Вверх по руслу высохшей реки

Глава 1. О том, что случайных чисел не бывает

Кассетный магнитофон хрипел и плевался старой песней Pink Floyd. Кассеты не умеют хранить музыку долго. И все же они это делают лучше людей. В прошлом Стефана было что-то, связанное с этой песней. Но это что-то закатилось в чулане его памяти под стеллажи, покрылось неузнаваемо толстым слоем пыли. А кассетный Sharp не сдавался, поскрипывал и тянул пленку.

В пустом пыльном маленьком баре был один лишь Стефан, и сделка только что состоялась. Совершилась. Стефан подписал самый важный документ в своей жизни. Контракт. С одной стороны контракта, у окна, сидел Стефан – сорокалетний музыкант, никому особенно неизвестный. С другой стороны контракта ближе к выходу из бара сидели два одинаковых джентльмена. Оба в темных дорогих костюмах и шляпах с узкими полями. Обоих доброжелательных клерков Стефан про себя назвал Тео. Кажется, так называют шляпы, поля которых бросали тень на их лица. Контракт в двух экземплярах лежал на столе. Суть контракта проста: через три года ему придется умереть. Как и когда? Не его дело. Ровно через тридцать шесть месяцев, двенадцатого июня он обязуется приехать в условленное место на окраине города: вот оно на карте. Карта была нарисована на последнем листе контракта. Нарисована от руки и, очевидно, несколько раз прошла через копировальный аппарат, потому что читалась не слишком хорошо.

– Не беспокойтесь, в свое время разберетесь, – голоса у клерков, были такими же консервативно-спокойными, как их костюмы и шляпы. Голоса их были похожи на голоса психоаналитиков. Стефан сталкивался с психиатрами, а психоаналитиков видел в кино. Впрочем, принципиальной разницы он не ощущал.

– Хотелось бы уточнить насчёт двенадцатого. Точно ли не тринадцатого? Подходящее число, разве нет? – шутить Стефан любил. Над его шутками редко смеялись. Наверное, потому что он не был смешным человеком. Хотя и относился к себе и своей жизни с некоторым юмором.

Вот и теперь никто не засмеялся. Стефан получил спокойное разъяснение, что никаких случайных чисел, ровно, как и связи с чертовщиной, нет и быть не может. Это другая организация. И шутки здесь и сейчас неуместны.

Стефан хотел было продолжить мысль, насчёт неуместных шуток, но сам себя остановил. А клерки тем временем уже выходили из бара, шурша бумагами, убирая их на ходу в набитый похожими документами портфель. На столе остался второй экземпляр. Для Стефана.

Итак, обошлось без подписи кровью. Обыкновенно и даже скучно. Что же мы имеем? Три года у Стефана все будет хорошо. Прекратится его бесконечная борьба за жизнь. Вероятнее всего, наступит признание. Появятся заказы, клиенты. В нескольких словах два клерка еще раз объяснили Стефану суть контракта. Подчеркивая, что не имеют полномочий обсуждать детали. Только подписи. Только в общих чертах. Никто не может гарантировать будущее. Ведь оно пока не наступило. Нельзя гарантировать то, чего нет. Но рассчитывать безусловно можно. И даже нужно.

А что же с деньгами? Стыдно признаться, но Стефану хотелось, чтобы у него появились деньги. Он не решился спросить об этом у клерков. Как-то несерьезно говорить о деньгах. Взрослому человеку, который отлично знает, откуда берутся деньги. Так Стефану казалось всю жизнь. Он всегда с трудом обсуждал гонорары. Бывшая жена говорила, что ему нужно поработать с психологом. Она говорила ему про психолога после свадьбы, почти в шутку. Да, в шутку. А вот когда она уходила от Стефана, к своему пластическому хирургу, то кричала, что Стефану нужен психиатр. Психиатров Стефан встречал. А людей, которым бы психиатр помог, Стефан не встречал. Это не значит, что психиатры беспомощны. Нет, конечно. Они нужны и полезны. Наверное. Многие вещи на свете нужны и полезны. Наверное. Не точно. Но где нам взять критерии полезности и верности? Кто их выдает, кто отвечает за пользу?

Сейчас все всем советуют психологов. Даже психологи советуют психологов психологам. В наше просвещенное время оказалось, что психика требует постоянной подстройки. Как старый радиоприёмник, который не может долго удерживать одну волну. Его постоянно нужно немного подкручивать. Но ведь люди – не приёмники, а психологи нынче недешевы. Так что Стефан остался без жены и без психолога одномоментно. Признаться честно, и то и другое было неплохо.

Но неприятности из прошлого не беспокоили Стефана. Впервые за многие годы у него были надежды на будущее. Три года – это очень приличный срок, для человека, который ничего не планировал дальше трех ближайших дней. «Трех банковских дней» – почему-то вспомнилось Стефану. В контракте не было упоминания об этом, но в жизни и в кино Стефан встречал такое выражение. И ему всегда казалось, что банковские дни – это не настоящие дни. Также как академические часы – это не совсем часы. В банках и академиях научились делать что-то такое со временем. Какой-то трюк, который шел на пользу банкам и академиям, а все остальные должны были с этим мириться.

Да, контракт. Стефан перелистал сшитые грубой коричневой нитью листы на столе. После его смерти, дату которой он только что определил и подписал, надежды на будущее перейдут кому-то другому. Двенадцатого июня. Не тринадцатого. Кому перейдут его удача и прочие бонусы? Перейдут бессрочно. Кто это будет, Стефан решит сам. Так сказали клерки. Строчка в контракте осталась незаполненной. Все еще может измениться. Так сказали клерки. Тридцать шесть очень продуктивных месяцев. Он многое сможет сделать, многого добиться, многое увидеть и попробовать.

На что бы он хотел обратить внимание? Квартира? Да, с квартирой что-то решится, но обещать они, клерки, не могут. Это ведь его жизнь и, в конце концов – это будущее. Кто может знать точно? Но, он может рассчитывать… Да, и на признание его музыки тоже… Но эти вопросы с ними обсуждать бесполезно, в их компетенции только контракт. Встретиться, подписать, оставить ему второй экземпляр…

Так он ставит свою подпись? Время идет. Вот здесь и здесь, пожалуйста. Да, спасибо… можно с расшифровкой инициалов… очень хорошо.

Стефан все подписал.

Через полгода у него появилась квартира. С большой спальней, гостиной и кабинетом-студией. Кажется, именно о такой он мечтал, но стеснялся этого. Мечтать о квартире – это же как-то глупо, правда? Так думал Стефан.

Мягкие ковры, небрежно брошенные на теплый деревянный пол. Тихо. Одна из комнат выходила на террасу с кадками вечнозелёных широколистных фикусов. Там же натянута пара полосатых гамаков и стоят плетеные кресла… Фикусы? Может, и не фикусы. Стефан не разбирался. Вид на Большой город с террасы был чудесный, а дела действительно складывались…

Переезд его из комнаты на окраине в эту фантастическую квартиру состоялся совсем незаметно. Две коробки с книгами, сумка с вещами, синтезатор и ноутбук. Стефан просто спустился к желтому такси в скрипучем лифте старого дома и поднялся из такси со своим скромным скарбом в новый. Все случилось настолько просто и обыкновенно, что Стефан даже не сумел отпраздновать переезд.

Жизнь начала меняться ровно с того момента, как он вышел из бара. Как только остался позади, за дверью бара, хрипящий кассетно-винтажный Pink Floyd.

Все очень быстро стало другим, но ощущения действительных перемен не было. Дни летели. Осень прошла. Уже зима. На терракотовых плитах террасы лёгкий снежок. Мир словно перевернулся, встал с ног на голову, но Стефана не ощущал себя частью этого мира. Он чувствовал себя подделкой, пластиковой бижутерией, по ошибке выложенной в витрину на Пятой авеню. Не хватало чего-то очень важного, но Стефану пока не удавалось сформулировать это.

С музыкой все шло отлично. У Стефана был кабинет, который он сразу превратил в студию. В нем появилась новая двухполосная студийная акустика, два больших монитора, внешний микшер, множество мелочей, без которых он раньше обходился, а сейчас не понимал, как. Все это сделало работу со звуком удивительно комфортной. Да, музыка теперь звучала по-другому, и сама она стала немного другой. Два его новых сингла были хорошо приняты слушателями. Они попали в треклисты нескольких радиостанций, получили неожиданно высокую оценку у музыкальных блогеров.

Все было бы хорошо, если бы не червячок сомнений где-то внутри Стефана. Он еле слышно нашептывал Стефану, что все это не совсем настоящее, все это трюк, жульничество и видимость. Так это было или нет? Может быть, этот вкрадчивый шепот слышит каждый, забравшийся на вершину? Стефан гнал сомнения прочь. Хороший сингл, удачное стечение обстоятельств, попадание в ротацию на радио – простые вещи, случайности. А потом продюсер так же случайно слышит мелодию по радио в машине и запоминает имя Стефана. А потом, потом все эти маленькие удачи закручиваются в большой водоворот, и тебя несет в самое сердце событий. Так произошло со Стефаном.

У Стефана появилась девушка. Это удивительное событие тоже случилось слишком обыкновенно. Несколько комментариев в сети, и вот уже завязалась шутливая переписка. Стефан хорошо писал. Знакомиться совсем не умел, а вот в переписке оказался хорош. Через три дня они встретились, а через две недели, в начале марта, она переехала к нему. Да, вероятно, ты даже вспомнишь ту теплую весну. Почти летняя, солнечная погода обняла большой город. И он расцвел. Сейчас я точно не скажу, но, кажется, даже сакура цвела в том чудесном марте. Говорили, что такого не бывало последние сто лет. Что с того? Все когда-то бывает впервые. Стефан хорошо запомнил эту теплую раннюю весну. У него была веранда с потрясающим видом, гамаком и плетеной мебелью, и ещё девушка с невероятно красивыми ногами, светло-серыми глазами и короткими пепельными волосами. Они сидели на веранде в креслах, Жюль вытягивала свои длинные ноги, клала их ему на колени. Они пили красное сладкое вино, разбавляя его шипучей чуть подсоленной минеральной водой. Это было странно и, наверное, так никто не делал… Пусть. Мистер Бог позволяет влюбленным делать глупости. Это уравновешивает его бесконечно сложную и умную вселенную. Наверное. Не могу ручаться за мистера Бога. Кажется, мне он тоже иногда позволяет говорить и делать глупости…

–

Наступил день указанный в контракте. Стефан боялся провалиться в депрессию, в ожидании этого дня, но не было никакой депрессии… А было просто обыкновенное раннее утро. Стефан проснулся, как всегда, с рассветом, взглянул на старенькие электронные часы с датой. Никакой ошибки. Двенадцатое июня. Было уже светло, но солнце еще не показалось над крышами домов. Последнее утро жизни. Стефан чувствовал себя превосходно и совершенно спокойно. Никакой жалости к себе он не испытывал. И сам этому удивлялся.

Может быть, он слишком ждал этот день? Слишком много и часто представлял его. Но ничего не случилось. Не грянул гром и завеса не разорвалась. И даже Жюль не проснулась, когда он осторожно выбрался из постели. Ему казалось, что он будет чувствовать каждый шаг, каждый вдох, но нет, ничего подобного. Он оделся точно так, как одевался на прогулку в город, сунул в сумку фотокамеру и плеер. Набросил на шею наушники.

Когда в жизни все так хорошо и спокойно, разве может это прерваться настолько обыденно? И квартира, и любимая девушка, которая стала почти женой.

Он сел в автобус. И только когда двери автобуса закрылись, он понял, что не посмотрел на номер маршрута. Случайный автобус в попутном направлении. Все случилось само собой. Стефан надел наушники и включил законченную версию своей самой новой и самой сложной вещи. Изменить что-то было уже нельзя. Ни в музыке, ни в жизни. В это солнечное летнее утро он вдруг перестал быть композитором или музыкантом. Он стал слушателем. Зрителем и наблюдателем собственной жизни. Тем незнакомцем, который покупает пластинку в музыкальном магазине и впервые ставит ее послушать. Удивительный и непривычный опыт. Он так увлекся, что чуть не проехал свою остановку. Но не проехал. Что-то словно толкнуло его изнутри. Он на месте. Вот только совсем непонятно, где. Выходя из пустого автобуса, он обернулся, снял наушники и спросил у водителя. Тот доброжелательно объяснил, что сегодня едет этим маршрутом в первый и последний раз, обычно этот автобус идёт по-другому. Но сейчас они здесь и странный утренний пассажир не ошибся. Остановка верная.

Ориентироваться по мятой карте на обратной стороне контракта было на удивление просто. И Стефан скоро дошел до огромной свалки металлолома. Более-менее чистая дорожка вела к зданию конторского типа позади свалки. Судя по карте, ему туда.

Стефан постучал и вошел, удивляясь, что так рано и в таком удивительном месте его действительно ждали. В небольшом кабинете было всего две женщины. Скромно одетые, среднего возраста. Стефан вспомнил одинаковых как братья клерков в баре, где он подписал контракт. Эти две женщины тоже были очень похожи. Вроде бы разные, но похожие. Стефан вдруг разволновался. Он остановился на пороге, ожидая, когда с ним заговорят, но женщины шуршали бумагами, стучали на слегка устаревших печатных машинках и не обращали на посетителя внимания. Стефан присел на узком сером диванчике. Заманчиво пахло кофе и Стефан оглянулся по сторонам, в поисках кофейного автомата.

Внезапно в помещении вошла шумная компания. Их было трое. Двое среднего возраста в джинсах и лёгких пиджаках и один пожилой седой мужчина, переодетый в женщину. Очень элегантно, но как-то чудно. Высокие каблуки, черные чулки, юбка чуть выше колен. Говорил он уверенно и громко, а вот спутники его отвечали ему и говорили между собой едва слышно. Стефан не смог понять, о чем. Компания заняла стулья напротив одной из машинисток. Они о чем-то беседовали. Женщина задавала вопросы, делала пометки в бумагах. Мужчина, переодетый в женщину, обернулся на Стефана и долго смотрел на него. Это было неудобно, нехорошо. Стефан поднялся и подошёл ко второй машинистке. Представился и достал контракт. Женщина кивнула, повернулась на стуле к картотеке за спиной и тут же нашла папку с именем Стефана на обложке. Обычная картонная папка, каких много в любом канцелярском магазине. Совсем тоненькая. Неужели вся жизнь Стефана поместилась в этой папке? Стефан спросил, можно ли что-то изменить в договоре. Чтобы его квартира после смерти перешла к Жюль.

– Это ваша жена? Сожительница? Любовница? – женщина задала свои вопросы, не поднимая глаз от бумаг Стефана. А он почувствовал страх, что ничего не выйдет. Сожительница. Какое уродливое слово…

– Ее зовут Жюль, она моя девушка, любимая девушка. Мы живём вместе… – Стефан хотел объяснить этой равнодушной женщины, что все не так, совсем не так… что Жюль очень хорошая, что они любят друг друга и не поженились только потому, что у Стефана есть этот контракт. Но Жюль, разумеется, ничего не знает и …

– Это неважно, господин Стефан. Это очень простая просьба. Напишите все, что вы хотите оставить вашей девушке вот здесь.

Женщина кивнула на бумаги перед Стефаном и подала ему карандаш. Очень острый новый карандаш. Стефан попробовал его кончиком пальца и подумал, что таким карандашом можно порвать бумагу. Как Пиноккио порвал холст своим длинным острым носом. «Какие неуместные сравнения приходят в голову, какие глупые мысли. Стыдно. Мне стыдно», – так подумал Стефан. Ему захотелось плакать. Это было совсем на него не похоже. Но ведь сегодня последний день в жизни. Наверное, можно и всплакнуть… «Что за чушь. Слово дурацкое “всплакнуть”. Мелодрама. Нужно быстро закончить эти формальности. Все закончить».

За соседним столом разговор становился громче, но смысл все равно невозможно было разобрать. Стефан отвлекся от своих, разбегающихся в разные стороны мыслей. Старик в женской одежде перешёл на истерический визгливый шепот. И это раздражало, сбивало с толку. Стефан писал. Медленно, подбирая и не умея найти правильные слова. Он пытался писать официальным языком, соответствовать определению «контракт». Припоминал подходящие формулировки. Он писал про «все вышеуказанное», добавлял «надлежащим образом оформленное»… переходил от «нижеподписавшегося» к «выгодоприобретателю», но к концу абзаца понял, что ничего не написал про вид с террасы, про Жюль и авторские права, про волшебную удачу и Снежную симфонию. Перечитал свой текст и ужаснулся – ничего не понятно. Мысли перепутались с казенными оборотами и пропали. Стефан в растерянности поднял глаза на женщину за столом. Она взяла из его рук лист с рукописным объяснением. Пробежала глазами и покачала головой.

Перевернула страницу и в тексте договора зачеркнула слово «наследникам», над ним написала «жене». Показала ему. Он обрадовался, но тут же сник и стал объяснять, что они «только планировали регистрацию брака». Сам себя оборвал, поняв, как глупо это «планирование» звучит. Как будто он мог что-то планировать, зная, что ничего дальше сегодняшнего дня не будет. Снова захотелось плакать. Наконец, ему стало жалко себя… Женщина задумчиво кивнула, зачеркнула слово «жена» и рядом написала «любовница». Обвела слово кружком и вопросительно посмотрела на него. И Стефан согласился. Хотя слово было несовременное и какое-то не слишком приличное…

– А так можно?

– У нас можно. Нам важны факты, а не формулировки.

Стефан поверил. Факты. Как это правильно и хорошо. Он вздохнул и положил карандаш. Потрогал большим пальцем след от карандаша на фаланге среднего пальца. Наверное, слишком крепко сжимал. Это с непривычки. Хотелось, чтобы все закончилось. Хотелось выпить. Чего-то крепкого. Может, виски? Или хотя бы воды. Было душно. Он тер лоб, чувствуя выступивший липкий пот. Стало тяжело дышать.

Женщину, которая с ним работала, Стефан про себя переименовал из машинистки в делопроизводительницу. Это серьезнее. Спросить у нее имя Стефан стеснялся. Вдруг она подумает, что он пытается познакомиться. Или «не так» поймет. Хотя, как все это понимать «так», Стефан просто не знал. Утро било рекорды по запутанным формулировкам. «Надо же, как в конце жизни все запуталось» – подумал Стефан.

Мужчина в женской одежде, оттолкнул от себя стол. Он был сильный, хоть и старик. Бумаги со стола полетели в разные стороны, с грохотом упала на пол тяжелая пишущая машинка. Мужчина хотел встать, но его спутники удерживали его на месте. Делопроизводительница, которая беседовала с этой буйной компанией, покачала головой и наклонившись собирала бумаги, до которых могла дотянуться. Стефан вскочил было, чтобы помочь, но она посмотрела на него так, что он понял: не надо. Старик сник на стуле. С одной его ноги в черном кружевном чулке слетела туфля. Красная, как отрубленная окровавленная часть тела, она лежала на темном бетонном полу. На пятке у старика чулок разорвался. Стефан отвел глаза.

Между тем, контракт Стефана оказался уже прозрачной папке, щелкнула оранжевая кнопка-застежка. Как будто точка в его жизни. Стефан подумал, что последним его воспоминанием в жизни не должна быть уродливая дырка на чулке старика и стал смотреть на папку со своим контактом. На ней синим маркером делопроизводительница аккуратно написала его имя. Стефану вспомнилась медицинская карта из детства. Тогда тоже крупно писали фломастером имя на обложке.

– Вам пора, – сказала женщина и кивком указала на дверь в конце комнаты.

Он кивнул, встал, плохо понимая, что происходит, дошел до двери. Повернул ручку и толкнул дверь. За дверью не было города, не было и свалки металлолома. Поле. Бесконечное пространство высокой травы и тропинка, начинающаяся прямо от крыльца.

Он повернулся к женщине:

– Мне туда?

В наступившей тишине это вопрос прозвучал неожиданно громко. Пожилой мужчина в женской одежде перестал страдальчески жаловаться своим спутникам и посмотрел на травяной простор за спиной у Стефана. Все как будто остановилось.

– Да, идите по тропинке, а потом по руслу высохшей реки.

– А потом?

Женщина так пожала плечами, что он понял. Никаких «потом» у Стефана не осталось. Он все узнает и увидит сам. Сейчас. И никаких пояснений больше не будет. Только тропинка между высоких сухих трав. Хорошо, что нет дождя. Так он подумал, чувствуя лицом и всем телом легкий мягкий ветерок. Как же это было приятно! В последнюю секунду, уже закрывая дверь, Стефан спросил:

– У меня с собой камера, можно снимать?

Делопроизводительница нисколько не удивилась и кивнула. Он неловко махнул ей рукой, прощаясь и чувствуя себя удивительно легко, а потом шагнул на тропинку.

Щёлкнул дверной замок. Стефан спустился с крыльца. Высокие сухие и ломкие травы окружили его. Трава поднималась почти до пояса. Узкая тропинка, уводила его в поле, в степь, которой никогда не было в окрестностях большого города. И он пошел, старательно не оглядываясь. Словно Лот, покидая Содом. Последний человек на земле.

Из сумки Стефан вынул плеер и наушники. Нажал пуск. Прозвучали первые аккорды. Первые аккорды его последней работы. Он назвал ее «Снежность» или «Снежная симфония». Самая большая и важная вещь, которую он завершил в конце весны. Это ее слушал он в автобусе, по дороге сюда. И, конечно, она сотни раз звучала в его студийных мониторах и наушниках. Фрагментами, частями, бесконечными, зацикленным по кругу музыкальными фразами. Пока писал, пока делал аранжировку, пока, отказавшись от студийных звукорежиссеров, делал мастеринг. Да, симфонию он полностью записал сам. От начала и до конца. Уже отправил сведенную версию друзьям и успел собрать впечатления. В основном, восторженные. Это было правильно. Это, пожалуй, была самая крупная, неожиданная и серьезная вещь. Сорок три минуты – продолжительность классического винилового альбома. И его возраст. Звук Стефан постарался сделать ламповым, винтажным. Его Kurzweil был идеальным инструментом для подобного саунда. Один из ранних синтезаторов, с чудесным акустическим сетом струнной секции, с потрясающе глубоким и достоверным звуком виолончели. Выходя сегодня утром из дома, он провел пальцами по отзывчивым клавишам синтезатора. В последний раз. Он любил их мягкую, пружинистую гладкость. Любил их теплый желтоватый цвет, очень похожий на цвет клавиш пианино из его детства.

Медленные, глубокие низкие звуки виолончели звучали вокруг него. Наушников он не чувствовал, чувствовал только теплые лучи солнца, легкий свежий встречный ветерок. Трава справа и слева от его тропинки уже поднималась до пояса и, кажется, раскачивалась в такт музыке. Сухие пушистые стебли тоже были цвета клавиш его Kurzweil.

Вот сейчас… сейчас, после короткой паузы вступит альт – солирующая скрипка, которая тонкой, едва заметной нитью врастет в густую медленную вязь виолончели. У нее своя мелодия, самая важная – основная тема симфонии. Стефан помнил, когда услышал ее впервые. Внутри себя…

Узкая тропинка кончилась песчаным обрывом. Он стоял на краю оврага. Видимо, здесь и была когда-то река. Не слишком широкая и глубокая безвестная речка. То самое русло высохшей реки, по которому он должен был идти дальше.

Глава 2. О том, как громко стучит сердце, и тихо идет снег

Был вечер. Пожалуй, зимний вечер, хотя это и не имеет сейчас никакого значения. Стефан вернулся со свидания. Вошел в подъезд своего нового дома, начал подниматься по лестнице и остановился на площадке между этажами. Этот дом был совершенно не похож на панельную многоэтажку, где он снимал комнату долгие годы. Чистый светлый подъезд. Широкая лестница кружит вокруг решетчатой шахты лифта, ковровая дорожка на ступеньках и удивительно сохранившиеся старинные перила, темные, поблескивающие лаком. Стефан сразу полюбил их полированные теплые изгибы.

Он остановился у большого окна между этажами… Да, именно тогда все и зазвучало. Присел на широкий подоконник. За окном во дворе редкая цепочка фонарей освещала черную мостовую, блестящие грани плит. Стефан смотрел на свои руки, сжимающие перчатки, а видел руки Жюль – новой знакомой, своей девушки. Так он несмело, про себя, начал ее называть. Они были в кинотеатре. Наверное, это уже не модно, приглашать девушку в кинотеатр, но что с того? Он пригласил – она согласилась.

Первые несколько минут, когда погас свет, Стефан привыкал к ощущению ее близости. К тому, что она совсем рядом. Их разделял только мягкий подлокотник, нейтральная территория, которую никто из них не решался занять. Они разделись. Его куртка и ее пальто лежали рядом, в пустом кресле. Левым плечом он чувствовал ее живое тепло. Фильм не захватил его. Он почти не замечал сюжета. Он смотрел, как она улыбается, как весело качает головой, в ответ на забавную сцену на экране. Он смотрел на нее немного сверху и сзади, смотрел, как светятся ее удивительные пепельно-белые волосы в экранных сполохах. Он наблюдал, как она прислушивается к музыке. Ему понравилось ее вдумчивая внимательность. Это было важно для него. Потом она, как будто случайно, опустила свою тонкую руку на их общий подлокотник. Нарушила нейтральную территорию. Тонкая, хрупкая рука, длинные аристократические пальцы, нежная почти прозрачная кожа. Было ли это приглашением? Он сомневался. Они почти не знакомы. Только переписка. Он сомневался несколько минут, а потом понял, что если прямо сейчас не возьмет ее за руку, то уже не сможет этого сделать никогда. Он испугался, что время уйдет. А ведь у него нет такой роскоши, он не может терять время. Его дни, часы и минуты посчитаны. Мене, мене, текел фарес. Так он подумал и, задержав дыхание, положил свою руку рядом с ее рукой. Коснулся ее пальцев. А она раскрыла ладонь навстречу его руке. Она ждала его прикосновения. Это было чудо. Странно звучит, правда? Ведь я рассказываю тебе о взрослых людях. У них в жизни были встречи, были отношения, был секс. Были сложности и счастливые дни. Но ты знаешь, что первое прикосновение всегда особенное. Оно обжигает. Оно делает нас неопытными подростками, полными сомнений. Неуверенности. У Стефана пауза после неудачного брака затянулась на десять лет. Как-то не складывалось. У него не было женщин так долго, что он начал подозревать себя в гомосексуальности. Но ведь и мужчин у него тоже не было.