя Ваня – отец злоязыких сестренок, действительно, страдал эпилепсией. Соответственно, эпилептические приступы – припадки – у него время от времени тоже случались.
Яново – деревня маленькая. О ссоре между одноклассниками очень скоро узнала дружная семья Голдобиных, включая дядю Ваню.
Разбираться с Семеном за его колкие определения они не стали.
Они отомстили ему по-другому.
Как именно – Семён узнал и почувствовал очень скоро. На собственной шкуре – причем в прямом смысле этого слова.
…Отчим залетел домой со злыми, горящими глазами. Он перегородил вход, стянул с себя кожаный ремень и от всей души исполосовал пасынка по голой спине ремнём и стальной пряжкой от ремня.
– Я тебе покажу – чем такой отец – лучше никакого отца! – бешенным зубром ревел он. – Я тебя научу старших уважать!
«Учил» он Семёна, пока не устал.
…Спина саднила так, словно на неё высыпали ведро горящих углей. Подросток накинул на спину мягкую льняную рубашку… Стало только больнее. Сёмка решил снять сорочку, потянул за ворот вверх… Спина отозвалась острой болью. Мальчик закусил губу, напрягся, отодрал льняную материю от спины.
Рубашка была в обширных красных пятнах. Изнутри к сорочке прилипли кровь и кусочки кожи…
Отчим избил пасынка, как говорили в таких случая в деревне – «до мяса».
Через полчаса после экзекуции пришла мать, устроила отчиму скандал…
Семен не стал дожидаться развязки конфликта, выбрал момент, выскочил за дверь.
«Пойду к бабушке Наталье»! – решил он. – «Поживу пока у нее, на сеновале»!
Подросток бесшумно растворился в темноте.
На следующее утро из Хмелевки на лошади приехал участковый. Холодной металлической линейкой он померял отметины на худой спине Семена, что-то записал в листочке в мелкую клеточку, расправленном на квадратном планшете – сумке, традиционном атрибуте каждого участкового тех лет.
– Лёню обманули! – пояснила Семену мать, у которой как у всякой опытной сельской учительницы, были свои «агенты» и «информаторы» по всей деревне. – Голдобины сказали Лёне, что это ты говорил, что лучше никакого отца, чем такой. Лёня извиняется…
– Зачем мне его извинения? – зябко дернул плечом подросток. – От его извинений у меня шкура целее не станет! – расстроенный «предательством» матери Семен убежал со двора, не оглядываясь.
Отчим-пимокат – тонкий знаток женской души – из незабавного казуса делал для себя правильные выводы: бить пасынка можно. Но только – «за дело», или как бы случайно, «не разобравшись».
А «за дело», то есть в воспитательный целях, Сёмке, как, впрочем, и любому подвижному и невнимательному подростку «заработать» не составляло никакого труда.
Шалости или мини-трагедии появлялись практически ниоткуда, неожиданно и всегда некстати.
Однажды Сёмка нашел на улице утерянный кем-то складной нож. Небольшой такой ножичек с двумя маленькими лезвиями, штопором и не очень острым коротким шилом. Не долго думая, парнишка сунул его в карман брюк. Домой Семён не пошел, отправился в бабушке Наталье – туда, где было сытнее и безопаснее, чем дома.
За Семёном увязался младший брат. Олега Сёмка любил, охотно взял его с собой.
Возле дома прабабушки Сёмка решил «испытать» находку «на втыкаемость». Он зашел за стайку, вынул из кармана нож, обнажил одно из лезвий…
Братишка увязался за ним.
Семен, зная из опыта, что рикошет ножичка от деревянной стены, с случае неудачного броска, может быть совершенно непредсказуемым и опасным для тех, кто находится рядом с бросавшим, начал энергично прогонять младшего братишку.
Олег характером выдался «в Лёню» – таким же упрямым, или как говорила бабушка Наталья – «твердолобым»; не уходил, не смотря на длительные уговоры и даже угрозы старшего брата. Семен понял, что не сможет убедить Олега покинуть опасное место, однако от намеченной «пробы пера» не отказался. Он замахнулся и со всей силы метнул «складишок» в стену…
Металл ударился в блестящий бок круглого осинового бревна, отскочил далеко и стремительно.
Лезвием точно под глаз младшего брата…
Семёну «не хватило» всего пары сантиметров, чтобы лишить Олега зрения на один глаз.
На рев Олега из избы бабушки Натальи выскочил… отчим.
Он увидел кровь под глазом любимого отпрыска, нож под его ногами, растерянного и подавленного Семена…
Он грязно заматерился, поднял кулаки, двинулся на пасынка.
Из дома вышла бабушка Наталья, молча посмотрела на происходящее.
И случилось чудо.
Отчим не ударил Семёна. Он как-то затравленно оглянулся на пожилую женщину в сером платке, поднял с земли злополучный складной нож, замахнулся…
Складишок улетел далеко в бурьян.
Искать выброшенный отчимом ножичек Сёмка не рискнул.
«Чудо» избавления от неминуемого наказания было немудреным.
Единственным человеком на планете Земля, которого «Лёня» уважал и даже немного побаивался, была бабушка Наталья. В молодости «Лёня» был очень жестоким. «На трезвую» он бил «чужих» – таких как Сёмка и его мать; подвыпив, не давал спуску уже никому. От тяжелых кулаков пьяного «Лёни» страдали все – братья, сестры, отец, мать…
Ни мать, ни сам Семён впоследствии так и не смогли разгадать, почему именно бабушку Наталью побаивался «Лёня».
Разгадка, возможно, крылась в том периоде жизни «Лёни», когда он впервые появился в Яново.
Было это не очень давно – пять или шесть лет назад. Мать, Семён и Ольга жили все вместе в крохотном домике у бабушки Натальи. В тот период Семка в школу еще не ходил… Буквы знал все, читать умел, но в школу брали только с семи лет.
А ему только-только пошел шестой, а сестре – четвертый…
В деревню «Лёня» приехал не один. Вторым был его отец, очень опытный пимокат «дед Сергей».
Отец и сын приехали не развлекаться, они приехали работать и зарабатывать – предлагали всем желающим скатать валенки.
Из материала заказчика, так сказать. Все остальное – колодки, кислота и главное – опытные руки – у них имелись.
В деревне к чужакам отнеслись настороженно.
Своей, точнее – овечьей шерстью, которой в каждом подворье было как правило много – запасы были многолетние – рисковать никто не спешил.
Первым клиентом, который поверил незнакомым чужакам была бабушка Наталья.
Она вытащила из дальних «закромов» приличный тюк перебранной и вычесанной до идеального состояния черной шерсти, передала его со словами:
– У меня валенки есть, скатайте моей внучке – Люське!
– А размер?
– Размер у неё узнаете. Она на уроках, в школе. Домой придет после обеда.
Так отчим познакомился с матерью Семёна.
Валенки получились очень хорошими. Крепкими, красивыми, носкими…
Была зима, на Алтае вовсю свирепствовала морозы… Мать обула их сразу, как только бабушка Наталья рассчиталась за работу с «Лёней» и его отцом.
В Яновской восьмилетке новую обувку завуча коллеги и родители учеников заметили и оценили сразу.
Заказы «Лёне» и «деду Сергею» посыпались со всей деревни.
Потом из соседней, потом – из тех, кто подальше.
Домой «Лёня» с отцом уезжали с полным чемоданом пятерок, рублей и трехрублевок…
Пимокатание в советское время было легальным и очень выгодным промыслом.
И крайне вредным для здоровья тех, кто им занимался.
«Дед Сергей», который в войну катал валенки для армии, оставил в пимокатом цеху почти все свое здоровье…
…Бывали в жизни Семёна случаи, когда «за дело», то есть за осознанные шалости и пакости его наказывали уже не люди.
У соседей была собака. Обычная сельская дворовая собака – без породы и без какого-то конкретного окраса. Круглый год жила на улице.
Летом собака сидела у конуры, на цепи. Она исправно выполняла свою «работу» – гремела цепью у своего деревянного убежища и громко лаяла на всех, кто заходил во двор. Зимой, когда маленький деревянный домик заметало толстым слоем снега, собаку хозяева с цепи отпускали и она свободно бегала по деревне, вместе с другими собаками, для которых зимой наступал период относительной псовой свободы.
Сёмка, очевидно, в силу внутренней неустойчивости своего подросткового характера зачем-то начал травить бедное животное. Он проходил мимо, швырял в собаку камешки и щепки, передразнивал дворнягу, истошно лаявшую на его от будки.
Подросток знал – из дома никто не выйдет. Хозяева в поле… Летом в колхозе выходных дней не бывает.
Травил собаку Сёмка несколько недель. Однажды он, чтобы точнее метнуть в дворового защитника очередной камешек, перебрался через оглобли ограды, подошел поближе к собаке.
Пёс не стерпел такой наглости, изо всех сил рванулся к подростки и… ошейник лопнул.
Соседский пес покусал Семёна основательно. Целил в горло, но мелкий пакостник успел защититься левой рукой. Пес рвал предплечье, глубоко вцепился в плечо своего обидчика… Крови было много.
Когда окровавленный подросток перебрался через спасительную изгородь, он первым делом побежал к «тёте Шуре» – ангелу-хранителю всех местных деревенских драчунов, и по совместительству – заведующей деревенским фельдшерско-акушерским пунктом Александре Лавриновой. «Тётя Шура» перекисью водорода промыла глубокие раны Семёна, поставила несколько уколов.
Мать, увидев перебинтованного сына и со слов Семёна узнавшая, что случилось, помрачнела. Дело принимало серьезный оборот.
Кусачая собака в деревне, где девяносто девять процентов дворняг зимой свободно бегают по деревне, при этом ни одна из собак никогда не нападает на детей или взрослых – событие из ряда вон. Кусачую собаку, если такая появляется где-то на улице села, немедленно убивают. Благо ружье, и не одно есть практически в каждом дворе. Делов-то – прицелиться и нажать на спусковой крючок…
И быть бы убитым соседскому псу, если бы не соседи. Другие соседи. Пенсионеры, которые в силу немощи днем находились дома и своими глазами видели, как «сын Людмилы Павловны» травил пса.
Дворняге оставили жизнь, постановив, что даже собака имеет право на защиту, если над ней издеваются и её травят.
У Семена с того случая «на память» остались шрамы на левой руке и убежденность, что любой зло, сотворенное им, рано или поздно будет отмщено. Любое.
Поле этого случая Семён Аркадьевич собак не травил никогда.
…Несколько недель спустя, на покосе, после того как бабы, мужики и подростки сметали в скирды последние клочки сена, старший из отпрысков Голдобиных – Серёга – решил прокатить на конной волокуше детей, которых на сенокосе всегда было много. Девчонки и мальчишка легкими деревянными граблями сгребали в кучи пересушенную траву, переворачивали скошенные конными сенокосилками плотные валки…
Семка услышал девчачий визг, решил вместе со всеми прокатиться на волокуше. Он метнулся в сторону ускользающих березовых веток, оккупированных соседскими ребятишками, не глядя, отбросил в сторону трехрогие деревянные вилы, которыми он только что подавал тяжелые пласты сена на макушку крайнего стога.
Спринтерский забег подростка остановил громкий рев.
Плакала его сестра Ольга, который Семен, не глядя, «удачно» попал вилами прямо в голову. Подросток оцепенел… Он, не в силах пошевелиться, с ужасом смотрел на русую голову сестры, по которой уже покатилась вниз тонкая красная струйка.
– Убил! – истошно заверещал чей-то бабий голос.
Первым от общего шока оправился отчим.
Он подбежал в падчерице, подхватил вилы, упавшие к её ногам…
…Ударов по телу Сёмка не ощущал. Все дальнейшее он видел как в тумане. Белый черешок вил, раз за разом вздымавшийся над его головой… Злое материно лицо… Сестру Ольгу с белым тюрбаном на голове…
…Внезапно пришла боль. Отчим, «увлекшись» процессом наказания, сломал об пасынка толстый черенок деревянного «трезубца».
Вместе с болью подросток обрел способность двигаться. Он увернулся от очередного удара обломком черешка, метнулся в сторону болота, поросшего высокой травой…
Отчим за Сёмкой в болото не побежал…
В деревню подросток не пошел: знал, что вездесущие остроглазые сестры Голдобины его заметят и обязательно расскажут от этом отчиму.
Семка ночевал за окраиной села в одной из больших желтых соломенных куч, оставленных комбайном после уборки овса; наутро, набравших храбрости, пришел в дом бабушки Натальи – разведать обстановку. В то, что Ольга погибла по его вине, верить не хотелось.
– А… Пришел… – бабушка его матери Сёмку не очень жаловала из-за его пакостливого нрава. Бабушка любила Сёмкину мать – свою старшую внучку.
А Сёмку она просто терпела, как «бесплатное приложение» к любимой внучке. – Жива Ольга! Шурка сказала, что ничего серьезного. Голова не пробита. Кожу на голове она зашила. Тебе крупно повезло, что вилы были деревянные, а не железные. Лёня тебя прибил бы». – сказала она со сдержанной неприязнью.
Мужа любимой внучки Наталья Ивановна не жаловала.
После этого случая у «Лёни» развязались руки.
Он снова стал бить Сёмку за прегрешения – имевшие место и вымышленные. Материл, угрожал, оскорблял…
С этого дня в жизнь Семёна снова вернулся страх.
Находиться дома, с отчимом, сестрой и матерью – людьми, которые его открыто ненавидели – было очень сложно.
И Сёмка стал уходить в тайгу. Иногда – вместе с Женькой Городиловым.
В тайге было хорошо…
Несильный ветер едва заметно колыхал верхушки высоченных пихт и осин, откуда-то издалека доносилась слабая барабанная дробь дятла, добывающего себе прокорм из тела зараженного личинками дерева…
В тайге было тихо и спокойно. И главное – в тайге не было «Лёни».
Своего ружья у подростка не было, однако в соседней Хмелевке нашелся какой-то дальний родственник – заядлый охотник, который узнал, что Семён пристрастился к походам в лес. Для «внука бабы Натальи» нашлась «в пользование» «Белка» – оружие, совмещавшее в себе и гладкоствольный и нарезной стволы. Нижний ствол – под обычный патрон шестнадцатого калибра, верхний, под нарезной – для «мелкашки»…
Родич же научил Семёна стрелять.
Бахать из нижнего ствола подростку не понравилось. Приклад больно бьет в плечо, ствол после выстрела подскакивает вверх… Совсем другое дело – тихий сухой щелчок из ствола верхнего, мелкашечного…
У подростка с двенадцать лет нет страха, что у него что-то не получится. Не было подобной боязни и у Семёна. Одного показа и объяснения оказалось достаточно для того, чтобы понять, как нужно прицеливаться из тяжелого ружья и с каким усилием нужно нажимать на спуск, чтобы ствол во время выстрела не увело в сторону.
Сначала Сёмка стрелял по крупным мишеням – пням, деревьям; но очень скоро освоился настолько, что стал с тридцати шагов попадать сначала в пачку «Беломорканала», потом – в светлую коробочку из-под мелкокалиберных патронов, надетую на ветку березы.