В ожидании кайроса

Угроза подействовала волшебным образом. Кононов спешно удалился вместе со своим Жориком, не теряя при этом победоносной стати.

– Такие, как вы, Союз развалили! – бросил он нам напоследок. И, уже скрывшись в коридоре, продолжил выговаривать несчастному Жорику: – Уу-у, глаза б мои тебя не видели!

– Он ничего ему не сделает? – спросила я у Розы Куановны.

– Не сделает. Разве что мозг вынесет, – отмахнулась та.

Только они ушли, на улице что-то затарахтело.

– Магаз едет, не переживайте, это сосед, я сама разберусь, – объяснила Роза Куановна и двинулась к выходу.

Мы с Диной потянулись за ней – посмотреть, что это за сосед и чем он так гремит.

Это была тачка. Издалека показалось, что толкает ее санитар. Но потом я разглядела пожилого мужчину в белой тюбетейке, белой рубахе и штанах, поверх которых был накинут белый стеганый халат. На ногах у него красовались калоши. А вез он, я не поверила своим глазам, двух связанных подростков с кляпами во рту.

– Вот. – гость остановился возле нас и небрежно указал на груз. Как какой-нибудь сознательный приграничный житель, не позволивший диверсантам пройти границу.

– Так, кто тут у нас? Братцы-кролики! Опять дрались? Ну что ж, давайте мы их положим в больницу. В отделение к принудчикам[13]. Из них там сразу выбьют дурь. Уколы назначат самые болючие. А передачи принимать не будем. Ишь как отъелись! Будем только уколы делать и клизмы ставить, во-о-от такие, – показала Роза Куановна, изобразив руками не то шприц, не то клизму полуметрового размера. Она явно задалась целью как следует напугать хлопцев.

– Ну что, доктора, госпитализируете их к принудчикам? – спросила она у нас.

– Госпитализируем, – подхватили мы, как того требовали правила игры.

– Вчера только таких же вот привезли. Отца не слушались, дрались, плохие слова говорили. Сегодня им операцию будут делать. Вырезать селезенку. Потому что люди так ведут себя только из-за плохой селезенки. Не родители же их такими воспитали. Родители старались, кормили, работали. И что на старости получили? Вот вырежут вам селезенку, будете знать, как отца обижать, – вдохновленно сочиняла Роза Куановна.

Хлопцы на тачке зашмыгали носами.

– Плачут они! Бедненькие какие! Ну что, развязывай их, отец, будем принимать! И даже не вздумайте убежать, санитары все равно догонят, – грозилась Роза Куановна.

Пока она описывала ужасные перспективы, отец ловко дернул за какие-то узелки и на удивление быстро развязал хлопцев. Видно было, что он проделывал это не раз и поднаторел. Когда плененные окончательно повыплевывали кляпы, стала очевидна нереальная лопоухость и интеллектуальная несостоятельность ребят. Где-то на уровне выраженной дебильности. Отец у них был хоть и пожилой, но стройный, подтянутый, по-своему привлекательный и утонченный. Сыновья по сравнению с ним выглядели грубыми, недоделанными, как какие-нибудь неандертальцы. Или как орки, которых вытесали топором.

Простодушно поверив всему, что наговорила Роза Куановна, братья завыли в два голоса. И, размазывая слезы, бросились уговаривать отца простить их.

Роза Куановна еще немного нарочито посердилась, а потом, «посоветовавшись» со мной и отцом, «согласилась» на этот раз обойтись без госпитализации.

– Если что, Магаз, – обратилась она напоследок к отцу подростков, – сразу вези их к нам, у нас места много.

Парнишки, обрадовавшись счастливому исходу, торопливо водрузили отца на тачку, потолкались у ручки, пытаясь решить, кому где держаться, и покатили Магаза домой.

Тот молчаливо трясся на своей таратайке, пока не исчез из поля зрения.

– Они тут рядом живут, – прокомментировала Роза Куановна, когда посетители удалились.

– Там же, где Перизат? – уточнила Дина.

– Нет, она дальше, через переезд, в селе, а эти прямо за забором живут, соседи наши, – пояснила Роза Куановна.

* * *

Со временем я узнала, что соседями, кроме семьи Магаза, весь диспансер называл еще и супругов Кудимовых. Старика Кудимова в диспансере все звали Кудимычем, а жену его – Тётьклава. Два дома, Магазовский и Кудимовский, когда-то остались полуостровом, втиснутым между диспансером и гаражами облздрава. Так там и забылись.

Это были полноценные соседские отношения. Кудимыч мог попросить со склада диспансера болгарку и заныкать. А когда замглавврача по АХЧ Манат Канатович, которого за глаза все звали просто АХЧ, приходил за ней, Кудимыч с честным лицом спрашивал:

– Болгарку? А когда я ее брал?

АХЧ приходилось напрягаться и вспоминать, при каких обстоятельствах он сподобился отдать казенный инструмент. После чего Кудимыч нехотя возвращал одолженное. АХЧ божился, что в жизни ему ничего не даст, но сосед часто выручал диспансер. Он устранял неисправности, с которыми не мог разобраться единственный подчиненный АХЧ, работающий в диспансере и сантехником, и электриком, и плотником. Время от времени Кудимыч нырял в дымящиеся кратеры канализации, появлялся на крыше, разбирался с котлами на кухне, диагностировал и исправлял еще что-то.

Говорят, как-то, рассудив, что все равно делает всю работу, Кудимыч сам устроился к нам. Целый месяц все шло хорошо. А потом у него случился небольшой, буквально четырехдневный, запой.

У Кудимыча и раньше бывали проблемы с алкоголем. И окончательно их извели не врачи, а сестра-хозяйка мужского отделения Никифоровна, которая подучила Тётьклаву подмешать мужу в водку галоперидол. Препарат бесцветный и безвкусный, так что проделать это технически не сложно. Приняв водку с галоперидолом, Кудимыч, как и было задумано, забился в самом настоящем судорожном припадке с пеной изо рта. Но это было много позже.

В тот раз к таким жестоким мерам Тётьклава не прибегла, а просто не пустила мужа на службу. Кудимыч с разбитым сердцем вышел из запоя, получил расчет, покинул теплое место и снова стал просто соседом.

На каждую Пасху они с Тётьклавой по-соседски приносили противень куличей и два десятка крашеных яиц. А на Наурыз жена Магаза, Захида, угощала диспансер плетеным дунганским хворостом и печеньем с начинкой из орехов, кураги и изюма. И как у всяких, даже самых добрых соседей отношения порой омрачались всплесками недоразумений.

Все эти недоразумения проистекали от вредного характера Кудимыча. Ему вдруг могло прийти в голову, что вода, стекающая во время дождей с крыши сторожки диспансера, подмывает его сарай. От края крыши до сарая было метра два пустого пространства, но Кудимыч вытребовал у Главного перекрыть крышу скатом в сторону диспансера.

– Совести у него нет, больше он у меня ничего не выпросит, на порог не пущу, – бесился АХЧ.

Однако в знаменательный день Кудимыч спокойно наблюдал за тем, как перекрывали крышу: сначала по-снайперски, едва выглядывая из-за забора, затем все более возвышаясь над ним в позе римского сенатора. Ближе к полудню он как-то незаметно оказался со стороны диспансера и время от времени даже принимался руководить процессом. А когда дело дошло до водосточного желоба, выказав всю свою рабоче-крестьянскую нетерпеливость, крепил его уже собственными руками.

В ту пору, когда у двух поздних, обделенных умом сыновей Магаза и Захиды вылезли молочные усы, Кудимычу стало не до капризов. В детстве это были тихие, послушные мальчишки. У Захиды тогда была только одна проблема – утолить зверский аппетит отпрысков. В этом ей сильно помогала Тётьклава.

– Чем там Захида сегодня кормит своих проглотов? Поставлю-ка я тесто, – говорила она и пекла гору чего-нибудь бюджетного.

Кудимыч тоже принимал участие. Свои дети у него к тому времени выросли и разъехались. Сын с невесткой звали стариков к себе, в Россию. «Что я там потерял?» – ворчал про это Кудимыч. А дочь Лена окончила медицинский, вышла за сокурсника-сирийца, уехала с ним в Сирию, ассимилировалась и родителей, как настоящая мусульманка, к себе не звала. Разве что в гости. Своих сирийских внуков, которых Кудимыч звал моджахедами, старики видели раз в два-три года. Да и российских не чаще.

Магазовские же, потешно-туповатые, бесконечно слюнявые, с фееричными пузырями цвета неспелых маслин, которые в любой момент могли выдуться из ноздрей в такт сопению, росли рядом. При всей своей неэстетичной негигиеничности, как детеныши всего живого, они были по-своему милыми, и Кудимыч привязался к мальчишкам. Приучал их сморкаться, пытался научить чему-то по хозяйству, ласково материл, когда те совали руки под инструмент.

Потом мальчишки подросли и дали всем жару. Дрались между собой смертным боем, подглядывали за Тётьклавой, когда та мылась в летнем душе, устраивали курам Кудимыча побеги, оставляя курятник и калитку ворот открытыми. Куры разбегались со двора кто куда. Особо безмозглых давили машины. Основная же часть пробиралась к пищеблоку диспансера и клевала у мусорного контейнера пищевые отходы. Вся эта куриная эпопея заканчивалась тем, что АХЧ со своим единственным подчиненным помогали Кудимычу вылавливать беглянок и перекидывать их через забор, где они попадали в цепкие руки Тётьклавы.

Однажды ребята Магаза забрались на территорию гаражей и выломали с санитарных машин несколько зеркал. Затем, лыбясь и бестолково показывая то два, то три пальца, предлагали их водителям автобусов на остановке. А когда их поймали и начали разбираться, виновато вытащили из карманов две монетки по пятьдесят тенге.

– Они точно дебилы? Не слишком ли много у них для этого фантазии? – интересовался как-то Главный у заведующей детским отделением Раисы Алексеевны.

– Поживем – увидим, – глубокомысленно отвечала Раиса Алексеевна, которая никогда не торопилась с окончательным диагнозом ранней шизофрении, потому что считала его приговором.

* * *

После триумфального отъезда Магаза на тачке мое первое дежурство продолжилось, и до его окончания я успела четыре раза сбегать в разные отделения. В одном у пациентки поднялось давление. В другом – наоборот, упало после аминазина. В детском – у кого-то из детей появилась сыпь. Слава богу, она оказалась аллергической. Я назначила антигистаминный препарат и на всякий случай изолировала ребенка в отдельную палату.

После этого меня тут же перехватило мужское отделение, где у больного с кататонией[14] обнаружили нагноившийся пролежень. Медсестра при этом божилась, что днем пролежня не было. Заведующий отделением, с которым я переговорила по поводу больного по телефону, слезно просил не ждать до утра, а обработать рану, вырезать полоску из резиновой перчатки и вставить один конец в рану, чтобы гной вытекал. Я проделала все, как он сказал, и назначила антибиотик.

Возвращаясь после этой процедуры в приемный покой, я уже ничего не боялась. Чего мог бояться человек, который своими руками вставил в воспаленную человеческую плоть резиновую полоску? Может быть, только того, что кто-то вскроет вены осколком кафеля.

Не успела я отдышаться, привезли больного с приступом фебрильной кататонии. Предчувствие ли это, совпадение или меня просто притягивают загадочные болезни, но я с первых дней работы много интересовалась именно фебрильной кататонией. И, что называется, накаркала.

По статистике, это сложнейшее и опаснейшее состояние выявляется у одного среди тысячи поступивших. По-моему, цифра явно завышена. Лично я за все время работы видела только два таких случая – и один из них пришелся на мое первое дежурство. Вот вам и суеверия.

Больной лежал на носилках, неподвижный, негнущийся ни в одном суставе, с запекшимися губами, сухой, как мумия. На ощупь он был ледяным, словно сутки пролежал в холодильной камере. Градусник при этом показывал температуру 39,6. Громко кричать и расталкивать его было бесполезно – никакой реакции. Но если пошептать у уха, у больного начинали дрожать веки, словно он пытался открыть их. На этом весь отклик заканчивался.

Фебрильную кататонию еще называют летальной. Сейчас это название, словно предрешающее фатальный исход, использовать не любят, но факт остается фактом, смертность, по некоторым данным, доходит до семидесяти трех процентов. Как я прочитала в какой-то статье, выше, чем при бубонной чуме.

И почему-то судьба вручила этого бедолагу именно мне.

Я старалась держать себя в руках. Не суетилась, говорила медленно, отдавала четкие инструкции медсестре, изучала бумаги, консультировалась с инфекционистами и реаниматологами. Но это было не спокойствие, а что-то близкое к оцепенению испуганного паука.

Когда пациента все-таки было решено госпитализировать, привезли еще одного. Дина стала заниматься им. А я сидела с первым, температурящим, в отделении. Собственноручно ставила ему капельницу, измеряла температуру, которая буквально на глазах дошла до отметки сорок. Через полчаса после поступления она перевалила и эту черту. Сорок и две десятые. Сорок и три. Мне кажется, я чувствовала, как в организме пациента денатурирует белок. Как мертвеют, разворачиваясь, аминокислоты. Как с них стирается генетическая информация.

В онкологии, где перед глазами много тяжелых больных, мне иногда даже хотелось, чтобы смерть прервала их страдания. Но хрупкое человеческое тело, жизнь которого, по идее, может в одночасье оборваться от самых разных причин, вдруг становилось невероятно выносливым. Уже и кахексия[15] была у больного, и отеки, и метастазы сдавливали что-нибудь важное внутри, и боли, боли, боли, а человек все еще оставался жив. Бывали моменты, когда я жалела, что у нас не разрешена эвтаназия.

Но здесь обрывалась жизнь человека, который, со слов родных, неделю назад был здоров, как молодой буйвол. От мысли, что он умирает, у меня внутри все леденело, полыхало, цепенело и паниковало одновременно.

В онкологии, кстати, тоже есть угрожающее жизни состояние с внезапным повышением температуры. Так называемая нейтропеническая лихорадка. Но там понятно, на каких этапах и почему она начинается. А здесь пациента исследовали вдоль и поперек терапевты, инфекционисты, невропатологи – и не нашли, за что зацепиться. Нелепо, но, получается, человек умирал без всякой на то причины. Просто потому, что крепко сошел с ума.

Что ни говорите, психиатрию и онкологию, какими бы разными они ни казались (одна занимается поражением разума, другая – плоти), объединяет нечто общее. Даже располагая возможностями современной диагностики, когда можно увидеть наночастицы и срез любых тканей, почему-то никак не удается точно установить причину ни психических, ни онкологических заболеваний. Вполне возможно, возбудителей и других поражающих факторов со стороны при этих болезнях попросту нет. И если это действительно некая программа на самоуничтожение или рок, назовите, как хотите, что такого надо было знать о себе или придумать бедному парню, чтобы его тело вот так живьем сгорало в собственном пламени?

Во втором часу позвонила Дина из приемного покоя.

– Ты замглавврача в известность поставила? – спросила она.

– Нет, – ответила я, и внутри у меня похолодело.

– Звони, – велела Дина.

– Звоните, помрет! – завопила Роза Куановна, завладев трубкой. – За одно то, что не проконсультировалась, вам кузькину мать покажут, скажут, кем себя возомнила, и мне скажут, куда смотрела, почему молодому специалисту не подсказала.

Замглавврача Али Бекенович слушал меня холодно. Остановив мой сумбурный доклад, спросил, в каком часу поступил пациент и почему я сразу не позвонила. Но, надо отдать ему должное, через полчаса после моего звонка он уже был в диспансере.

– Мог бы до утра дотянуть, если бы врач поопытнее дежурил, – заявил он, оценив состояние пациента.

– Только до утра? – проблеяла я.

– Или если бы неопытный врач сразу поставил меня в известность, – продолжил он, не обращая внимания на мой дурацкий вопрос.

– Принести назначения или в ординаторской посмотрите? – робко спросила я.

Али Бекенович обернулся на меня, будто только услышал, что кто-то там вякает. Его убийственный взгляд означал, что я – последний человек, которого он хочет видеть в этой ситуации. Я почувствовала себя Жориком.

Просмотрев лист назначений, Али Бекенович немного смягчился, хотя внешне старался этого не показывать. Ничего одобрительного не сказал, но и кардинальных изменений не внес.

Пациент Нускар Сметов меня не подвел. Каким-то чудесным образом он дотянул до утра и не только.

Утреннюю планерку провели в ускоренном темпе. Как только Главный произнес «это все», мы с моим заведующим Сергеем Семеновичем рванули в отделение. Эльбрус Саидович и Вера Павловна отправились с нами на комиссионный разбор тяжелого пациента. По дороге Сергей Семенович стал ворчать, что «всех тяжелых всегда кладут к нему». Заведующий четвертым мужским Эльбрус Саидович не согласился.

– Во дает! Месяца не прошло, как вы с Верой Павловной у меня Балтабаева смотрели, – сказал он.

– Вспомнил! Ты же выписал его уже, – возразил Сергей Семенович.

– И что? Лежал же он.

– Лежал да выписался, – хмыкнул Сергей Семенович. – Ты сколько посмертных эпикризов в этом году написал?

Эльбрус Саидович обиженно промолчал.

– То-то. А я уже два.

– Высыпаний же у пациента нет? – спросила вдруг Вера Павловна, обращаясь ко мне.

– Нет, – заверила я.

– Только высыпаний мне не хватало, – буркнул Сергей Семенович.

– Ну, хочешь ко мне переведем? – предложил ему Эльбрус Саидович.

– Ага, будем щас таскать туда-сюда тяжелого. Кто нам разрешит?

Когда Вера Павловна с Эльбрусом Саидовичем, осмотрев больного, ушли, Сергей Семенович сгреб охапкой десять историй, которые я вела в его отделении на четверть ставки, переложил их на свой стол, а на мой положил одну-единственную. Историю болезни Нускара Сметова.

* * *

– Давай сходим в мечеть, попросим за него, – предложила Дина в тот день.

– С чего это? – спросила я, потому что мы никогда в жизни не были в мечети.

– Просто хочется. И мне почему-то кажется, если порыв идти в мечеть появился, не идти уже… опасно, что ли.

В комнатке на входе в мечеть никого не оказалось. Пришлось идти в общий зал, где небольшими кучками и по одному молились мужчины. Вдруг в другом конце зала прошел человек в чапане и чалме и скрылся за колонной. Наверное, там была еще одна комната. Не понимая, можно ли нам находиться в этом зале, тем более проходить перед молящимися, мы стали буквально по стеночкам пробираться к колонне. Нас заметили. Подошел человек, который показал, где ждать. И мы долго жались там в углу, босиком и в платочках, пока мулла не вышел к нам.

– Неужели мы сейчас просили аруахов рода Нускара, чтобы те сберегли потомка от летального исхода? – спросила я, когда мы вышли.

– Почему нет? Лишь бы помогло, – вздохнула Дина.

Через месяц с небольшим Нускар стоял на утреннем обходе на своих ногах. «Не фонтан, но свет в конце туннеля погас!» – ответил он на вопрос о самочувствии и засмеялся. Смех был громкий, холодный, я бы даже сказала, механический и короткий. Нускар оборвал его, словно сам испугался, и, не дожидаясь конца беседы, ушел в другой конец коридора.

По лабораторным данным, Нускар был снова здоров, как молодой буйвол. О приступе напоминала только его худоба и психические особенности, с которыми он вышел из острого состояния. Он походил на артиста немого кино, который привык переигрывать, гримасничать, выражать эмоции через неестественную пластику. Говорят, многие из тех, кто работал в немом кино, потом, когда появился звук, не смогли перестроиться, научиться играть более тонко. Они продолжали выкатывать глаза, гримасничать и манерно двигаться. Вот и Нускар никак не мог настроиться на естественность.

– Он какой-то другой. Говорит не так, смеется не так. Взгляд не тот. Это от лекарств? Это пройдет? – тревожились родственники после посещений.

– Что-то пройдет, что-то нет, – уклончиво отвечал Сергей Семенович. – главное, что выжил, случай исключительный.

Али Бекенович велел мне написать статью об этом исключительном случае.

– Куда? – спросила я.

– В «Дружбу народов»! – съязвил Али Бекенович. – В журнал «Психиатрия», конечно. Вы же психиатр, если не ошибаюсь.

По последовавшему за этим молчанию я поняла, что никаких инструкций и методических советов ждать не стоит.

– А есть какой-нибудь шаблон, с чего начинать, на что делать акцент? – спросила я.

– В голове должен быть шаблон. У вас или хотя бы у вашего заведующего. К среде чтоб статья была готова, – велел Али Бекенович.

В голове моего заведующего шаблона тоже не оказалось. Скорее всего, Али Бекенович прекрасно об этом знал. Замахав руками, Сергей Семенович честно признался, чтобы я в этом деле помощи от него не ждала.

– Меня так Диас плавать учил: бросит в воду и смотрит, как я барахтаюсь, – прокомментировала все это Дина.

– Неужели он когда-то был таким? – удивилась я.

– Каким таким? Он и теперь такой. Он тебе, кстати, звонил? Вы говорили? Что у вас происходит? – спросила Дина.

– Ничего.

– Как жалко! А я-то уже думала, вы поженитесь.

– Прямо-таки поженимся? Сначала мне нужно статью написать, – вздохнула я.

– Пошли к Вере Павловне, она что-нибудь подскажет, – предложила Дина.

Шкаф ординаторской Веры Павловны был весь заставлен журналами «Психиатрия». Она полистала их и выбрала статью, которая могла послужить шаблоном.

– Вы накидайте, чтобы оттолкнуться от чего-то, а потом вместе разберем и распишем, – посоветовала она.

На следующий день Вера Павловна уже читала мою статью вслух. Слушать эту писанину было пыткой. Дина одобряла как могла, но ей тоже явно не нравилось. Одна Вера Павловна умело не показывала своих эмоций. Читала так, будто это какой-нибудь распрекрасный трактат. Кто-кто, а уж Вера Павловна со своей гибкой психикой точно смогла бы перестроиться в эпоху появления звукового кино. Не успела я об этом подумать, как она, прочитав «наследственность отягощена самоубийством отца, главного врача районной больницы», замолчала.

– Совсем плохо, да? – спросила я.

– Я же знаю отца Нускара. Ну как знаю… Проводила ему посмертную экспертизу. Нускар – он Маратович же? Отец, стало быть, Марат Сметов. Главный врач. Всё правильно!

Так мы узнали историю отца Нускара – Марата Сметова, которого весь район уважал и ценил как хорошего руководителя, врача и порядочного человека. Иначе как Маке его не называли.

Мать Нускара работала воспитательницей в детском саду. Началось все с того, что один ее пятилетний воспитанник двинул в ухо другому. Обычное дело среди мальчишек, но ухо распухло. Вечером отцы пришли разбираться к воспитательнице домой, сцепились между собой и подрались прямо во дворе ее дома. Соседи, перепугавшись, вызвали участкового.

В это время домой вернулся Маке, всех успокоил, примирил, и инцидент был исчерпан. Но явившийся участковый вознамерился во что бы то ни стало забрать отцов в участок. Он угрожал, хамил, бесцеремонно требовал у матери Нускара написать заявление. После безуспешных попыток унять стража закона по-хорошему Маке пришлось практически вытолкать его за ворота.

Через полчаса, когда семья Нускара ужинала, участковый вернулся с подкреплением. Они ворвались, как какие-нибудь спецназовцы, задавшиеся целью во что бы то ни стало обезвредить особо опасных боевиков, и волоком, не дав Маке обуться, утащили его в участок. Жена бросилась за ними. В участке она встретила своего одноклассника. Тот успокоил ее, сказал, что утром придет начальство, разберется и выдаст ей мужа. В целости и сохранности. Обещал, что присмотрит за Маке.

Жена, успокоившись, ушла. Никому не позвонила, никого не подняла. А Маке, лечившего весь район, ночь напролет избивали все, кому не лень. Не знаю, что это – профдеформация, стадное чувство, зависть, старые счеты или просто подлость, но самое ужасное, что одноклассник жены тоже участвовал в избиении.

Утром, когда на работу явился начальник полиции, его «трудяги» донесли, что главный врач совсем нюх потерял, полицейских за людей не считает, при исполнении за ворота выставляет. Начальник оскорбился и велел «нарушителя» держать до последнего. Супруга забила тревогу, наняла адвоката. Тот ничем не помог. Только объяснил, что по закону человека могут продержать три дня. А вот потом уже надо или предъявлять обвинение, или отпускать.

Маке, правда, больше не били. После первой ночи он большую часть времени провел в отключке. Какой кайф избивать человека, который ничего не чувствует?

На третий день, в субботу, его вынуждены были отпустить с условием, что он явится в понедельник и принесет извинения составу, иначе спокойно жить ему не дадут.

Дома потерпевшего ждала толпа близких родственников и друзей. Все охали, ахали, недоумевали, как можно было так обойтись с таким светлым и уважаемым человеком. Маке отмалчивался, вздыхал.

– Хватит вздыхать, делов-то – извиниться. Ничего страшного не случится, если сходишь и скажешь пару слов, – рубанула жена, когда люди ушли, и пошла спать.

На экспертизе она объяснила Вере Павловне, что устала за эти дни и не видела причин для дальнейшего беспокойства. Она считала, что все решилось. Осталась формальность – забежать с мужем в полицию в понедельник пораньше, чтобы не опоздать на работу. И зажить, как прежде, как ни в чем не бывало.