В ожидании кайроса

Глава 2

@Asya_Tesey

К вечеру до меня окончательно дошло, что я нахожусь в больнице. К концу второго дня я стала сразу находить свою палату, столовую и туалет. Хотя настроить внутреннюю систему навигации было непросто. Сознание все время норовило растечься и выйти из-под контроля.

Из настольного календаря я узнала, какой сейчас год и месяц – и сразу почувствовала облегчение. Словно нащупала ось, вокруг которой была намотана нить жизни – осталось только размотать ее. Но перед сном пространство за окном окутал туман. Свет от фонарей казался слишком эфемерным для электрического. Так горит, наверное, газ. Или, может быть, даже китовое масло. В памяти всплыла фраза из вечерних новостей о том, что Россия и Норвегия определились с границами. Я расценила ее так, словно они воевали-воевали между собой и, наконец, определились. Я ничего не помнила о себе, а про газ, китовое масло, Россию и Норвегию и то, что между ними в мое время не было войны, я откуда-то знала, отчего снова слегка потерялась в пространстве и времени.

На следующее утро я проснулась от того, что кто-то страшно кричал, и сразу осознала, что нахожусь не в обычной, а в психбольнице. Мир вокруг худо-бедно прояснялся, а что касается меня лично, вакуум не отступал. Временами я даже не была до конца уверена, что я – человек, а не какой-нибудь андроид, которому по ошибке установили человеческую опцию – потребность помнить, кто ты есть.

К слухам, что диспансеру собираются выделить средства на благоустройство территории, а конкретно на освещение, старые работники отнеслись скептически. Они лишь махали руками, мол, не серьезно все это. Старики особенно недоверчиво относятся к пустым обещаниям – у них не так много времени на закрытие гештальтов. Стало быть, ни к чему их и открывать.

Однако фонари, о которых пишет Ася, появились молниеносно. Однажды утром приехал микроавтобус с логотипом «Аура». В диспансер незнакомый транспорт въезжает крайне редко, к тому же в психиатрии аурой называются предвестники эпилептических припадков, и у психиатров это слово вызывает невольный дискомфорт. К микроавтобусу отнеслись с настороженным вниманием.

Из «Ауры» повыскакивали работники в униформах, организованно рассредоточились по территории, и каждый занялся своим делом. Без перекуров, болтовни, споров, советов и другого убивания времени. Что тоже было странно. В таком подозрительно бодром режиме они весь день замеряли, рыли ямы и траншеи, местами дробили асфальт.

Когда на следующий день появилась бетономешалка, старые кадры задумчиво замотали головами. Неужели, мол, все-таки проведут освещение. Но электропроводку сделали, бетон под стойки фонарей залили. В некоторые траншеи зачем-то уложили трубы.

Вся эта подготовка прошла, как обычно, мимо Дины. Она год может перешагивать через траншеи и ни разу не задуматься, для чего их роют и что за столбы устанавливают. Мимо нее прошел даже тот факт, что на стойки нахлобучили плафоны под старину. Фонари включили как раз в тот вечер, когда она была на дежурстве.

– Почему мне никто не сказал, что установили фонари? Так и инфаркт получить недолго! Бегу себе трусцой в отделение в нормальной такой кромешной темноте, и вдруг все как загорится! Встала, глаза тру, смотрю: кругом прекрасные фонари, божественное освещение, думаю, когда ж Аве Мария запоют, – позабавила она меня по телефону.

– А больные как? Летающие тарелки никому там не мерещатся? – спросила я.

– Пока нет. Но от окон отодрать не можем, – сообщила Дина.

Кроме фонарей на территории появились вращающиеся фонтанчики для полива. Вот для чего уложили трубы! И кусты ночной красавицы, которые у нас повсюду, разрослись как никогда. Они цвели белым, желтым, розовым, лиловым. Это было такое зрелище, что ради него одного стоило установить фонари. Днем ночная красавица – просто сморщенный вьюнок, вся ее прелесть и аромат раскрываются в темноте. Так что освещение пришлось тут весьма кстати.

Не говоря уже о том, насколько безопаснее стала больничная территория, которую старые врачи в шутку называли лесополосой. Тем более, что диспансеру, в кои-то веки, выделили еще две ставки охранников. Работников немедленно набрали и обязали обходить территорию. Но это случилось уже ближе к лету. До этого горел один-единственный фонарь у главного корпуса, да тусклые лампочки под козырьками остальных корпусов указывали, как маяки, путь к отделению. А единственным охранником числился Мамед, один из давних побратимов Главного. Это его мы увидели в тюнингованной сторожке. Там он и жил.

В девяностые, во время оптимизации, в диспансере сократили два мужских отделения. Освободился целый двухэтажный корпус. Народ из ближайших районов сразу прознал, что здание пустует, и стал разбирать его по кирпичикам. Охранников тогда в штате вообще не было. Расхитителей время от времени ходил отпугивать персонал диспансера. Но после того, как одного из санитаров крепко избили, главврач распорядился не геройствовать.

Из остатков кирпичей решили поставить нечто вроде проходной у главных ворот. В диспансере на триста человек обязательно найдется пара небуйных кладчиков да штукатуров. Строение подняли своими силами. В прямом смысле проходной оно не стало: через него нельзя было пройти. Получилась просто сторожка.

Трубы тянуть в нее не стали, поставили рукомойник с ведром. За остальными удобствами нужно было бегать в приемный покой. А там и ставку охранника дали. И сразу откуда-то взялся Мамед. Поговаривали, что в прошлой жизни он был маститым бандитом в своих местах. Что ему пришлось бежать прямо из реанимации, где он пришел в себя после какой-то роковой разборки.

Во второй комнатке сторожки, откуда был еще один выход на улицу, Главный разрешил Мамеду обустроить сапожную мастерскую. Но бизнес не пошел, а кое-какой нехитрый скарб для починки уже приобрели, и Мамед стал бесплатно чинить обувь пациентов. Как все побратимы Главного, он был хорошим человеком.

– Был бы Мамед еще стоматологом, ему вообще бы цены не было, – шутили по этому поводу врачи.

Однажды Мамед в одиночку бился с целой компанией отморозков, которые хотели затащить в машину молоденькую санитарку, одиноко стоявшую на остановке. Ей повезло, что Мамед вышел за сигаретами. А вот отморозкам – не очень. Одному он сломал руку, другому – нос. Опыт, как говорится, не пропьешь.

Охранником Мамед был так себе, поскольку практически не слышал. На сигналы машин он не реагировал. Водителям приходилось выбегать и самим открывать и закрывать ворота. Мамед закрывал ворота только за «Нивой» Главного.

Шума с территории Мамед не мог услышать и подавно. Дежурному врачу, которого ночью вызывали в отделение, приходилось идти туда одному. Потому что дежурят у нас по трое: один врач, одна медсестра и одна санитарка. В отделение можно было, конечно, сходить вдвоем, но тогда третий дежурант остался бы один на весь пустующий ночью корпус. Это еще страшнее.

Из мужских отделений, где санитарами работали сплошь молодые здоровые парни, один из них обязательно выходил навстречу дежурному врачу, а потом провожал его обратно. В женское – приходилось бежать одному.

Однажды мне навстречу вышел наркоман. В надежде поживиться «колесами» они иногда рыскали по территории. Когда его фигура нарисовалась в сумраке, было уже поздно куда-то отступать. Я и не смогла бы ни убежать, ни закричать. Просто застыла перед ним. А он уставился на меня безумными глазами откуда-то из самого центра затуманенного мозга. В голове пронеслось, что это конец. Сопротивление бесполезно. Лишь бы все быстрее закончилось.

Слава богу, тут же появился силуэт санитара, и наркоман неожиданно резво, по-звериному отпрыгнул в темноту.

«Испугались?» – спросил санитар. Учуяв в голосе насмешку, я сухо ответила: «Нет». И демонстративно замолчала, всем своим видом показывая, что тема закрыта. Санитар понимающе улыбнулся.

На первом дежурстве мне очень хотелось выглядеть тотально бесстрашной. Как будто, если я жутко боюсь встретиться с наркоманом в темноте, то, возможно, мне так же страшно нести ответственность за жизни трех сотен больных. Хотя, понятно, что и то, и другое страшно вне зависимости друг от друга. Особенно, когда ты женщина, а из суперсил у тебя только два справочника, по психиатрии и фармакологии, и понимание того, что больше эту работу выполнить некому.

Самостоятельные дежурства нам поставили, когда мы еще не знали дозировок многих препаратов и не могли отличить онейроид от делирия. Буквально через месяц после начала работы. Поэтому мы и брали с собой свои катехизисы.

Первые дежурства всегда самые насыщенные. Спросите любого врача, и он расскажет, как на его первом дежурстве в отделениях хором тяжелели пациенты, как скорые привозили больных одного за другим. Непременно каких-нибудь непонятных, первичных. Психиатр ко всему этому добавит, что пациенты устраивали драки, нападения, побеги и суициды всеми возможными способами. Может, все дело в страхах, которые имеют обыкновение воплощаться. В общем, медицина – не карты, здесь новичков фортуной не балуют, а с ходу испытывают на прочность.

На оба наших первых дежурства мы с Диной отправились вдвоем. Одна – официально, другая – в качестве поддержки.

По поводу дежурств среди врачей бытует еще одно суеверие. Если у врача покладистый, мягкий характер, то и дежурство спокойное. А если нет, то и обижаться не на кого.

К примеру, Дину всего один раз вызвали в отделение. Конечно же, в мужское. И, конечно же, за Диной прямо в приемный покой галантно явился здоровенный санитар, так что мы прогулялись в отделение с охраной. Купировали там эпилептический статус, и больше нас не трогали.

Дежурство Дины омрачилось только изначально подбитым глазом санитарки Перизат. Синяк был в поре самого завораживающего, чернильного цветения и бесконечно приковывал взгляд. Мы изо всех сил старались смотреть мимо и, конечно же, не стали интересоваться природой его происхождения.

Затем Перизат куда-то пропала. Ее не было около часа. «Знаю я, где она шляется», – несколько раз заметила медсестра Роза Куановна, дежурившая с нами. Я грешным делом подумала, что Перизат бегает на дежурствах к любовнику – тогда и история с подбитым глазом становилась логичной.

– Ну что, сколько палок набрала? На сколько хватит? – набросилась на Перизат Роза Куановна, когда та вернулась.

Мы с Диной чуть не дали деру в туалет, чтобы избавить себя от сальностей похлеще. Но палки, слава богу, оказались хворостом. Перизат собирала его на территории, связывала и прятала в какой-то свой схрон, чтобы утром после дежурства унести домой. Нам с Диной история с хворостом показалась сюрреалистичной, для Перизат же это была ее обычная жизнь.

Она одна тянула семью. Муж не работал, еще и выпивал. А зарплаты у санитарок смешные: некоторым дамочкам едва хватит на пару походов в парикмахерскую. И этот несчастный хворост помогал Перизат сберечь немного угля.

Роза Куановна, отчитав Перизат, стала настаивать, что все ее беды от мужа. Перизат же по-своему защищала его. Утверждала, что он, «бедненький», пьет, потому что не может найти работу. Роза Куановна пыталась открыть Перизат глаза на то, что все как раз наоборот: муж не может работать, потому что пьет. И безапелляционно советовала разводиться. Но когда поникшая Перизат была вынуждена согласиться с ее доводами, Роза Куановна вдруг уклончиво посоветовала не рубить сплеча и думать своей головой.

Перизат быстро пришла в хорошее расположение духа, которое, похоже, для нее было обычным. В этом настроении она жизнерадостно поведала нам, какими разными путями ей приходится убегать от мужа, когда тот начинает дебоширить. Перепрыгивать через забор, драпать через огороды к соседям, забираться на дерево. Все эти ужасные по сути злоключения Перизат преподносила так смешно, что над ситуациями, о которых надобно бы плакать, мы смеялись до слез. Дебоширил же муж, как оказалось, в основном из-за ночных дежурств жены. А жена никак не могла работать днем, потому что училась в медучилище. Как же мы зауважали после этого Перизат с ее фиолетовым фингалом!

У Розы Куановны достойных общественного внимания трагикомедий в личной жизни, видимо, не наблюдалось. Она подробно рассказывала нам, как засаливать огурцы, чтобы они хрустели, как правильно красить брови сурьмой и еще о чем-то допотопном. Потом мы наслушались, какой она была красоткой в молодости. Свою теперешнюю внешность она самоиронично сравнивала с картофелиной. Сходство и в самом деле прослеживалось, но в глубине души Роза Куановна, конечно, так не считала. Она была из тех женщин, которые считают себя красавицами до победного. С другим самомнением в ее возрасте вряд ли так густо красят сурьмой сросшиеся на переносице брови.

Мы с Диной как-то рассуждали на тему женской красоты. И сошлись, что окончательно о ней можно судить только постфактум. Настоящая красавица должна оставаться красавицей в молодости и старости, болезни и здравии, с сурьмой и без. А если со временем женщина становится похожей на картофелину, то, возможно, в молодости она была всего лишь симпатичной, и кавалеры слетались не на писаную красоту, а на обаяние и энергию юности.

В какой-нибудь другой обстановке разговоры Розы Куановны о том, что парней у нее было, как дынь на туркестанском рынке, и жесты стыдливой прелестницы, которыми она при этом поправляла челку, возможно, вызвали бы у меня усмешку. Но среди выхолощенно белого больничного пространства с гулкостью высоких потолков, с капающим краном, когда снаружи кромешная темнота и никаких звуков цивилизации, всегда кажется, будто ты отрезан от остального человечества. В этом маленьком постапокалипсисе общение и единение с двумя-тремя оказавшимися рядом людьми обретает совсем другую значимость. Наверное, так же ощущали себя наши пещерные предки, сбившись у костра много тысяч лет назад.

И там, на ночном дежурстве, мне подумалось, как же люди трогательно повторяемы. Уникальны, но повторяемы. От этого хотелось погладить Розу Куановну по голове и сказать, что она и теперь удивительно хороша.

– А ведь если вдруг случится какая-нибудь глобальная катастрофа или нашествие инопланетян, и связь оборвется, мы же здесь, на своем отшибе, даже не узнаем, что происходит, – заметила Дина, словно прочитав мои мысли.

– Да, глобальную катастрофу лучше встретить среди нормальных, – согласилась Роза Куановна.

– К черту нормальных! Главное – добраться до моего брата, с ним не пропадем, – обнадежила нас Дина.

Я представила себе, как мы, бегая от инопланетян по лесам, безмолвно едим ягоды, и улыбнулась.

– Что? Что ты подумала? – стала пытать меня Дина.

– Тихо! – шикнула на нее Роза Куановна, и мы услышали звук приближающейся машины. Ночью на территорию диспансера может заехать только скорая помощь, так что Роза Куановна разразилась гневной тирадой: – Вашу ж мать! Позвонила же я в скорую, объяснила им, как людям, будет молодой специалист, первое дежурство. Просила же не пугать, не возить без надобности.

Машина остановилась у дверей приемного покоя. Раздался звонок – с наступлением темноты двери всегда закрывались на ключ. Роза Куановна пошла открывать. Лязгнул засов, и она, не поздоровавшись, стала опять выговаривать кому-то, что просила не возить.

– А что делать? Странная вы такая! Как в таком состоянии оставишь? – оправдывался работник скорой.

Потом мы услышали, как кто-то во весь дурной охрипший голос запел: «Что такое осень? Это хер!» И в приемный покой ворвалась неистовая молодая женщина с сомнительной стрижкой каре, которую, по всей видимости, сама и сделала. Она уже не пела, а выкрикивала: «хер-ампер-гондольер-хер-торшер-браконьер» и волокла за собой вцепившихся в нее здоровенных санитаров. Здоровяки упирались, но буквально ехали по кафелю.

На женщине был тот самый умопомрачительный белый комбинезон. И мы немедленно узнали Дарительницу – Альфию Джанабаеву. Нелепую, потрепанную, неистовую и, несмотря ни на что, до жути красивую. Она выкрикивала бессвязную чушь, декламировала Маяковского, потом снова начинала нести галиматью. Все это периодически перемежалось воинственным кличем: «Уахарра!» Разумеется, мы ее госпитализировали.

Мое первое дежурство, как я шутливо, но опасливо предполагала, вышло гораздо насыщеннее Динкиного. Одна радость, мы собрались той же привычной компанией. И, как бы архаично ни прозвучала просьба, мы уговорили Розу Куановну добром отпустить Перизат за хворостом.

Пока ее не было и мы еще не закрылись, пришли двое. Один – представительный, важный, мегасерьезный. Явился как должностное лицо. Без раздумий прошел за стол дежурного врача и сел так, что на ум откуда-то пришло слово «столоначальник». Уселся, выждал, пока второй – маленький, помятый – примостился рядом. В стремлении занять как можно меньше места, он сел на самый край и, пошатнувшись вперед, чуть ли не свалился с кушетки. Представительный укоризненно вздохнул. Помятый съежился еще больше и, виновато заулыбавшись, еще выгоднее оттенил величественную фигуру попечителя.

Мне пришлось сесть за стол медсестры. Роза Куановна все равно ходила по своим делам, меняла дезрастворы.

– Слушаю вас, – сказала я.

– Хочу, чтобы вы госпитализировали вот этого, – сказал Представительный, кивнув на Помятого. Тот, скукожившись, виновато улыбнулся.

– Что вас беспокоит? – спросила я у него.

– Да пока ничего, – ответил он, пожав плечами.

– Может быть, вы плохо спите или у вас часто болит голова? – начала я с самых безобидных вопросов.

– Да нет вроде, – пробормотал Помятый, ерзая. Глаза у него были живые, веселые.

– Извините, как к вам обращаться? – спросила я у Представительного.

– Петр Иванович, – ответил он.

– А вас как зовут? – обратилась я к Помятому.

– Жорик, – назвался он и, воспользовавшись тем, что Петр Иванович сосредоточенно убирал нитку с пиджака, многозначительно указал на него чуть заметным рывком головы.

– Петр Иванович, почему вы считаете, что Жорика надо госпитализировать? – спросила я напрямую.

– Потому что из него надо сделать человека, – уверенно заявил Петр Иванович.

– А что с Жориком не так?

– Что не так? Да он же бомж! Живет где попало, ест что попало, работать не хочет, воспитываться не хочет. Вы спросите, спросите у этого деклассированного элемента, есть ли у него планы, есть ли цели, – предложил Петр Иванович.

Я еще раз оглядела Жорика. Впрочем, это было излишне. Никакой активной симптоматики у него не наблюдалось.

– Понимаете, Петр Иванович, мы госпитализируем людей только с явными психическими отклонениями, а где и как жить, человек выбирает сам, – пояснила я.

Жорик виновато втянул голову в плечи.

– Нет, вы все-таки спросите у него про цели, про будущее. Мы же не можем позволить ему жить так безалаберно, – настаивал Петр Иванович.

После этих слов ход его мыслей меня стал интересовать гораздо больше, чем персона безалаберного Жорика.

Слава богу, в этот момент вернулась Роза Куановна, закончив с дезрастворами.

– Кононов, ты опять бомжа привел? Что ты пристал к этим бомжам? Какое твое собачье дело, а? Щас санитаров вызову, и самого упекем, – пригрозила она.