- -
- 100%
- +
С этими мыслями, едва двигаясь, он повернул за угол. У подъезда на заснеженных ступеньках сидела Лави и смотрела в его сторону. Поднялась и пошла навстречу.
– Не хотела уходить, не попрощавшись. Хотя, что это меняет.
– Куда ты собралась? Сейчас… половина четвёртого. Пошли ко мне, чаю попьём, согреешься.
– Нет, я не вернусь. Поймаю тачку у метро и кончено.
– Я тебя никуда не пущу.
– Брось, ни к чему это.
– Нет!
– Силой что ли назад поведёшь? А что потом? Ты же погибнешь со мной. Зачем тебе?
– Тогда я погибну без тебя. Выбирай! – Сва схватил её за плечи.
– Я уже выбрала. И хочу, чтобы именно ты жил и любил. Любил всем сердцем, как ты можешь. Но не меня…
По её щекам текли слёзы, смывая остатки туши. Лави прижала к глазам носовой платок и быстро зашагала вперёд. Ледяной воздух сжал голову, заполнил тело. Коченея на ходу, Сва двинулся следом. До самого метро они не проронили ни слова. Там, на проспекте, Лави вышла на мостовую и застыла, глядя вдаль. Матово-чёрный асфальт серебрился под фонарями. Молчание стало таким тягостным, что он произнёс, дрожа в ознобе:
– Останься хоть до утра. Успокоишься, завтра всё увидишь иначе. Останься, Лави! Опасно ночью одной…
– Что? Что? – горько засмеялась она и повернула к нему заплаканное лицо. – Мне давно ничего не опасно.
– Давай вместе поедем, у тебя договорим, – он обнял её, погладил по мокрым щекам, поцеловал. – А если не захочешь, я вернусь на том же каре.
Сказал, не подумав, сразу пожалел и тут же услышал:
– Глупо это – провожать, возвращаться. Иди лучше домой! Что стоишь?
Тут он отшатнулся и закричал вне себя:
– Ты вместо придурка меня держишь, да? Зачем ты приехала? Зачем устроила это кино крезовое?! – вгляделся в её лицо, до крови прикусил губы, борясь со слезами: – Я для тебя просто никто, да? Да?!
– Ничего ты не понял, – прошептала она. – Не мог понять. К счастью.
– Нет, понял! Тебе срочно в психушку надо, лечиться! Насильно! Лави…
– А есть такая, чтобы вылечиться от этой жизни? Ты знаешь? – её глаза опять наполнились бархатистым нежным золотом – как тот, самый первый взгляд. – Я ведь хотела лишь попрощаться. С тобой, со всем на свете. Прости, Сва, любимый…
За их спиной урчал мотор. Она отвернулась и шагнула к притормозившему «Жигулёнку».
– До «Динамо»! – потянула приоткрытую дверцу.
– Я с тобой!
В ответ Лави сжала губы, замотала головой и с треском захлопнула дверь, будто говоря «нет». Мотор взревел, и неведомо откуда взявшаяся машина стала стремительно уменьшаться на чёрной дороге, на глазах превратилась в красный сдвоенный огонёк. Вскоре, нервно мигая, он двинулся в сторону и пропал.
Пошатываясь, Сва пересёк мостовую, постоял в тупом бездумье и побрёл домой.
Поздно утром на столе рядом с недопитым стаканом чая он увидел листок из её блокнота с запиской: «Про ведьму всё было неправда. Прости, любовь моя. Прощай. Навек твоя. Лави». Сел на стул, на котором ночью сидела она, перечёл прыгающую строчку и жестоко пожалел, что не догадался, даже не подумал взять у неё номер телефона.
В даунеВесь следующий день Сва не мог придти в себя:
– Неужели она пришла только за тем, чтобы сказать «прощай»? В голове бесконечно повторялись, дробились в бессмыслицу её записка и последние слова: «попрощаться со всем на свете».
– Невозможно поверить. Она обкурилась, измоталась, в депресняк вошла. Как будто нет ни меня, ни её подруг – никого, кто её любит. У неё шиза глубокая, как ни ужасно. Одни стихи чего стоят. Вчера от неё таким ужасом повеяло. Немыслимо. Лави – умрана, умрада. В уме рана ада. Слышит зовы низов. Видит сны сатаны… Нет, я сам с ума схожу. Она же меня любит. Написала: «Навек твоя»… Верить в Бога смешно, но любить и не видеть в жизни никакого смысла – это же безумие, самое отчаянное! Какая-то адская отрава в мозгу.
От этих мыслей Сва сник. Вспоминал, как в день знакомства поразился её сияющим глазам и острой печали в их глубине.
– Что с ней произошло за какой-то месяц-полтора? «Порченная»… Монах какой-то наговорил ей, а она отчаялась. Придушить бы этого монаха! Мы все не ангелы, все порченные, а он – самый первый! Ясно, её доканали. Но кто? Как она, Лави, могла на наркоту подсесть? Неужели в системе? Нет, вряд ли. С такими, как Дик она не общается… Теперь она отовсюду уйдёт, замкнётся в себе. А потом возьмёт и кинется. Сегодня, завтра. Она уже на пределе. Ей жить нечем. Ей только любовь нужна, огромная, настоящая! Ничем другим её не спасти. Простить себе не могу… Сегодня же найду её телефон, приеду к ней домой и никуда без неё не уеду. Перевезу к себе, а там посмотрим. Надо будет, вместе пойдём ко врачам. Всё для неё сделаю. Её ведь никто никогда не любил, вот в чём ужас.
Сва валялся на кровати, где минувшей ночью задыхался, обнимая Лави, и мучался рядом с её призраком, вставал, бродил по комнате, садился к столу и, вглядываясь в потолок, шептал:
– Как я мог её отпустить? Испугался, подумал, что с ней не вынесу, не выживу. А не подумал, зачем вообще жить? Теперь, без неё? Лишь бы вытащить её из дома, оторвать от самой себя. Ничего не буду ей говорить, просто обниму и никуда не отпущу. Буду целовать, пока она мне не поверит. Она должна понять: всё только для любви создано – и весь мир, и наши две жизни! А если нет, то права она: кругом только мрак.
В знакомый подъезд он вошёл с мрачными предчувствиями и сразу понял, что Лави в парадняке не появлялась. Там всё было как обычно. Бренчала гитара, курили, целовались, вели заумные разговоры, лишь Мади с недоумением вгляделась в лицо Сва и вопросительно подняла брови. Но ни ей, ни кому другому невозможно было рассказать, что произошло в минувшую ночь.
– Народ, как можно Лави рингануть? Кто знает? – не выдержал Сва.
– А разве она тебе свой номер не дала? – удивилась Мади.
Он нервно помотал головой:
– Я позвонить ей должен, срочно!
– Чё ты так застремался, старик? – ехидно спросил Потоп. – Подожди, может, заявится ближе к ночи.
– Что-то случилось? – всмотрелась в него Точка.
– Я… – замялся Сва, – я ничего понять не могу. Она вчера скипнула. Неожиданно, в самом глухом смуре. Даже не успел её ринг записать. Боюсь, теперь надолго пропадёт, если не хуже…
– Через силу не напрягайся. Она и раньше неделями пропадала, а потом появлялась, – флегматично заметила Глори. – Это же Лави, герла немного глючная. Но её и такую все любят.
– Я ей позвонить должен! Поймите же вы, – настаивал Сва и оглядывался по сторонам, ища поддержки.
– Проблема в том, что Лави не велела никому свой номер давать, – заявила Точка и подозрительно посмотрела, но встретившись с его затравленными глазами добавила: – Ладно, я сама ей отрингую. Скажу, ты просил.
На следующий вечер Точка растерянно заявила, что телефон Лави не отвечает:
– Не представляю, что могло случиться? Если через пару дней не дозвонюсь, поеду к ней домой.
Дик многозначительно улыбнулся и отвёл Сва в сторону:
– Тихарь, а такую герлу клеишь. Реально на ней съехал? – поймав взгляд Сва, запнулся и произнёс с некоторым сочувствием. – Ну, не ты первый.
– Старик! – перебил его Сва. – Ты что-нибудь о ней знаешь?
– А что?
– Позавчера она, ни с того ни с сего, до крезов дошла и слиняла – резко, среди ночи. Стрёмно что-то. Ты бы её послушал. Впечатление, что она вот-вот кинется. Что Лави, правда, торчит? Или она по жизни такая?
Тот выпустил вверх колечко сигаретного дыма.
– Ладно, как своему лучшему фрэнду, расскажу тебе. Только не здесь.
Они сидели в одном из ближайших подъездов, на заледеневшем подоконнике, у самого чердака. Сквозь выбитый угол стекла в полутьму лестничной клетки втекал морозный пар, обволакивал бутылку портвейна и плавленый сырок. Но Сва не чувствовал ни холода ни тепла.
– Короче, прогон тут такой. Лави… – Дик долго водил в воздухе сигаретой и с пьяной усмешкой заглядывал ему в глаза, – балдёжная чувиха, но с глюками. Я от неё сразу отвалил. У неё фазер генерал гэбэ. Она с ним за бугром бывала, на инглише говорит, сингует классно, сам знаешь. Один штатник к ней в том году месяца два клеился. Она нам про него пару раз спичила. То ли мэридж хотел с ней замутить, то ли просто факнуть. Грины совал, презенты всякие, пока все свои дела в совке не завернул. Лави, похоже, его послала, хотя кто знает? Может, она в Штаты отвалить задумала, но обломилось?
– Не в этом дело, – Сва нетерпеливо мотнул головой. – Скажи, ты хоть понимаешь, почему у неё крыша временами едет?
Дик замер в пьяном раздумье, заглядывая в опустошённую бутылку:
– То, что она торчит – факт. Если по чесноку, не знаю, на одном пыхе или ещё на чём? Чува из другой тусовки базарила, уже года два назад, к Лави, вроде бы, один нарк прилип. Короче, полная гумоза. Она поначалу не врубилась, а потом, видно, слабо стало отшить. По фейсу мэн был вполне хипповый, на доске лабал и всё под неувязка несчастного-одинокого косил. Месячишко лав с ней давил, говорил, что ради неё на всех других забил, а потом затащил к каким-то гиббонам во флэтуху, типа стихи-песни послушать. Там все надринчались, Лави втихую накачали дурманом и сами круто заторчали. Мэн клялся, что случайно всё вышло. В общем, я так думаю, прошлись по ней толпой разок-другой. А на следующий день она веняки себе попилила. Ну, и сходу в крезуху залетела…
Выпитое вино с неожиданной силой ударило в голову. Сва сидел, скрючившись на подоконнике. Перед глазами плыли тёмные пятна, лестничные ступени, оконная рама, комок фольги. Очнулся он оттого, что Дик вдруг обнял его и поцеловал.
– Ты что? – отстранился Сва.
– Ну, как что? Разве ты не пробовал?
– Спятил?
– И не хочешь?
Сва поднялся, посмотрел в его странно улыбающееся лицо и вытер губы:
– Если ты для прикола, то дерьмово получилось.
– А говорил… Ну, смотри сам. Пусть для прикола, ладно. Тогда пошли.
Что он Дику говорил, Сва не понял, да и не старался. Из головы не выходил его рассказ о Лави, которому страшно, невозможно было поверить.
На следующий вечер Точка подошла к нему и хмуро сказала:
– Вот тебе телефон Лави, сам ей рингуй! Я дважды на её бабку напоролась и такого услышала…
– А с Лави говорила?
– Она её даже не позвала. Не знаю, что там у них? Похоже, дурдом полный.
– Ты же хотела к ней съездить?
– Смысл, если там бабка крезует? Езжай, если хочешь, адрес дам. Но тебя и в подъезд не впустят. Она же в генеральском доме живёт.
Лишь на второй день, после его бесчисленных звонков, трубку подняли и сразу опустили.
– Лави! – успел крикнуть Сва, но услышал в ответ короткие гудки.
Ещё неделю он с угрюмым отчаянием звонил в неведомую квартиру. С каждым разом становилось всё яснее – телефон отключён, дозвониться до неё невозможно. Изнемогая от догадок и предчувствий, Сва каждый вечер плёлся в парадняк. Вопреки разуму, он надеялся встретить Лави или, неведомо как, хоть что-то о ней узнать.
d. Нот
Жизнь безжалостно продолжалась, будто ничего не произошло. Не дрогнуло небо, не обмерли от горя люди, не затих на заснеженных улицах глухой шум машин. Бесследно проползла над городом ещё одна сумрачная неделя. Каждое утро начиналось в вечерних потёмках, время тянулось через непроглядный день похожий на бледный оттиск ночи. Сва вглядывался в потухшее серое месиво, висевшее вместо неба, ездил в университет, маялся на лекциях, тенью бродил по коридорам, шёл в библиотеку, пытался читать, не запоминая ни строчки, и, бросив, направлялся в парадняк.
Там всё было по-прежнему, и его мутило от тоски. Вместе с сигаретным дымом что-то болезненно оседало в груди. Говорить ни с кем не хотелось, но и распрощаться с парадняком, обрывая последнюю связь с Лави, не было сил. И потому Сва несказанно обрадовался, когда в один из вечеров встретил Нота. С ним было легко. В тусовке его считали флавовым мэном, не вполне своим, но ценили. Он учился в консерватории, слыл в знатоком рок-музыки, безотказно давал друзьям послушать диски лучших западных групп. Нот жил у родителей, но по этому поводу не переживал, даже приглашал кое-кого из друзей к себе домой. С ним Сва сразу сблизился и уже не раз заходил в гости. Мама неизменно усаживала их ужинать, расспрашивала Сва об университете и поминутно всплескивала руками:
– Только не говорите мне про рок-музыку и ваши тусовки! Слова-то какие ужасные, – а перед уходом в другие комнаты вздыхала: – Ничего, это пройдёт. Лишь бы вы людьми настоящими выросли.
В комнате Нота они забывали о времени, говорили обо всём на свете, пили крепчайший чай и, привернув звук, до полуночи слушали рок. Отец его был крупным музыкантом и чаще бывал не в Москве, а на гастролях, откуда привозил сыну на заказ любые диски.
– А сам ты что поделываешь? Как с родичами уживаешься? – как-то полюбопытствовал Сва, и Нот замялся:
– Пишу кое-что помаленьку, пробую себя… А с родителями проблем нет. Они у меня свободные консерваторы, я бы сказал. Отец мне говорит: «Ищи, но находи!» Покупает самые крутые вещи, но слушать отказывается, мама тоже – она в Гнесинке вокал преподаёт. Говорят: «кошмар», – Нот усмехнулся. – Понимаешь, у профессионалов к року отношение упорно отрицательное, даже у продвинутых музыкантов, кто не отвергает авангард. Я-то, в разной степени, принимаю всю музыку. Всю, понимаешь, начиная от фольклора, средневековья и классики. Но родители дальше Шостако-вича и Бриттена не идут. Правда, и это немало… Наливай ещё! Это гималайский, копчёный, ты такого явно не пробовал.
Сердце бешено колотилось от выпитого и услышанного. Сва листал, не читая, английские и немецкие альбомы по искусству, разглядывал готические соборы, византийские иконы, обложки незнакомых дисков, лица неизвестных композиторов.
– Всё-таки просвети меня, что сейчас происходит в рок-музыке, в авангарде? Ты же всё знаешь, – спросил небрежно, скрывая жгучий интерес.
– Скажешь тоже. Я знаю… – мгновенно включился Нот. – Знаю только, что классическая музыка умерла. И что энергия творчества давно перешла от остатков авангарда к новому мелодизму рока, основанному на фольклоре и на старом симфонизме.
Он перебирал потёртые конверты, будто протягивал Сва связку ключей от разных дверей и предлагал войти:
– В роке есть всё – и гениальные взлёты и провалы в полное убожество. Противоречий полно. Арт-рок, который я весьма ценю, и спейс-рок освоили технику не хуже авангарда. Взять, хотя бы, электронику, синтезаторы у «Tangerine Dream». Кроме пустых наворотов в роке есть настоящие находки. Например, у «Флойдов» – соединение пения птиц и органа в «Cirrus Minor» или эпизод с мухой, бьющейся о стекло, в «Ummagumma». И всё же… Как ни печально, авангард и рок лишены главного для меня – сакральности. Основ для неё нет. Вместо этого – полёт в запредельное, поиск неслыханной выразительности, почти магических звучаний. У «Дженезис», «Йес», у «Флойдов» есть классные композиции вроде «Onward», «Starship Trooper», «Soon», «Wind And Wuthering», «A Saucerful Of Secrets»… Впечатляет, даже если строго смотреть. Кстати сказать, «йесовские» вещи часто похожи на гимны, звучат, как молитвы. Но это особая группа, почти христианская по духу, хотя и с задвигами. В роке есть своя метафизика, которую упорно называют «психоделикой», к сожалению, больше тёмная, чем светлая. Есть до жути завораживающая красота, экстаз на грани небытия. А ещё – порыв отравленной души к небу, мольба невероятной силы. И тут же срыв в отчаяние, падение на дно и еще ниже, к адским безднам, увы… Недавно в который раз слушал «Stairway To Heaven» – ты ведь «Цеппелинов» знаешь, конечно. На чём держаться в полёте, если веры нет? На кислоте, которая мозг и душу разъедает? Почти, как и икону, кстати. Видел когда-нибудь результат? Мне приходилось – дотла, до мёртвой доски всё смыто. Я слушаю рок как музыкант, в слова не вникаю, для меня это просто английская заумь.
– Но ты же знаешь язык?
– Знаю, а как начнёшь вдумываться, или на пошлость нарываешься, или на мрак. Ладно, не будем об этом… В рок-музыке, именно музыке, есть немало реальных вещей. Хочу поставить тебе отрывок из «Timewind» Шульце, одного авангардиста, – вещь жутковатая, почти «песня смерти», – а потом «Awaken» – одну из самых светлых «йесовских» композиций. Сравни, многое поймёшь.
…Когда музыка стихла, Сва поднял голову и несколько раз растерянно моргнул.
– Ну, как? – полусерьёзно спросил Нот, не ожидая ответа.
– Если честно, Шульце, явно пугает, но как-то не зацепил. А с «Йес» я на время просто исчез.
– Естественно… – опустив глаза, он кивнул, помолчал и задумчиво произнёс: – Беда в том, что, в рок-музыке полно убогой попсы. Cлушать «AC/DC», «The Clash» или разные «пистолеты», когда косят под пьяных дебилов – или не косят, а так и есть, – невозможно и, кстати, ненужно! Так, познакомиться слегка, понять, что это тоже может кому-то нравиться, что человек безмерен ввысь и вниз. К счастью, в нашей тусовке «хард» и «панк» никому, кроме Дика, не катит.
– А почему?
– Потому, что Дик изнутри такой, приспущенный. Разве не видно? А «панк» – это, уже не музыка, а тупая долбиловка. Его суть— жажда беспредела, подростковая мечта о силе. Сам его дух фашистско-сатанинский. Одни названия чего стоят: «Hail Caesar», «Damned» и так далее. Как тебе? А знаешь их символы?
– Откуда?
– Кулак и окровавленный армейский ботинок! Неплохо для милых юношей и девушек?
– Мм-да…
– Вот именно. Может, из рок-музыки ничего в итоге не получится. Это начало огромного сдвига в культуре, а что будет потом, никто не знает. Но меня не это волнует. В какой-то момент я понял, что настоящая музыка – это не только творчество, это путь – в религиозном смысле. Её нельзя просто слушать, вести о ней разговоры, писать трактаты. Для истинной музыки на земле уже почти нет места. Она вся осталась в древности и средневековье, когда жрецы или священники голосом общались с Богом – то есть пели, а все прочие слушали и впадали в экстаз. Понимаешь, у неё иная природа, чем у других искусств. Звук, мелодия были раньше слова и останутся, когда слово смолкнет. Ты, наверное, читал в Евангелии: «В начале было Слово…»?
– Нет, если честно, но слышал. Ты хочешь сказать, что в начале был звук? Музыка была раньше Книги?
Нот прервался и сменил интонацию:
– В начале начал на земле была дословесная молитва – исток всякой музыки. На самом деле, слово «музыка» ничего не значит. Для меня, это самое тягостное слово – оно всегда скользит мимо сути. Сущность звучания неуловима, все нотные знаки, все термины для её объяснения, – что уже глупо – только дорожные указатели, сделанные слепыми в стране слепых. Дорога всегда была и остаётся невидимой, потому что идёт по человеческим душам. С душой соприкасаются все смыслы, всё высшее и низшее.
– Значит, по-твоему, в музыке, – прости уж за это слово, – смысл всех вещей?
– Для древних так и было. Даже Лейбниц ещё отваживался писать о «звучании мира». А потом всё исчезло. Я без конца думаю, почему? Когда в древних текстах говорится о начале вещей, о Логосе, Духе, Истине, Дао – говорится о том, что разные знатоки называют «музыкой» в газетных статьях. Или вещают по ящику. Я бы помолчал на их месте. Музыкальный звук – слишком тонкое орудие, им, наверное, никто сейчас не владеет. Это бесконечное в конечном, вечное в мимолётном, невещественное, пойманное мозгом и инструментом. И так далее. То, что мы называем «музыкой», для меня, – это путь к Богу, по которому Бог идёт нам навстречу. Вот, пожалуй…
– А если я не верю в Бога, о чём тогда говорить?
– Ты не принимаешь, как многие, слова «Бог», потому что, не веришь словам. Но я не о словах говорю. Вера может быть и бессловесной, как музыка – старинная, классическая, авангардная – любая, лишь бы от земли отрывалась. И молитва тоже. Для меня вера – это отпечаток бесконечного в подсознании. Нельзя услышать живопись, увидеть звук, познать истину негодными средствами. Орган веры – сердце, соединённое с умом. С помощью логики, философии, научного эксперимента её не опровергнешь. И словами никому не передашь. Тут нужна жизнь – музыка веры, если хочешь, а не только слово.
– Про какую веру ты говоришь? Про свою личную?
– Конечно. Для меня она вполне конкретна, заключается в православии.
– М-да?
«Именно заключается, как в тюрьме», – продолжил Сва про себя, но не стал обижать друга. Объяснения Нота удивили и слегка обозлили: их можно было отнести к любой религии. К тому же православие казалось ему слишком поверхностным и жёстким, мешало тому необъяснимому мыслечувству, которое он называл для себя «Богом».
– Допустим, хоть это и смешно, – насупился Сва: – У всех мозги не так мыслят, душа не так устроена, уши ничего не слышат, а православные верят правильно и потому постигают невыразимое и бесконечное. Но в кого верить-то? Почему именно Библия всё объясняет, а не индусские «Веды», например? Ты ведь, наверняка, Библию читал. Как ты к ней относишься? И вообще – к попам полуграмотным, безмозглым старухам?
– Да, я целый год её читал… – Нот не ответил на колкость. – У нас в семье был священник, от него осталось с полдюжины церковных книг и Библия. Честно скажу, в ней непросто смысл уловить, отделить небесное от земного. Но так не только в христианстве, кстати говоря, в других религиях тоже – священное смешивается с человеческим, немощным, иногда диким. И потом, пойми меня правильно, истина открывается не одним лишь православным, а всем, кто искренне ищет. Разумеется, всем по-разному.
– Слава Богу, – Сва кивнул с явным облегчением. – Я Библию только по цитатам знаю. Интересно, конечно… Но, может, не стоит трудиться – целиком её читать?
– Если ты ищешь истину и смысл жизни, прочесть нужно. Хотя бы для того, чтобы всерьёз подумать и сделать выбор. Какая без этого свобода, согласись?
– Пожалуй. Но как прочесть-то? Её ведь достать невозможно.
– А ты хочешь?
– Ну, неплохо бы… – заколебался Сва, – после наших разговоров. Нот слегка покраснел:
– Мама вряд ли даст из дома нашу Библию, к тому же надолго. Понимаешь, её нельзя читать залпом, как роман, изучать, как философский трактат. Раньше люди целую жизнь Библию читали, и так – уже второе тысячелетие. Но если хочешь, вот тебе, дарю! – он многозначительно посмотрел, отыскал на полке и протянул Сва маленькую книжицу в синем пластиковом переплёте. – Забугорное издание. Сунули мне на одной из тусовок, не помню, кто и где. Тут не весь Новый Завет, а только четыре Евангелия, но для начала тебе хватит. Только, осторожнее будь! В метро такое не читают, ты же понимаешь.
Сва изумлённо развёл руками и что-то пролепетал про «классный подарок». Нот отмахнулся:
– Брось, ясно же, что тебе это нужно… А сейчас ты должен кое-что послушать, – он поставил очередную пластинку: – Я тут самое важное выбрал.
Через несколько минут Сва стал изнемогать. Кто-то властно ломился к нему в мозг, кричал от тоски, изнемогал в страхе, медленно топил его в хаосе, сам тонул и звал всё глубже, в запредел. Но затем всё внезапно рассеялось, и с концом мелодии в душе возникла невыносимая грусть.
– Обломно как-то, – признался Сва, когда наступила тишина. – Такое отчаяние… Что это было?
– «King Crimson», в подарок от Лави получил, – Нот протянул диск. – У них немало отличных вещей: «Walking on Air», «The Power To Believe» и ещё мог бы много чего назвать – «Inner Garden», например. Но слишком много тоски, самой отчаянной, я с тобой согласен. Есть группы убойной тяжести, но Лави, как видишь, и этого хватило… Отец купил ей «Кингов» за бугром. Так, наобум, потому что Лави попросила что-нибудь новое привезти. Признавалась, что слушала всё до умопомрачения, но больше всего западала на самой последней вещи – «One Time». Она даже спела её однажды в парадняке.
– Последняя? Мне она тоже понравилась, хотя и очень грустная. Но остальное… Как Лави могла от такой безнадёги повестись?
– Тут дело не в музыке, старик, а в её душе.
Сва кивнул, закрыл глаза. Вспомнил прощальный разговор с Лави. Чтобы не понесло назад, в ту жуткую ночь, встал, шагнул к выходу, спешно пожал руку удивлённому Ноту и глухо сказал:
– Прости, что-то меня ломать от всего стало. Слишком устал. Пока. И спасибо…
Письмо на снегуТот разговор с Нотом Сва хорошо запомнил. Оценил и его подарок, хотя забугорную книжицу даже не открывал. Лави отовсюду исчезла. Ни на одной из знакомых тусовок о ней никто ничего не знал. Сва сходил с ума от мрачных предположений, но как-то утром, в непривычный час, ему позвонил Нот, и он услышал то, чего так боялся:
– Лави в психушку положили, вчера. И, скорее всего, надолго. Подозревают суицидный комплекс, – добавил после вздоха: – Теперь халаты её просто так не выпустят, до упора залечат. Представляешь?
В тот же вечер, страшась своих мыслей, Сва примчался к Ноту домой и тут же начал:
– Не знаю… Но боюсь, всё это из-за меня случилось.
Сбиваясь и часто замолкая, он принялся рассказывать об их последней встрече с Лави. Едва начав слушать, Нот покачал головой и прекратил его самоистязание. Встал и начал расхаживать между окном и дверью: