Последний Кот в сапогах
- -
- 100%
- +
Дети смеялись, оборачиваясь на него: поклоны бить пришел! Эта кладбищенская грусть, кресты и мудреные молитвы не имели к ним никакого отношения. Они будущие пионеры и в ерунду не верят. Но вдруг им показалось, что кто-то наблюдает за ними из-за кустов. Призрак? Бандит? Нет, то был мраморный ангел с отбитым крылом. Он сидел у полуразрушенного склепа и укоризненно смотрел на них…
– И вы не боялись гулять одни?
– Взрослые все вместе за нами присматривали: и за своими, и за чужими. Люди тогда проще жили, одной большой семьей. Представь, во дворе в разгар какой-нибудь лапты или чижика мы могли постучать в любое окно и попросить воды…
Прошлое никуда не делось. Оно всегда находилось рядом, на расстоянии вытянутой руки. Граница между ним и настоящим была тонкой, как прозрачный занавес. Она начала таять, таять и… действие перенеслось в то далекое лето. Вот он, старый двор, залитый теплом и солнечным светом! На верхушке большого тополя разогретый летний воздух дрожит вместе с листвой, а на земле медленно наползают друг на друга короткие полуденные тени.
В тот погожий день многие окна были распахнуты. Из коммунальных кухонь неслись ароматы готовки: котлет с чесноком, щей и супов с копченостями. На втором этаже женский голос пел из патефона, который стоял на подоконнике. Звук эхом разносился вокруг. Пластинку ставили снова и снова, и весь двор уже наизусть выучил слова песни про кукарачу[6].
Было воскресенье. Из полуподвального окна раздавались крики: это Федора, как всегда по выходным, громко ругала своего непутевого мужа. Он, пьяный, бубнил что-то в ответ.
Молодые мамы сидели рядом с песочницей, присматривая за карапузами. Старики играли в домино. Среди них выделялся инвалид дядя Митя с браво закрученными кверху усами. Он потерял ногу на войне с Германией и теперь носил деревянный протез на шарнире.
Когда дядя Митя вставал и, опираясь на костыль, с трудом передвигался по двору, его искусственная нога скрипела: скик-крик, скик-крик. Все во дворе знали этот звук, его ни с чем нельзя было спутать.
Мальчишки любили слушать рассказы дяди Мити о войне и даже просили разрешения потрогать его необыкновенный протез. А он иногда поручал им купить ему на улице кваса или чего-нибудь съестного, и они сразу бежали в подворотню – гордые, что им доверены деньги.
Чаще всех рядом с инвалидом крутились главные дворовые хулиганы Санька Ферт и его младшие братья-близнецы Свист и Буза. У мальчиков, конечно, были человеческие имена. Глупыми воровскими кличками сыновей наградил отец, взяв их из фильма о беспризорниках. Эту троицу еще называли Федориным горем. Их мать Федора билась в одиночку и с ними, и с пьяницей-мужем, и с бедностью. Она без конца одалживала у соседей деньги.
Братья не хотели слушать никого на свете и уважали только дядю Митю. Втайне они мечтали пойти на войну и стать такими же героями, как он. Но сейчас дворовые хулиганы были заняты важным делом: они о чем-то сговаривались за поленницей с другими мальчишками, сбиваясь в стаю. Наверное, на войну с соседним двором собирались.
На лавке важно сидели куклы Наташа и Маша с белыми кудряшками. Они дожидались обеда. Их хозяйки, устроившись на разложенном на траве покрывале, играли в магазин. Девочки покупали другу друга продукты, чтобы приготовить этот самый кукольный обед, и взвешивали товар на игрушечных весах.
– Мне полкило песка, – тоном взрослой покупательницы просила Майя. – И литр молока.
– Сейчас сделаем, – так же солидно отвечала ей продавщица Таня.
Продукты были ненастоящие. Молоко – простая вода в бутыли с узким горлом. Сахарный песок – из дворовой песочницы. Майин братишка насыпал его в кузов игрушечного грузовика. Водитель Сергей Иванович серьезно относился к своей работе, он без опоздания продукты в магазин доставлял.
Подпевая патефону, Таня быстрыми движениями пристроила гирю на одну чашку весов, отсыпала товар на другую. Подождала, пока коромыслице перестанет колебаться, и добавила еще немного. Она хотела быть похожей на ловкую и всегда веселую продавщицу из булочной на углу Наличного переулка, куда они иногда ходили с мамой.
– Вот, пожалуйста, ровно полкило!
– Сколько я вам должна? – спросила Майя, прищурившись на солнце. Она держала наготове потрепанную дамскую сумочку со сломанным замком, там лежали игрушечные деньги – листья и маленькие камешки.
«Не все, что с колесиками, обязано ездить», – ворчал папа, занимаясь починкой.
Но сегодня он был в хорошем настроении и просто взял с Тани честное пионерское слово, что она больше не разрешит Сергею Ивановичу превращать его счетную доску в средство передвижения.
– Так… За песок – одиннадцать рублей, за молоко – пять рублей десять копеек. Итого с вас шестнадцать рублей десять копеек… Дама, только будьте любезны без сдачи: у меня мелочи совсем не осталось!
Потом девочки кормили кукол кашей. Сергей Иванович захотел им помочь и тоже поднес палочку к кукольным ртам.
– Там невидимая горчица.
– Сережа, куклы не хотят твою горчицу.
– Тогда дам им шоколада.
Он с лукавой гримасой задрал свою рубашку и показал большое родимое пятно на животе. Бабушка Манана, когда целовала внука в это коричневое пятно, говорила, что это у него шоколадка там спрятана.
По двору, пританцовывая под «Кукарачу», прогуливалась Люся Сахарная Головка. Ее прозвали так из-за головы, похожей на длинненький слиток сахара конусной формы. Говорили, что, когда Люся рождалась на свет, ее тянули за голову щипцами.
Таня представляла огромные сахарные щипцы. Разве можно так с младенцем обращаться? Вот и повредили Люсе голову. Дворовая дурочка часто городила чепуху, смеялась и плакала без причины. Но дети знали, что она никому не сделает ничего плохого. Сахарная Головка была доброй. Постояв рядом с женщинами, она направилась к Тане и Майке.
– Что едим? – спросила Люся. В ее волосах торчал белый цветок.
– Манную кашу, но это по-игрушечному, конечно. Не по-настоящему, – на всякий случай объяснили девочки.
– Я кашу всякую люблю. Манную, пшенную, из гречи… – перечисляя, Люся счастливо улыбалась щербатым ртом. А Сергей Иванович, которому надоело возить песок, громко зашептал сестре:
– Почему она Сахарная? Она что сладкая, как я?
Девчонки прыснули со смеху и виновато поглядели на Люсю: слышала или нет?
Сергей Иванович усадил пообедавших кукол в свой грузовичок, стал катать их по кругу, изображая звук мотора:
– Тыр-тыр-тыр!
Куклы тряслись в кузове, размахивая своими игрушечными руками-ногами, то и дело валились друг на дружку. Люся смеялась. Ей нравилось находиться с детьми, ведь она сама была вечным ребенком.
– Ой…
Дурочка вдруг спрятала свое лицо в ладонях. Отняв их, опять посмотрела на грузовик с куклами. Ее рот исказило горе.
– Ой… Страшно, как страшно… – запричитала она. – Ой, мамочки мои, что делается… Мертвые живым из кузова руками машут. Живые землю едят… Земля – еда, вода – молоко!
Испугавшись Люсиных криков, дети отбежали подальше. Сергей Иванович спрятался за сестру. А Сахарная Головка побрела в сторону подворотни, громко переживая свое страшное видение.
– Люди добрые… Беда, беда-то какая! Не хочу туда!
Дурочка ушла, остался только брошенный ею цветок. Но девочкам расхотелось играть в кукольные путешествия. И Сергей Иванович застыл с оттопыренной губой и полными слез глазами. Майя обняла брата.
– Не бойся, Люся всегда глупости говорит.
– Конечно, глупости! – Таня решила отвлечь мальчика. – Сережа, а давай весы проверим, точно ли они взвешивают.
Сразу передумав плакать, Сергей Иванович принялся грузить разнокалиберные гири в чашки весов. Таня присела рядом, объясняя мальчику, как их уравновесить.
Ей тоже было не по себе после Люсиной выходки: и что такое дурочке привиделось? Но она умела не расстраиваться из-за ерунды. Этому ее научила мама: «Если унываешь, подумай о трех вещах, которые могут тебя прямо сейчас обрадовать. Пусть это даже будут совсем маленькие вещи. Они перед тобой, просто ты их не ценишь, потому что привыкла к ним».
И Таня постаралась смотреть только на хорошее. Ведь его полно вокруг. Вот прямо сейчас: лето, родной двор, Майка рядом, игра. Считать можно и дальше!
Вокруг стало очень тихо, даже ветер замер в макушке тополя. Такая тишина случается в театре. Короткая пауза нужна, чтобы подготовить внимание зрителей для следующего действия. Мгновение прошло, и двор ожил: снова стали слышны музыка, разговоры, стук костяшек домино, крики мальчишек, смех. Но к привычным звукам добавился новый: из-за сарая раздавался слабый писк.
Майка толкнула Таню:
– Слышала? Ребеночек плачет.
Муркин сын
Ребенка за сараем не было. На высокой поленнице жалобно мяукал рыжий котенок. Что за злой человек посадил его туда? Увидев детей, котенок заплакал еще громче. Он не мог слезть с этой высокой горы. Таня была повыше ростом, ей удалось снять малыша. Девочки и Сергей Иванович по очереди осторожно гладили жалкого кошачьего младенца, и он успокоился, заурчал. Даже прикрыл глаза от удовольствия, когда Таня почесала у него за ухом.
– Урчит как тр-рактор, – заметил Сергей Иванович.
– Это из благодарности. Я ему сейчас молока вынесу.
– Ой… – Майка испуганно зажала свой рот рукой. – Мне же домой давно пора!
Девочки торопливо собрали кукол, завязали узлом покрывало с игрушечным имуществом, сунули счеты в руки Сергею Ивановичу – пусть помогает – и поспешили к крыльцу. Котенок побежал за ними.
– Ты куда, рыженький? – остановилась Таня.
Он посмотрел ей прямо в лицо, снизу вверх прижался к ее ноге и мяукнул. Не нужно быть знатоком кошачьего языка, чтобы догадаться, о чем просит этот котенок: «Возьми меня с собой. Я стану тебе лучшим другом. Мне голодно и страшно одному! Ведь каждому коту нужен человек».
Говорят, что кошки между собой не мяукают, что этот их язык только для людей. Но не всякая взрослая кошка умеет обращаться к человеку так проникновенно, глаза в глаза, как сделал этот малыш.
– У родителей было праздничное застолье. Конечно, когда мы заявились с котенком, все начали расспрашивать, где мы подобрали его. Потом спорили, чем его накормить. Народа в небольшой комнате было много, все шумели, каждый хотел высказать свое мнение и погладить маленького. Рыжик испугался.
Длинный стол был поставлен вот так, от стены до стены. Чтобы соорудить его, отец снял дверь с петель и положил ее на два других небольших стола. А соседи пришли со своими стульями…
Самые красивые стулья, с гнутыми ножками и резными спинками, принесли Богдановичи. На одном была вырезана корона.
А на других еще интереснее: там то ли две змеи извивались, то ли лебеди переплетались своими длинными шеями.
У Богдановичей все было необыкновенным: от мебели до безделушек. Коля рос среди этой красоты и должен был унаследовать ее. Его бабушка Ксения Кирилловна до революции хозяйничала во всей квартире, теперь же она ютилась в одной комнате с семьей сына. Но иногда по старой памяти называла соседские комнаты детской, людской, кабинетом.
– Какой же ты хороший!
Коля погладил котенка. Пальцы мальчика случайно коснулись Таниной руки, и она смутилась. Что-то новое появилось недавно в ее отношении к нему, что заставляло избегать задумчивого взгляда его темно-синих глаз. Девчонки в школе сказали бы, что Коля ей нравится. Таня не любила это слово, но как еще описать неожиданное чувство?
– Дайте котенку крабов, – скорее приказала, чем предложила, Ксения Кирилловна.
Салат с экзотическими крабами стоял нетронутым, хотя другие закуски были почти съедены.
– Да, мама, всем попробовать пора бы, как вкусны и нежны крабы! – пошутил дядя Саша.
Таня знала этот стишок. Он был с плаката, где женщина с очень белыми зубами и таким же ослепительным воротничком нахваливала консервы, поднося ко рту наколотый на вилку кусок краба. И еще там было написано внизу: «Наркомпищепром СССР. Главрыба». Эти плакаты висели во многих магазинах, но крабы все равно плохо продавались.
Дядя Саша от души расхохотался над собственной шуткой, снял и протер свои очки в роговой оправе. Потом его широкий рот вдруг снова растянулся в лукавой ухмылке, и сосед, повернувшись к детям, состроил невероятную гримасу.
Девчонки сразу залились тихим смехом, их заглушил хрипловатый хохоток Сергея Ивановича. Ни у кого на свете не получались такие жуткие и смешные физиономии, как у дяди Саши Богдановича. Он мог бы с большим успехом играть в комедиях или развлекать народ с эстрады. Но вместо этого каждый день ходил работать в какой-то скучный «Леноблстроматпромсоюз». Дети помнили это название только потому, что раньше долго соревновались, кто первым выговорит его без ошибок.
Гладкое, очень подвижное лицо дяди Саши казалось сделанным из мягкой резины, и Таня вдруг поняла, кого он ей сейчас напоминает – резинового пупса! Она представила, что у соседа спрятаны на спине пищалка и треугольник фабричного клейма с буковками. Это ее еще больше развеселило.
Колин отец был добрым, большим, радостно шумным. Именно за его любовь боролись между собой Ксения Кирилловна и тетя Шура.
– Смотрите, какой замечательный котенок, – сказала тетя Шура, деловито оценивая Рыжика. – Усы, ну очень богатые. И челюсти крупные. А лапы-то, лапы какие знатные! Этими лапами много чего можно поймать. Хороший крысолов будет… Лучше курятины порубленной ему дать, мы в деревне так делали. А крабов никаких не надо.
Она улыбнулась, и все увидели милую щербинку между ее верхними зубами.
– Разумеется! – своим серебряным голоском съехидничала Ксения Кирилловна.
На фарфоровом лице старушки проступил румянец обиды: ну вот никогда невестка с нею не соглашается. И ведь ничего особенного из себя не представляет! Ксения Кирилловна так и не привыкла к мысли, что ее Сашенька, сын инженера, женился на простой тете Шуре.
– Я в деревне не жила, откуда мне знать! Родилась в Петербурге, потом жила в Петрограде, теперь вот доживаю свои дни в городе… Ленина.
Стул с короной, на котором восседала Ксения Кирилловна, добавлял ее словам трагической значительности. Ни дать ни взять – королева в изгнании.
– Да накорми его хоть чем, – бросила Манана, глядя на котенка. – Худой такой. Жалко.
– Курить есть? – спросила она своего сына дядю Георгия.
Тот немного подумал и без всякой охоты вынул из кармана полупустую пачку «Беломорканала», потряс ею, молча подавая матери папиросу. Он всегда уважал ее просьбы, но сейчас его взгляд и жесты выражали неодобрение.
Манана сделалась заядлой курильщицей после ареста старшего сына и невестки. Она дымила как паровоз и утверждала, что это помогает ей успокоиться. Родным не нравилась ее новая привычка. Майкины платья пропахли табаком. Дядя Георгий сказал как-то, что поцеловать курящую женщину – это то же, что понюхать пепельницу с окурками. Манана на него тогда обиделась. Хотя, подумала
Таня, глядя на Майкину бабушку, кто вообще будет ее целовать такую толстую и старую? – Только маленький Сергей Иванович. А он Манану любую обожает.
Рыжику наконец дали курятины. Подали на красивой фарфоровой тарелке, поставив ее прямо на пол. Наверное, котенок не пробовал такую еду, прежде он пил одно только материнское молоко.
Он жадно схватил угощение, начал старательно мусолить его, тряся крошечной головой, роняя кусочки на пол. И так увлекся, что всеми четырьмя лапами залез в тарелку – маленькому несложно в ней уместиться. Съев все мясо, он аккуратно облизал мордочку и лапы – ну, прямо, как взрослый, знающий порядок кот.
Таня снова взяла его на руки. Он какое-то время забавно мял ее колени своими передними лапами, слегка выпуская коготки и устраиваясь поудобнее. И вскоре заснул, довольный. За столом тоже наступил мир. Ксения Кирилловна снова вспоминала молодость, Манана молча курила.
И тогда мама, решив, что на ее дне рождения стало слишком тихо, захотела растормошить гостей. Она достала из шкафа свою модную шляпку, надела ее, дурашливо сдвинув на одну сторону. Подошла к пианино, вдохнула аромат стоящих на нем красных роз.
– Как они пахнут медом… А знаете что, дорогие товарищи? Давайте-ка танцевать!
И она присела к своему инструменту, чтобы исполнить совершенно несерьезную песенку из варьете:
Забудем, забудем неудачи,Мой мальчик-пай!Поедем, поедем поскорей, милый,В Парагвай!Таня привыкла, что мама играет классику, а тут – «Парагвай». Видели бы ее сейчас ученики!
И у мамы здорово получалось, она была такая озорная в этой сдвинутой набок шляпке. Ее стройная нога в модной туфле нажимала на педаль, локон пружинил на щеке, и в тонком профиле с длинными ресницами совсем не проглядывала обычная серьезность. У Тани даже мурашки пробежали: неужели эта прекрасная женщина, которая дурачится сейчас за пианино, на самом деле ее мама?
Дядя Саша отплясывал со своей женой. У него ловко получалось несмотря на то, что он был грузным мужчиной. А папа саму
Манану вытащил из-за стола, и они неуклюже и весело потоптались на свободном пространстве возле двери.
– Браво, Лидочка! – закричал запыхавшийся дядя Саша. – Давно я так славно не прыгал.
– Да уж, именинница, – восхищенно и с гордостью рассмеялся папа. – Ты всех сегодня удивила!
Этот летний день будет долгим. Ночью солнце лишь слегка спрячется за горизонтом. Оно не позволит темноте сгуститься. После коротеньких сумерек солнце покажется снова, и начнется новый бесконечный летний день.
Наверное, счастье именно так и выглядит: дорогие тебе люди просто сидят рядом с тобой за столом. Их маленькие ссоры ничего не значат. Главное, все они здоровы и живы. На столе – еда, в окне – голубое небо, в котором хозяйничают только птицы и морской ветер. К причалам подходят только мирные корабли. В доме звучит музыка. А на коленях у тебя доверчиво спит рыжий котенок.
Таня пока не знала, что каждую минуту этой обычной жизни следовало ценить как самый дорогой подарок. Даже старенькая Ксения Кирилловна, похоже, не знала этого.
– Ах, милые мои, вам бы так повеселиться, как мы раньше веселились, – вздохнула старушка. – Театр, гости каждую неделю… И танцы, танцы! Помню, как мчались по морозу с подругами и кузенами в экипажах на бал, нарядные, счастливые! Все прохожие нам улыбались… На балу начинали с полонеза, а дальше понеслось – галоп, полька, лансье! Я больше всего мазурку любила. Летишь вперед, плечо так приподнимешь и через него смотришь на кавалера.
Глаза Ксении Кирилловны по-молодому сверкнули, когда она изобразила, как кокетничала в те годы, и Таня увидела ее юной и стройной, в длинном платье, порхающей в разукрашенном светлом зале.
– А кавалер тебе не уступает: то на колено упадет и заставляет вокруг него кружиться, то шпорами щелкнет и мчит тебя дальше. Это был такой праздник!
– Веселая молодость у Вас получилась, Ксения Кирилловна, – произнес Танин папа. Его лицо вдруг стало очень серьезным. – Только вот одна беда… Праздника этого на всех не хватало… Но теперь праздников каждому будет хватать. Для этого мы революцию и сделали!
– Да, наверное, для этого и сделали, – грустно согласилась старушка. – Но хочу вас заверить, что праздники долгими не бывают…
Все молодые люди, с которыми я так весело отплясывала, вскоре уехали на турецкую войну. Вернулись оттуда калеками или того хуже…
Она не успела договорить, потому что в комнату вошла соседка Рая.
– А ну-ка, товарищи, здравствуйте!
В одной ее руке была табуретка, в другой – тарелка с пирожными. Рая работала в столовой, у нее всегда было много еды.
– С днем рождения вас, Лидуся.
Наверняка Рая перед этим постояла в коридоре подслушивая. Она всегда так делала.
Соседка заметила котенка.
– Я знаю, он из-под сарая. Там бездомная беременная мурка раньше крутилась. Два раза я ее прогоняла, но потом она сама пропала. Жалко…
Рая сделала паузу, отпивая из предложенного ей бокала.
– Да, жалко кошечку, – успели согласиться сидевшие за столом.
– Да нет же! Я говорю, жалко, что дворник этих котят сразу не утопил! Вот вы мне скажите, – Рая строго показала пальцем на сладко спавшего котенка, – такое нужно нашему образцовому домохозяйству? И вдобавок рыжий, – неодобрительно скривилась она. – Рыжие злопамятны, они не мяукают и не ласкаются. Это всем известно. Не приручайте вы его, гоните в шею!
Но тетя Шура не согласилась с ней.
– Вот и неправда. У меня жили и рыжие, и трехцветные, и серые. Животные от рождения все разные по характеру, как люди.
Рая смерила тетю Шуру снисходительным взглядом: она-то все равно знает, что права!
За столом стало неуютно. Всего пять минут прошло после появления соседки, а улыбки погасли, взгляды стали настороженными. Даже цветы в вазе как будто опустили свои головки.
Ксения Кирилловна поднялась из-за стола.
– Пожалуй, пойду. Благодарю вас за гостеприимство, Лидочка… Да, знаете что? Я вот как раз полагаю, что этот котенок – подарок на ваш день рождения.
Мама рассмеялась.
– От кого же?
– Наверное, от судьбы… Рыжий кот – предвестник счастья в доме. Он сам решает, у кого поселиться. Если рыжий пришел к человеку, значит, есть в этом какой-то важный смысл, пусть пока и скрытый. Так что поздравляю, вас выбрали! Вы не отказывайтесь от своей удачи, – торжественно предупредила старушка и повернулась к сыну. – Александр, посчитай мне потом пульс, пожалуйста.
Это была обычная просьба. Дядя Саша или Коля ежедневно проверяли частоту ее сердцебиений. Одна рука – на тонком сморщенном запястье Ксении Кирилловны, в другой зажаты серебряные круглые часы с секундной стрелкой: тик-ток, тик-ток…
– Мама, да я без секундомера вижу, что у Вас шестьдесят два удара в минуту! – пошутил дядя Саша.
Но он тоже засобирался уходить. И вслед за ним остальное семейство Богдановичей поднялось из-за стола. Ну не вызывала соседка Рая у них симпатии.
Когда они выносили от Смирновых свои красивые стулья, дядя Саша весело напевал, подмигивая то тете Шуре, то маме Лиде:
Она была бы в музыке «каприччио»,В скульптуре – статуэтка «ренессанс»,От всех в ней есть какое-то отличие.Мадам Люлю, бульвар де Франс…– Давно кончилась их власть, так нет, все по старым временам тоскуют. Буржуи недобитые, – недобро бросила вслед Богдановичам Рая, устроившись на своей табуретке.
Рот у соседки был маленький, губы плотно сжаты. Хотя у нее была модная стрижка, шелковая блузка с воланами и длинные бусы, Таня не считала эту молодую женщину красивой. Ее круглые глаза блестели пустым блеском, как две большие пуговицы. Рая любила возмущенно таращить их, повод для возмущения у нее всегда находился…
Вечером, когда гости ушли, отец тихо сказал маме:
– Линечка, что делать? Я кошек совсем не люблю. Я знаю, Танюша расстроится…
– Расстроится, конечно. Ох, слез будет… Ведь так просит оставить котеночка. За это она и по дому все начнет делать, и музыкой будет как следует заниматься. Что она нам еще не пообещала? – спросила мама.
– Что отличницей по немецкому языку станет. Это не пообещала пока, – в тон ей ответил папа и продолжил серьезным голосом. – Нам бы объявление повесить. Может, возьмет кто рыжего?
– Да, – устало согласилась мама. – Завтра и напишем…
Прошел день, другой, объявление все еще не было написано. А потом папа неожиданно заявил, что с кошками жить не так уж трудно. И что они совсем неприхотливы: для хорошей жизни им и нужны-то всего миска еды, теплое место и… любовь хозяина.
– Баб Тань, почему же ваши родители разрешили оставить котенка? – удивился Петька.
– Да потому что Рыжик был замечательным! Он сразу почувствовал себя дома. Не стал прятаться под шкафом, согласился спать в старой корзинке, которую для него поставили. Он очень хотел разговаривать с нами, такой урчун и игрун оказался. Забавный был. Набегавшись, засыпал раскинув лапы, лежа на спине, или на рядах натянутых бельевых веревок, или на подоконнике, в совершенно человеческой позе: полусидя, уронив передние лапы и вытянув задние, как ноги – так папа обычно засыпал в кресле…
Первое время Рыжик очень удивлялся отцовскому храпу.
Он смотрел на полуоткрытый папин рот, откуда вырывались непонятные звуки, и протягивал лапку, словно хотел поймать их.
А еще Рыжика испугал будильник. Когда котенок впервые услышал его, он соскочил на пол и пополз к двери, широко растопырив онемевшие от страха лапы. Будильник, действительно, был неумолимым: он в один момент прогонял утренний сон и заставлял без лишних раздумий вскакивать с кровати.
Чтобы не слышать его настырный звон, Рыжик стал будить отца на минуту или две пораньше. Втянув коготки, он нежно трогал папин подбородок: «Давай, просыпайся, хозяин, пока твоя страшная железяка не начала дребезжать».