Этот большой мир. Книга третья. Звёзды примут нас

А вот Лем возражал математику: «Ничего подобного! Мы одиноки! Потому что если прав Шкловский – почему к нам до сих пор никто не прилетел или хотя бы не прислал сообщение, которое так упорно искали по всему миру антенны программы SETI?»

Я говорил, что оказался на ином витке развития цивилизации? Так и есть – и здесь Лем получил ответ на свой роковой для приверженцев теории Шкловского вопрос. Здешнее человечество совершенно точно знает, что оно не одиноко в Космосе, что братья по разуму уже посещали нашу планету. И не просто посещали – оставили следы и даже более того: указатель, как однажды выйти на ту дорогу, по которой они явились сюда. И по которой, надо полагать, они и покинули в итоге третью планету ничем не примечательной жёлтой звезды на расстоянии в семь с половиной – восемь килопарсек от центра галактики Млечный Путь, в незаметном (по галактическим меркам, разумеется) спиральном рукаве Ориона, расположенном между крупными рукавами Персея и Стрельца на расстоянии полтора-два килопарсека от обоих. Покинули, оставив, как справедливо заметил бессильный гений Стивен Хокинг, обитателям этой самой планетки шанс однажды постичь Вселенную…

Кстати, вот вопрос: действует ли здесь программа SETI? В моей реальности НАСА подгребло её под себя ещё в начале семидесятых – но уже к середине девяностых правительство разочаровалось в проекте и перестало выделять на него средства, вынудив немногих оставшихся верными идее энтузиастов искать спонсоров на стороне. А как здесь? С одной стороны, ответ на самый главный, самый фундаментальный вопрос уже получен. А с другой – в ближней перспективе у человечества маячит куда более верный способ связаться с братьями по разуму, нежели частоколы космических антенн, десятилетиями вслушивавшихся в «белый шум» небосвода, да отправляемые в никуда кодированные сообщения, ответ на которые даже теоретически может прийти никак не раньше, чем через полсотни тысяч лет…

Такие примерно мысли одолевали меня, пока я валялся в медчасти Центра подготовки. Чего только не придумаешь от безделья – когда листать учебники нет уже сил, да и лечащий врач косится на книгу в твоих руках с большим подозрением. А о телевизоре и вовсе слушать не желает: «Вы бы поберегли себя, молодой человек, сотрясение мозга – дело серьёзное, может сказаться и на зрении – а вам это нужно с вашей-то будущей специальностью? Радио вон слушайте или в шахматы поиграйте с соседом по палате…»

Как я попал на больничную койку? Этот приём высшего пилотажа называется «посадка с не полностью выпущенным шасси» и выполняется на самолёте Як-18Т на вспомогательную ВПП космодрома (мы с ребятами в шутку называем его «батутодром») Королёв, откуда совершают свои полёты наши учебные пташки. И надо было случиться такому, что в первом же самостоятельном полёте у моего «лимузина» не вышла правая стойка шасси! Дальнейшее, думаю, легко дорисует ваше воображение. Я сделал «коробочку» над полосой и, следуя указаниям диспетчера (отдаваемым несколько взвинченным тоном), пошёл на посадку. В подобных случаях машину обычно сажают «на брюхо» на специальной грунтовой полосе, но сейчас это было невозможно, потому что дело не ограничилось не вышедшей правой стойкой – при попытке убрать две другие, левая осталась в выпущенном состоянии, следовательно, выбора у меня не было. В принципе ничего такого уж экстраординарного в этом нет – да, нештатная ситуация, да чревато аварией, но ведь и не такое случается! Я старательно притёр машину к полосе, покрылся холодным потом, ощутив толчок, с которым два (два, а не три!) колеса коснулись бетона, и долго катился, с замиранием ожидая, когда машина сбросит скорость и опустит крыло. Здесь по моим расчётам из-под плоскости должны были посыпаться искры, самолёт, вильнув в сторону, сделает пол-оборота и застынет на месте. А я переведу дух, распахну дверку кабины (на этих машинах она открывается вбок, как на автомобилях и знаменитых американских «Эркобрах») и, выдержав театральную паузу, выйду на крыло.

Как бы не так! Крыло, едва прикоснувшись к серому бетону, отлетело в сторону, словно некий злобный диверсант заранее шкрябал всю ночь перед полётом ножовкой, подпиливая двутавровую дюралевую балку, называемую «передний лонжерон центроплана», и предвкушая, как он угробит мою в чём-то провинившуюся перед ним тушку. После чего, натурально, сыплет песок в шарниры стоек шасси – чтоб уж наверняка, чтобы не оставить мне ни единого шанса! И добился-таки своего, злыдень: лишившись опоры на одно крыло, ДОСААФовский «лимузин» перевернулся, теряя вторую плоскость, и закувыркался, сначала по полосе, потом по поросшей жёсткой выцветшей травой земле за её пределами, пока, наконец, не замер. Как там ничего не воспламенилось, не взорвалось и как я сам ухитрился отделаться десятком-другим ушибов, рассечённой кожей на лбу (море кровищи и никакой опасности для здоровья), двумя треснувшими рёбрами и пресловутым сотрясом – об этом знают, наверное, лишь те непостижимые силы, которым я обязан своим попаданством. Набежавшие аэродромные техники, извлекавшие меня из смятой груды дюралевого хлама, в которую превратился самолётик, только головами качали: «Ну ты, парень, в рубашке родился…»

Что-то паранойя у меня разыгралась – а это тоже не есть хорошо. Полученные травмы на деле оказались не столь уж и серьёзны. Врач, осмотревший меня на месте происшествия, объявил, что в морг меня везти рано, да и в Бурденко или Склиф тоже, пожалуй, не стоит, вполне можно обойтись и местной медициной – тем более, что в Центре подготовки она очень даже на высоте. В результате я который уже день валяюсь на койке и стараюсь убедить себя, что последствия для организма не заставят медкомиссию завернуть меня перед самой отправкой на «Гагарин», до которой, между прочим, остаётся меньше двух месяцев. Эти мучители в белых халатах могут, от них приходится ожидать любой, самой изощрённой пакости. Так что я лежу, думаю думы и истребляю в огромных количествах черешню – её мне по очереди таскают с ближайшего колхозного рынка в Мытищах то мама, то Лида-Юлька, то китаянка Лань. Она после выпускного относится ко мне особенно трепетно, и Юлька уже косится на это с явным неудовольствием…

Всё когда-нибудь заканчивается, как хорошее, так и дурное. Наконец – долгожданная свобода! Ощупав меня со всех сторон, просветив рентгеном, прослушав стетоскопами (от прикосновения к голой коже холодного металлического кругляша я непроизвольно вздрагивал) и всласть постучав резиновым молоточком по сгибу колена, медкомиссия вынесла вердикт: «Годен без ограничений». И тут же с непоследовательностью, свойственной представителям этой профессии, установили ограничение: две недели мне предписано держаться подальше от центрифуг, тренажёров, от серьёзных физических упражнений и даже зарядку по утрам делать с бережением. И это когда группа 3 «А» проходит финальные тренировки перед тем, как отправиться на орбиту!

Но с медкомиссией не спорят. А если и спорят, то споры эти всегда кончаются одним – отстранением от космоса. Я этого, естественно, не хочу, а потому выполняю все предписания: хожу на восстанавливающие упражнения в физиотерапевтический кабинет, где меня заставляют крутить педали велотренажёра (с куда большим удовольствием я бы прокатился по окрестностям на обычном велике – но нет, нельзя!), посещаю раз в три дня обязательный медосмотр. А всё остальное время листаю учебники, готовясь к близким уже экзаменам, а также занимаюсь тем, что можно назвать общественной нагрузкой.

В последние годы по всей стране, как грибы после дождя, стали расти «кружки юных космонавтов», «космические смены» и прочие подобные явления, с Проектом не связанные. Вовлечена в них уйма народу – и это даже без учёта всякого рода «космических сборов» и «космических недель», которые регулярно проводят в пионерских лагерях и других детских учреждениях, действующих во время летних каникул. Оно и понятно: всеобщий подъём интереса к освоению Космоса не мог не затронуть детей и подростков, тем более, что эти начинания находят горячую поддержку на самых разных уровнях – в результате к нам порой попадают весьма подготовленные «экскурсанты», с которыми беседовать приходится… если не на равных, то на достаточно серьёзном уровне.

Естественно, педагоги и организаторы этих мероприятий стараются дать своим подопечным поближе прикоснуться к «Настоящему Космосу». Для этого приглашают лекторов, рассказывающих о перспективах освоения космоса, ветеранов, уже побывавших вне Земли – а если есть хоть малейшая возможность, то и отправляют группы школьников на экскурсии на ближайший объект, имеющий отношение к космической программе. И в этом плане обитателям подмосковных пионерлагерей повезло больше других – под боком у них Калининград с Центром управления и сам космодром, он же батутодром «Королёв», на котором очень даже есть на что посмотреть.

Посетители прибывают организованно, на автобусах, и здесь им устраивают экскурсии – показывают батуты стартового комплекса, проводят в залы с центрифугами, дают полюбоваться изнутри на гигантский вращающийся бублик Макета, подземные коридоры «Астры» и «ботанического сада». Сам комплекс сейчас простаивает – психологи взяли паузу на переработку программ «совместимости» – так что с «Астры» начинается любая экскурсия по нашему хозяйству.

А экскурсии должен кто-то вести – рассказывать, объяснять, давать ответы на тысячу вопросов, как правило, одних и тех же – и делать это так, чтобы юным слушателям было и понятно, и интересно. К этому занятию меня и привлекли, рассудив, что нечего простаивать ценному ресурсу. Так что в кои-то веки я могу почувствовать себя взрослым дядей, снисходительно объясняющим что-то малолеткам, хе-хе…

Если кто-то думает, что беседы эти идут исключительно на уровне урока природоведения для четвёртого класса – то зря. Вот и сегодня у нас в гостях старшеклассники из «городского пионерского лагеря» соседнего Пушкина – и не абы какого, а специального, для учеников специализированных физико-математических школ. Вопросы эти ребята задают серьёзные, порой с подвохами, и зевать тут не приходится – чтобы самому не угодить в дурацкое положение.

Обычно я с самого начала рассказывал экскурсантам о нашем визите на «Гагарин» и даже демонстрировал заранее заготовленный ролик с «абордажным боем», после чего большинство расспросов сводилось к тому, как там, «наверху» – в невесомости, на орбитальной станции, в настоящем Космосе? Иногда я брал с собой Бритти – и представлял её экскурсантам как первую собаку-космонавта. И не подопытное животное, вроде Белки со Стрелкой или несчастной Лайки, а полноправного члена экипажа орбитальной станции «Гагарин», имеющего внеземную специальность и занесённого в этом качестве в книгу рекордов Гиннесса. Этот простейший приём позволял мне переключать с себя на ни в чём не повинное создание изрядную часть внимания юной аудитории – чем я без зазрения совести и пользовался.

Но сегодня этот номер не прошёл – гости и настроены были серьёзно, и вопросы задавали вполне взрослые. Что ж, тем лучше: растёт смена, растёт, как бы смешно это ни звучало в устах того, кто внешне выглядит шестнадцатилетним…

– С тех пор, как удалось на практике освоить переброску полезной нагрузки не в заданную точку пространства, а от батута к батуту, когда груз пропадает в одном горизонте событий и возникает в другом, – вещал я, – активно используются оба этих способа. Первый носит название «свободный», второй – «от двери к двери». У каждого из них есть свои преимущества – как, разумеется, и недостатки.

– Дело в разбросе, да? Которого при втором варианте нет вовсе?

Спрашивал худой нескладный парень с большими очками на крючковатом еврейском носу, типичный ученик-отличник физматшколы.

– Верно, в нём самом. При свободной заброске груз оказывается на месте с отклонением от заданной точки в пространстве – и отклонение это тем больше, чем значительнее расстояние, на которое груз перемещается. Так, при отправке грузового лихтера на низкую орбиту оно составляет десятки метров; но если тот же лихтер перемещается на геостационарную орбиту к станции «Гагарин» – это уже полтора-два километра. А если послать груз в засолнечную точку Лагранжа, туда, куда вскорости отправятся корабли «Эндевор» и «Никола Тесла» – разброс может достигнуть тысяч, возможно даже десятков тысяч километров, и отыскать его будет непросто. Для того, чтобы облегчить поиски, контейнеры будут оснащены радиомаяками. А пассажирские лихтеры, в которых прибудут строители – запасами воздуха, воды и провианта, которые позволили бы людям продержаться всё время, необходимое для поиска и буксировки лихтера к строительству.

– А такое уже случалось? – осведомился очкарик.

– Нет, – я покачал головой. – На «Лагранж» ещё не было ни одной заброски. Надеюсь, подобных коллизий не случится, хотя – сами понимаете, гарантий никто дать не может. Тут важно другое: свободный заброс требует огромного расхода энергии. Например, при отправке «Теслы» реактор «Гагарина» будет работать исключительно на создание и поддержание горизонта событий, придётся даже отключать на некоторое время второстепенные системы станции.

– Второстепенные – это какие? – на этот раз вопрос задал не очкарик. Он, судя по снисходительной улыбке, промелькнувшей на его физиономии, ответ знал и так.

– В основном установки дальней связи, научное оборудование, внешнее и частично внутреннее освещение. Также временно прекращается подача энергии к некоторым внешним устройствам, вроде грузовых и швартовочных манипуляторов, шлюзовых камер. Впрочем, это продолжается недолго, считаные минуты, и сколько-нибудь заметных неудобств не создаёт.

– А второй способ, который «от двери к двери»?

Это снова спрашивал очкастый «ботаник».

– Он имеет массу плюсов. Во-первых, снимается вопрос разброса. Во-вторых, расход энергии снижается резко, на порядок – правда расходовать её приходится на обоих «концах» маршрута. Из недостатков, кроме того, что в финиш-точке нужно иметь работоспособный батут, стоит отметить значительное ограничение по дальности. На данный момент действующие установки обеспечивают переброску от двери к двери на расстояние не более трёх-четырёх сотен тысяч километров. При увеличении дистанции резко возрастает расход энергии – и, как следствие, нагрузка на аппаратуру. Поэтому на орбиту Луны и обратно сейчас предпочитают доставлять грузы свободным способом, в тяжёлых кораблях – хотя батут «Звезды КЭЦ» вполне позволяет осуществлять и второй способ. Возможно, со временем, когда получится нарастить энергетические мощности станций, он станет основным.

– То есть в точку Лагранжа грузы отправятся свободным способом? – не унимался «ботаник».

– Естественно, – я кивнул. – Там пока даже собственной установки космического батута нет – её только предстоит смонтировать и наладить работу, а для этого нужны десятки, если не сотни тонн самых разнообразных грузов. Монтажников со строителями – и тех придётся отправлять пассажирскими лихтерами, все в «Тесле» попросту не поместятся.

– А потом лихтеры вернут на «Гагарин»? – спросили из заднего ряда.

Очкарик снова поморщился.

– Нет, конечно. Они останутся там и будут использованы в качестве времянок для размещения строителей, пока не будут собраны и запущены в эксплуатацию первые жилые отсеки. По всем расчётам, на это потребуется месяца два и ещё не меньше полугода, прежде, чем будет запущено вращение жилого кольца «Лагранжа» – а пока людям придётся жить в спартанских условиях.

– Хотел бы и я так, с ними… – на лице умника возникло мечтательное, но одновременно грустное выражение. Он снял с носа очки и принялся их протирать – с отвращением, будто держал в руках дохлую жабу.

Так, с этим всё ясно. Ещё один страдалец, доверху наполненный комплексами и подростковой неуверенностью…

– Если хотите по-настоящему, сильно – обязательно добьётесь своего. А если вы волнуетесь насчёт этого украшения – я кивнул на очки, – то, поверьте мне, напрасно. Конечно, чтобы стать пилотом, придётся сделать операцию по коррекции зрения, но, вообще-то, и это не обязательно. Сейчас там, наверху, – я ткнул пальцем в потолок, – полно специальностей, для которых слабое зрение не помеха. Так что… – я сделал многообещающую паузу, – работайте, молодые люди, работайте и учитесь. И не сомневайтесь ни на секунду: всё у вас получится!