- -
- 100%
- +
«Где я их мог потерять? – думал Погадаев, заглядываясь на луну, соблазнительно белевшую из туч, как женская жо…а. – Ничего, – утешал он себя, – отнимем бриллианты, будут и деньги».
Мысль о том, что он теперь не один, подстегивала его, звала на подвиги. Светлый образ любимой побуждал к действию.
Истопник Муромцев, сын бывшего действительного статского советника канцелярии Свешникова, слыл человеком опытным и трезвым.
Он носил бороду, от которой частенько попахивало тройным одеколоном.
«Следит за собой», – думало начальство, но ошибалось. Одеколоном Муромцев, по совету знакомого лагерного врача, лечил больную печень, подпорченную в свое время не очень хорошим питанием.
И когда Погадаев пришел к нему, Муромцев, как по расписанию, следовал заведенному ритуалу. На столе стояло несколько флакушек одеколона, частью полных, а частью уже выпитых.
Напротив, перед блюдечком, в которое также был налит одеколон, сидела ручная говорящая крыса Машка, верная собутыльница и интересный собеседник, – одним словом, та подруга, с которой истопник расстался бы только вместе с жизнью и которую правдами и неправдами пытался отнять у него институт.
Продрогший Погадаев выпил кружку одеколона и, обливаясь слезами, все рассказал другу.
– Повезло тебе, Погадаев, – смеясь, сказал истопник.
– Почему? – недоуменно переспросил Погадаев, надеясь, что истопник завидует тому, что он женится.
– Потому, что с бля. ю ты был, с воровайкой…
– Да как ты смеешь? – вскричал Погадаев и кинулся на близкого друга.
Однако тот с детства знал дзюдо и без труда справился с участковым.
– Иди лучше спать, – сказал он и подтолкнул Погадаева к печке. Сам он погладил по спине крыску, принимавшую участие в свалке, и подлил ей в блюдечко одеколона, не забыв по обыкновению и себя.
А Погадаев ворочался, ворочался на печке и, сося укушенный Машкой палец, думал: «А что, все может быть».
– Ты, му. к, – вдруг пьяно пробормотал истопник, – слышь, у нее наколки были?
Погадаев негодующе засопел и не ответил. Через некоторое время истопник захрапел.
Проснулся Погадаев от какого-то странного зуда между ног. Казалось, комары налетели в штаны и кусают нещадно.
Погадаев слез на пол и, отодвинув заслонку, снял брюки. То, что он увидел, было свыше его сил: мириады каких-то насекомых, похожих на черные абажурчики с беленькими кисточками ножек, суетились, поминутно скрываясь в волосах и вновь выбегая на свет. Это походило на муравейник, живущий своей жизнью, и Погадаев застонал.
Проснулся истопник и, обложив милиционера площадным матом, никак не свойственным сыну действительного статского советника, приковылял к Погадаеву.
– Брить! – безапелляционно констатировал он.
Погадаев покорно взял станок с лезвием, которым брились не менее трех поколений Муромцевых и, превозмогая жуткую боль, сбрил между ног все волосы и, по совету истопника, для верности обильно полил керосином.
– Теперь сдохнут, – убежденно сказал истопник и моментально уснул.
«Так вот она какая, первая любовь», – размышлял Погадаев, морщась от нестерпимого жжения в паху.
Так прошло несколько часов. Но странно, зуд не унимался, а, напротив, становился все сильней и невыносимей. Не в силах больше терпеть Погадаев слез и снова наклонился над печкой.
Рассерженные, со сверкающими лютой злобой очами, насекомые предстали взору Погадаева.
– А, гады! – воскликнул, отшатываясь, Погадаев.
В это время из печки выпал уголек и упал на пропитанные керосином галифе участкового. Погадаев не успел охнуть, как пламя охватило его. Помня наставления замполита, Погадаев бросился на пол, сдернул галифе и швырнул прочь. Кто мог знать, что они упадут в опилки, которые Муромцев хранил на подстилки для крыс? Они вспыхнули моментально.
Проснувшийся истопник крикнул: «Ай!» – и первым делом открыл клетки со своими любимцами.
Жуткое зрелище преисподней возникло на месте котельной. Гудящее пламя, воняя керосином и одеколоном, разбрелось по углам, сжирая все на своем пути. Обезумевшие животные с визгом носились по полу в поисках выхода.
Истопник с лопатой в руках, с волосатой шевелящейся грудью, был подобен Вельзевулу.
Рядовой черт Погадаев, с обгоревшей промежностью, плясал на месте.
Сами видите, это был настоящий ад.
Когда через два часа приехали пожарные, они увидели на месте новенького трехэтажного общежития только небольшую кучку головешек на подталом снегу и вокруг нее – хоровод милиционеров в голубом форменном белье, ежившихся от холода и постукивавших ногой об ногу, как на остановке автобуса. Тем не менее они окатили их ледяной водой и умчались, завывая сиреной, восвояси.
А Погадаев и истопник в это время сидели на радиаторе в подъезде дома напротив, глядя друг на друга, как два злых таракана, и думали, где бы им добыть старенькие тренировочные.
Погадаев думал еще о том, что теперь он стал рецидивистом, а Муромцев размышлял, спаслась ли Машка.
Муромцеву было смешно. Глядя на озябших милиционеров в окно, чувствуя под задом горящие «щечки» радиатора центрального отопления, он радовался теплу и тихо, с сознаньем морального превосходства, мурлыкал как бы про себя:
– У, дур-раки, дер-ревенщина.
Погадаев был настроен иначе, философски. Он придумывал продолжение к пословице «Друг познается в беде». «А баба в изде», – добавлял он уже от себя.
В этот момент истопник слез с радиатора и с чувством собственного достоинства нараспев произнес:
– Е… твою мать…
– Что? – переспросил задумавшийся Погадаев.
– Бочкина-то мы забыли, – сказал истопник ужасным голосом.
– Как? – удивился Погадаев.
Вообще-то у него был хронический словесный понос, но в данном, исключительном, случае он предпочитал говорить односложно.
– Забыл я совсем про Бочкина, – сокрушался истопник. – Спал он, понимаешь, за печкой, с вечера еще спал.
– Так он сгорел? – наконец разродился Погадаев.
– Может и сгорел, – ответил Муромцев. – То есть я хочу сказать: хорошо, если дотла сгорел. А, впрочем, если не дотла, тоже хорошо.
Погадаев не понимал странную логику истопника – ведь погиб человек, однако поверил ему на слово, и, чтобы показать свой ум, сказал:
– Вот дурак-то Бочкин, ей-богу, дурак!
И оба затряслись безумным смешком: простодушный истопник смеялся себе на уме, а Погадаев (с хитрым выражением лица) – за компанию.
В это время выше этажом что-то зашмыгало, захлюпало, и, оставляя на ступеньках грязные следы кривых паучьих ножек, перед ними, с неземным выражением лица, появился выходец с того света, новопреставленный Малофей Бочкин.
Вид его был ужасен. На шее болталась огромных размеров серая крыса, отчего Бочкин стал похож с залитой кровью шеей на Иоанна Крестителя.
Его потрескавшийся рот непрерывно, вперемежку с проклятиями, изрыгал цитаты из Апокалипсиса:
– И возник конь рыжий, и всадник на нем. Одежда его состояла из лохмотьев, от которых исходил нестерпимый запах гари и свежего кала.
«Оборотень!» – подумал Погадаев и, дав задний ход, рванул вниз.
Он наизусть знал досье Бочкина. Там было черным по белому написано: в ноябре 1917 года бесследно канул в воду Соломон Моисеевич Каценельбоген, а из воды вышел русский партиец – Малофей Капитонович Бочкин. Молнией пронеслось все это в голове Погадаева, и каким бы дураком он ни был, а все же сообразил, что Бочкин не мог знать апостола Иоанна Богослова, а тем более – сочиненного им Апокалипсиса.
Муромцев же, не любивший принимать опрометчивых решений, к тому же приметивший на ухе Бочкина свою любимицу, был настроен более атеистично. Он аккуратно отцепил дрожащее от страха серое существо и сунул себе за пазуху.
После этого он еще раз внимательно оглядел Малофея и вынес оправдательный приговор:
– Малофей, ты – жив.
– Спалить хотели старика, – безучастно прошипел Бочкин.
«И возник конь черный и всадник».
– Нет, ты погляди, Погадаев, – крикнул вниз истопник участковому, который опасливо выглядывал из-за пролета, – ты погляди, какой старик-то у нас. Орел, впрямь, орел. Чапаев!
– Издеваетесь, – зарычал Бочкин.
– Да нет, что ты! Да иди ты сюда, идиот, – заорал Погадаеву Муромцев, которому не терпелось заняться крысой.
И пока Погадаев с Бочкиным на груди друг друга выплакивали каждый свою одиссею, истопник достал ожившую потеплевшую Машку и, дав ей кусочек шоколада, чудом завалявшийся в кармане, спросил:
– Ну как ты, маленькая?
– Одна спаслась, – сокрушенно ответила Машка.
В это время внушительного вида гражданин в полосатой пижаме отворил дверь и, высунувшись в притвор, пригрозил:
– Не будете давать спать, менты проклятые, я на вас вашему начальству нажалуюсь.
– Что ты сказал, сука ооровская, педераст! – загремел Муромцев и, пустив в гражданина крышкой от мусорного ведра и произведя таким образом артподготовку, сделал вид, что бросается к двери.
Испуганный гражданин скрылся.
– Надо сматываться, – сказал Погадаев, забыв, что он участковый, – сейчас позвонит.
– Му. к ты все-таки, Погадаев, – сказал истопник. – Куда он позвонит?
– Ноль два.
– Куда его направят?
– В наше отделение. Понял! – радостно закричал Погадаев.
И в это время подъехала коляска.
– Оперативно работаете, – съязвил Бочкин. По лестнице поднимались милиционеры.
– Вот эти, – высунулся гражданин в пижаме.
– Восильев, забери его, – обратился Муромцев к старшему наряда. – Это он поджег общежитие.
Милиционеры быстро скрутили гражданина в пижаме и поволокли вниз. Компаньоны пошли на выход, а Муромцев говорил вслед гражданину:
– Предупреждал я тебя – не связывайся с милицией, а ты – подожгу да подожгу.
– Граждане, – закричал гражданин, – любименькие милитончики, он все врет!!!
– Ничего, – сказал Федяев, которого на днях приняли в милицию из деревни по направлению интерната для умственно отсталых подростков, – следствие разберется.
– А-а-а! – заголосил гражданин.
А истопник сказал:
– Ничего, это тебе на пользу пойдет, в другой раз спать будешь крепче.
В милиции их встретили радостно. Истопнику и Погадаеву выдали новенькое обмундирование, а Бочкину – темный костюмчик из ткани «Патриотик» и зеленую шляпу.
Всех накормили и поднесли по сто грамм. Шутка ли, остались в живых!
И только Дубосеков, хоть и настроен был доброжелательно, но деньги, пятьсот рублей, списывать не хотел, несмотря на то что Погадаев представил акт сгорания за подписью Муромцева и Бочкина.
– Дай хоть сотню, – упрямо твердил начальник, – тогда спишу.
Итак, несколько важных дней было пропущено. Но компаньоны тем не менее не теряли надежды.
На следующее после пожара утро они заняли наблюдательные посты: Погадаев устроился под скамьей игрушечного домика на детской площадке, проделав в его стене отверстие в сторону подъезда, из которого должен был выйти Окладов; малохольный Бочкин спрятался в мусорном бачке дворовой помойки, а истопник влез на чердак дома напротив с мощным морским биноклем.
Оставалось лишь ждать, и все терпеливо ждали.
Тем временем стало подмораживать. Погадаев чувствовал, как холод забирается в сапоги, у Муромцева покраснел нос, но справедливости ради нужно сказать, что Бочкину пришлось хуже всех: мало того что у него к бачку примерзли усы, так еще не в меру ретивые хозяйки обсыпали его мусором.
Впрочем, последнее было не так уж худо, так как мусор давал тепло и годился для маскировки.
Настоящие испытания ждали их впереди.
Погадаев начал было дремать, как вдруг на площадку высыпали малыши из детского сада. Проснувшийся Погадаев обрадовался: следить за их играми было приятно и интересно.
Погадаев любил детей, во всяком случае, до этого дня. Однако черт решил взять пробу педагогического такта и характера Погадаева.
Вот что произошло: четыре возрастные группы, по сорок человек в каждой, стали бегать писать и какать в домик. Туалета-то на площадке не было. Накануне они как раз поели горохового супа, а утром попили смородинового киселя.
Погадаев ерзал под лившимися на него детскими экскрементами, но боялся напугать детей и лишиться наблюдательного пункта.
Тем временем все дети сбегали в домик по разу, некоторые – по два и по три, а несколько ребятишек почти не выходили оттуда. Погадаев начал понемногу привыкать, рассматривал в щелочку писочки девочек и размышлял: «Вот сволочи-няньки, совсем не смотрят за детьми. Надо будет запомнить у кого понос».
Тут его внимание отвлекли рабочие во главе с прорабом. Они зачем-то пришли на площадку и теперь горячо обсуждали, что делать с невесть откуда взявшимся на площадке мотором от МАЗа.
Вдруг прораб произнес энергичное выражение. Погадаев, правда, расслышал только: «на ***!».
Рабочие, кряхтя, подхватили мотор и с выпученными от натуги глазами потащили к помойке. Там они раскачали его и на счет «три» бросили мотор именно в тот бачок, в котором находился Малофей Бочкин. Тотчас по двору разнесся мефистофельский хохот. В дверях домика, на ходу натягивая штанишки, показались испуганные дети. Следом за ними, весь обосс…нный и обоср…нный, вылез, трясясь от смеха, Погадаев, показывая пальцем на бачок.
Детишки с воспитательницами, прыгая через штакетник, скрылись в детском саду. Рабочих словно Фома смел с площадки. Как говорится, в гордом одиночестве хохотал Погадаев во дворе, не в силах перевести дух. Тут в бачке раздался какой-то шорох и наружу показалась плешивая голова Бочкина, вся облепленная окурками, с торчавшими во все стороны обрывками усов. Он что-то хотел сказать, но поперхнулся, увидев Погадаева, и тоже зашелся старческим смешком. Так они покатывались друг над другом, когда сверху, оттуда, где засел истопник, послышался истошный вопль.
Любопытный Муромцев, желая знать, над чем смеются внизу, упал с крыши. Чудом он зацепился ногами за голову стоявшего на балконе того самого мужчины, который якобы поджег общежитие. Отсидевший по постановлению прокурора трое суток, он был отпущен домой за недостатком улик.
Теперь, наказанный за свое любопытство, Муромцев висел на высоте третьего этажа вниз головой на шее мужика. Мужик, в свою очередь, наказанный за свое, орал дурным голосом, а тяжелый морской бинокль, раскачиваясь на шее Муромцева, как метроном, бил с размаху мужику по яйцам.
Бочкин с Погадаевым бросили свой дурацкий смех друг над другом, чтобы дружно насладиться смехом над истопником и мнимым поджигателем, и, когда тот судорожно начинал вырываться от Муромцева, орали:
– За х… его хватай зубами, пироман паршивый!
Но секунды Муромцева были уже сочтены. Хоть и вниз головой, но не потерявший чувства юмора, истопник наконец осознал всю комичность ситуации: он заржал, ноги его самопроизвольно разжались, и он свалился на специально расстеленную для этого на земле, как делают пожарные, загаженную шинель Погадаева.
Друзья бросились к нему, поставили на ноги и повели прочь со двора.
В воротах Муромцев оглянулся и крикнул мужику который блевал тяжелой блевотой с балкона прямо на памятник юному вождю пролетариата:
– Ну погоди у меня, ответишь еще за подожженное общежитие!
В то время как происходили описанные выше события, Серебров-Окладов возвращался домой из однодневного дома отдыха. Войдя в ворота двора, он застал уже заключительный акт трагикомической сцены и добродушно усмехнулся в усы.
Тем не менее, встретившись лицом к лицу с незадачливыми компаньонами, он укоризненно покачал головой и сказал:
– Право, нехорошо, господа, поучились бы себя вести у собак.
Те вздрогнули разом, как от разряда высоковольтной линии, и смылись. А Серебров-Окладов у подъезда воровато оглянулся и скрылся за массивными двойными дверями. Войдя в подъезд, Окладов торопливо спустился в подвал. Озираясь по сторонам, он сунул руку под лежавшие в беспорядке доски и с удивлением обнаружил, что там ничего нет.
Его бросило в дрожь, и он лихорадочно стал выкидывать наверх безнадзорные пиломатериалы.
Через полчаса в подвале стало так чисто, как никогда не было со времени установления советской власти. Зато пятнадцать кубометров пиломатериалов валялись на лестнице так, что пройти сквозь них не смогла бы никакая амфибия. Но коробку из-под ботинок «Рила» Серебров-Окладов не обнаружил. А ведь именно в ней он хранил сокровища королевы Елизаветы. Проклиная на чем свет стоит советских людей и не подумав убрать за собой из подъезда грязные доски, он кое-как протиснулся между ними и поднялся на свой этаж.
А компаньоны пришли в котельную нового общежития, где у них была теперь новая штаб-квартира. Настроение у них было подавленное. Во-первых, они себя рассекретили. Во-вторых, новое общежитие помещалось в Театре сатиры, у которого МВД отобрало нижние этажи, и вот теперь сверху все время слышалось:
– Ха-ха-ха.
И несчастным милиционерам казалось, что это смеются над ними.
Первым делом Муромцев осмотрел клетки для крыс, сделанные ему по спецзаказу на Лодзинской судоверфи в связи с постоянно кризисным состоянием Польши, погладил Машку и дал ей кусочек шоколада «Тройка» с орехами, который она очень любила. Маленькие крыски испуганно жались по углам клетки, но Муромцев всех достал, осмотрел и, удовлетворенно хмыкнув, повернулся к товарищам.
– Смотри, театр не сожги, – бросил он Погадаеву, который закурил, но от слов Муромцева закашлялся, хотя курил с рождения, и на его глазах выступили слезы благодарности.
– Итак, к столу, командиры, – сказал истопник. – У меня есть одеколон.
Все выпили и истопник продолжил:
– Как начальник штаба, я хочу предложить вам одну идею, но сначала хочу послушать ваши соображения.
– Уже сообразили, – кивнул Погадаев на пустую флакушку тройного. – Продолжайте, генерал.
– Так вот, – сказал истопник, – подследственный нас опознал, и теперь незаметно мы действовать не сможем. Каково ваше мнение? – Все согласно закивали. – Предлагаю вводить новый персонаж.
У присутствующих вытянулись лица.
– Но кого? – осторожно спросил Погадаев.
– Твою любимую, – отвечал истопник.
– Ка-ак?! – вскочил, словно ужаленный, Погадаев. Было затянувшаяся новой розовой кожей рана, причиненная проклятыми насекомыми, открылась и снова стала пульсировать, пронизывая Погадаева незримыми укусами. – Ну, знаешь!.. – угрожающе начал он.
– Не кипятись, человек дело говорит, – вставил свое слово Бочкин, которого не кусали.
– Мое мнение, – продолжал Муромцев, – подсунуть ее под Окладова. Он ее не знает и не заподозрит. А мы выясним, где камушки…
Большинством голосов был принят план истопника. Погадаев высказался против. Несмотря на пережитый ужас, он еще питал слабую надежду, что виновница трагедии – не девушка. Он с ненавистью посмотрел на Муромцева и вдруг вспомнил, что любимая не пришла на свидание.
– Так где ж теперь ее найдешь? – радостно вскричал он.
– Где? – переспросил Муромцев. – Да на трех вокзалах. – И, увидев, как перекосилось лицо Погадаева, добавил: – Пусть теперь Окладов полечится.
Все злорадно засмеялись, и даже Погадаев нехотя улыбнулся.
– Ладно, – сказал он, – хрен с вами!
– Тогда вперед! – скомандовал Муромцев.
На улице они поймали такси, уселись, и истопник, небрежно бросив на руль червонец, сказал, видимо, вспомнив юность:
– На три вокзала гони, получишь на чай.
Шофер не заставил себя уговаривать, и машина полетела, как птица.
В дороге Бочкин и Погадаев чувствовали себя как-то скованно и поминутно поглядывали на счетчик.
Погадаев стеснялся закурить, лишь Муромцев чувствовал себя непринужденно, словно и не знал другого транспорта.
Вытащив неизвестно откуда зеленую гаванскую сигару, на которой было почему-то написано «Амстердам», он серебряными щипчиками для ногтей откусил ее кончик и закурил, обдав пассажиров густым душистым дымом.
– А что, любезный, – обратился он к шоферу, – правда, что на трех вокзалах бля. ей, сколько душе угодно?
– Как не быть, – отвечал видавший виды пожилой шофер.
– А ты что, всех там знаешь? – продолжал интересоваться Муромцев.
– Как не знать, – отвечал шофер.
– А у которой мандавошки?
– Райку, что ли? Да кто ж ее не знает!
– А что, мил человек, у нее всегда мандавошки?
– А вы, чай, не поймали? – осклабился шофер.
– Он поймал, – Муромцев кивнул на покрасневшего Погадаева.
– Что ж теперь, бить ее? – спросил шофер. – У нее отец – генерал милиции.
– Ну зачем бить? – поморщился Муромцев. – В моем роду, а насчитывает он тринадцать столетий, женщин бить не принято. Познакомиться хочется поближе.
– Так бы и сказали, что «Ваше Превосходительство», – ухмыльнулся шофер. – Я ведь тоже не из простых.
– Да кто ж ты?
– Гришки Отрепьева внук.
– Ах ты, сукин ты сын! – радостно вскричал истопник. – А знаешь ли ты, падла, что из-за твоего деда в России революция случилась?
– Как не знать, – самодовольно усмехнулся шофер.
– Так ты монархист? – строго спросил Муромцев.
– Никак нет! Анархист я, – сказал шофер.
– Троцкист ты, – вдруг с заднего сиденья встрял в разговор спокойно до того слушавший их Малофей.
– Чтой-то он? – спросил Муромцева шофер.
– Осведомитель, – мигнул Муромцев. – Ему везде троцкисты мерещатся.
– Ну и компания! – воскликнул, не выдержав, Погадаев. – Взять бы вас всех сейчас тепленькими.
– А этот?
– Милиционер.
– Тьфу.
– Не бойся. Покажешь нам Райку – и катись на все четыре.
– Эх, родные, залетные! – вдруг заорал таксист, и машина, взревев, зацокала копытами по Комсомольской площади.
Компания вышла. Муромцев на ходу швырнул таксисту четвертную.
Они подошли к массивным дверям Казанского. За исключением опытного таксиста, всем казалось, что женщины, входящие и выходящие из здания, все поголовно бл…ди.
– Ну и бл…дские же рожи у советских баб, – осерчал Муромцев.
– Не кипятись, – прошептал таксист и повлек друзей к женскому туалету. Оставив их у окна, он заглянул в туалет и крикнул: – Райка!
Выбежала миловидная девушка и, увидев Погадаева, нырнула было обратно, но Муромцев уже держал ее за запястье железной рукой.
Обратно ехали молча. Девушка, правда, один раз обозвала Погадаева фраером и один раз – педерастом.
Погадаев молчал, словно говном пообедал. В остальном доехали благополучно.
Вышли из машины, и шофер спросил:
– А деньги? По счетчику надо бы.
– X. тебе, таксистская рожа! – весело шепнул Отрепьеву монархист Муромцев, и друзья радостно вошли в подъезд знаменитого театра.
А таксист, сжав баранку так, как сжимал грудь своей жены, когда она еще училась в десятом классе средней общеобразовательной школы, рванул с лязгом прочь.
– А я думала, на спектакль пойдем, – оказавшись в котельной, сказала девушка.
– Погоди, будет тебе «спектакль», – зло ответил Погадаев. – За все, сука, заплатишь.
Девушка прижалась к Муромцеву, а тот покровительственно обнял ее за пухлую грудку и сказал Погадаеву:
– Молодой человек, прошу вас соблюдать субординацию. – И добавил: – Если ты еще хоть слово вякнешь, недоносок, я из тебя вермишель сделаю. – Муромцев ласково улыбнулся девушке и увел ее для переговоров за печку.
Через некоторое время оттуда послышался шепот и какое-то чавканье. Погадаев с Бочкиным подумали: «Жрут чего-то». И обоим нестерпимо захотелось есть. Через несколько минут улыбающийся Муромцев вывел немного смущенную девушку из-за печки.
– Ну как? – спросили компаньоны.
– Согласна, – небрежно кивнул Муромцев.
– А ведь ее папаша-то, – прищурился истопник, – наш начальник.
– Пропал, – обмер Погадаев.
А Бочкин наконец снял шляпу и стал вертеть ее в руках, время от времени едва заметно кланяясь. Теперь на очереди было решить, как устроить знакомство.
– Экселенц, – обратился Погадаев к истопнику, – а что, если…
– Что? – спросил Муромцев.
– Да нет, ничего, – отозвался Погадаев, отгоняя, как назойливую муху, глупую мысль повторить все как в первый раз.
– Нашел!!! – закричал Муромцев. – Ух!! – Все взоры обратились к нему. – Устроим ее продавать портвейн.
– Ура! – закричали все, кроме девушки, удивляясь, как это, в сущности простое решение не пришло в их головы.
– Работать я не буду из принципа, – сказала она.
– Может, один день, а то и того меньше придется работать, – успокоил Муромцев.
И тут же, придя в магазин, устроили все в лучшем виде. В «винном» была непрерывная текучесть кадров, так как, поступив туда на работу, продавцы либо спивались, либо попадали за решетку, сплошь и рядом практикуя одновременно и то и другое.
«Интересно, сколько продержится эта?» – подумал директор.
Рано утром, получив последние наставления от Муромцева, Рая ушла на работу.
– Не торопись, – сказал на прощание Муромцев, – клиент, как только почувствует укусы, все расскажет, если ты покажешь ему эту бутылочку.