Хозяйка дома в лесу безвременья

– Ага-ага! Так вот: и малину, и землянику только у соседа собирали и дрова запасали. Столько крестьян тут в той войне полегло – считай от каждого по полдеревни. Ненавидели друг друга люто! – он сделал неопределённый жест своей рукой-веткой. – Да только дети тех хозяев прям в суде предстали перед ними: вот, де: любим, страсть как, жить друг без друга не можем! Ничего не осталось, как поженить детей – невеста-то тяжелая уж была. Отдали им тот лес с двумя деревнями в приданое.

– Да только люди в тех деревнях – кто отца потерял, кто мать, кто мужа. Не простили молодых, озлобились на них. И не было молодым от тех деревень проку: доходу не приносили, крестьяне скотину губили, лес вырубали, браконьерничали, пьянствовали. Молодой барин и так, и так пытался, а – бестолку. А когда мальчонке ихнему около десяти было, его, как зверя дикого, мужики в лес загнали, гоняли, пока не обессилел, да так вон, возле речки, где сейчас мосток, собаками и затравили.

Наталья от ужаса закрыла рот руками, осенённая страшной догадкой, чтобы не закричать:

– Это Санька был? Скажите, Санька?

Домовой кивнул, не поднимая глаз:

– Барин, когда сына нашёл, поседел сразу, принёс то, что осталось домой, барыня тут и свихнулась. Барин сам и гроб сколотил и сына омыл и слова с того дня не сказал. Да только всех крестьянских детей собрал в своём доме, закрыл и поджёг. А сам повесился. Вой людской стоял по всей округе. Нынче на том месте церква стоит, – добавил он уже тихо.

Наталья обхватила голову руками:

– Так вот почему он к этому месту привязан, по мостику этому ходит. Только почему он ходит в деревни, не которые тут рядом, а, возможно, в разных концах страны находятся?

– А потому, – за спиной раздался звонкий Санин голосок, – что там сейчас потомки тех, кто был невиновен в тот день. Некоторые остановить тех мужиков пытались. И я перед ними этот грех и замаливаю.

Наталья огромными глазами смотрела на Саньку:

– Бедный ребенок! Ты ж не виноват в этом! Ты ж им плохого не делал! И родители твои!

– Ну прокляли-то они меня! – Санька обошел беседку и сел за стол. – Я пытаюсь понять, кто этот потомок из людей вокруг меня. И, когда нахожу, пытаюсь загладить свою вину ценой собственной жизни. Иногда получается, иногда нет.

– Семён понятно. А баба Тоня?

– Так мамка моя. Была.

– И что случилось?

– А там первая мировая война началась, старшего брата призвали ратником, да там он и погиб.

– Так мы к бабе Тоне ходили в какой год, получается?

– Тысяча девятьсот сорок второй, – Саня опустил глаза.

– О, Боже! Так она мне про Великую Отечественную, а ей про ту, что сейчас!

– А ты как погиб? – не удержалась от вопроса она.

– Да я как всегда – по глупости. Коров возле леса пас, да заснул. Чего-то они испугались, да ринулись от леса, да меня и снесли. И я с обрыва вниз кувыркнулся, видимо, шею и сломал. Так вот опять меня тропа вывела до мамки, да понять пока не могу, что мне для неё сделать, чтоб отпустило, чтоб ту дорожку закрыть.

Все сидели молча, переосмысливая сказанное.

– Так, хорошо, – прервала молчание Наталья. – С этим более-менее понятно. При чём здесь Италия позапрошлого века?

– Да, и рыцарь тот? – вставил Демьян.

– Какой ещё рыцарь? – она посмотрела на мальчишку.

– Да не знаю я, – Санька развёл руками, – пока не разобрался.

– Знаете, у меня в голове такая "каша": леший, домовой, баба Тоня, лесовки, рыцарь. А я, заметьте, – обычный человек из двадцать первого века! – всплеснула Наталья руками.

– И детдомовцы, – тихо добавил Санька.

– Что детдомовцы? – не поняла Наталья.

– Они тоже причём-то. Пока тоже не разобрался, – сопел Санька.

– Так, на сегодня хватит. Я пойду прогуляюсь, мне подумать надо, и – спать. Вы как хотите.

Она вышла за плетень и медленно побрела по еле заметной тропке, занятая своими мыслями. Мурка отчего-то не осталась дома и увязалась за ней.

Демьян повернулся к лешему:

– Своим скажи, пусть присмотрят.

– А чего ей тут бояться? – удивился тот.

– Да видишь ли, я опасаюсь, как бы Наял не явился.

– А чего ему здесь делать, Наялу-то? А даже и явится, что с того? – опять не понял леший.

– Боюсь, мстить начнёт. Хозяйка-то моя – Ефросиньи внучка, – поведал другу домовой.

– Ох ты ж, батюшки! – удивился леший. – Так вон оно что! Тогда явится! Как пить дать, явится! Он Ефросинью шибко любил, всё без оглядки для неё делал. А как она выбор сделала, обратно в мир ушла, так я помню, как он ревел, как зверь – когда дом полыхнул, всё почернело враз. Вот тогда он и возненавидел её за предательство, тут все слышали: и лесовушки и дриады, как он отомстить обещался. Отрёкся быть бессмертным в обмен на три круга временных часов – три раза может время выбрать, чтобы что-то подправить. Да только Ефросинья сильная была и знала, чего от Наяла ожидать, а вот хозяйка твоя ещё как котёнок слепой: ничего не знает, не умеет и не понимает. Ох, ну и задачка, – пригорюнился леший.

– Как думаешь, кого позвать в учителя? – Демьян задумчиво рассматривал узор на скатерти. – Она вообще ничего не знает, ничего не ведает.