В ожидании кайроса

И вряд ли можно ее за это судить. Просто человеку при рождении досталась такая комплектация: с крошечными разъемами, через которые невозможно принять не то что бездну мировой скорби, но даже мучения самого близкого человека, столкнувшегося с абсурдной несправедливостью. В то время, как муж ворочался и вздыхал рядом, она крепко спала. А он помучился-помучился, встал, вышел на улицу, отправился в самый дальний сарай, нашел аркан и повесился.

В тот момент он не увидел другого выхода, потому что смотрел на жизнь через трубу суженного сознания. В этой крошечной окружности не было рассвета грядущего дня. И последующих рассветов с их чаяниями, надеждами, радостями, духом и возможностью восстановить человеческое достоинство, восстать птицей феникс из пепла растоптанной жизни.

Кто-то другой должен был напомнить ему о том, что все это припасено и уготовано. Живым. Кто-то, кто захотел бы и смог.

По заявлению жены на действия полицейских возбудили дело.

Начальник полиции защищался до последнего. Он выдвинул свои предположения по поводу самоубийства. Все они были раздражающе аккуратно пронумерованы.

Первой причиной шла дурная наследственность. Начальник раскопал, что сестра Марата Сметова когда-то умерла от эпилепсии.

Под вторым номером значилась возможная «крупная государственная растрата». Ниже шло сочинение о том, как эта растрата могла произойти. Разбираться в преступных схемах начальнику полиции положено по долгу службы. Этот пункт был прописан так гладко и продуманно, что складывалось впечатление: главному врачу грех было не воспользоваться своими возможностями. А потом пойти и повеситься.

Были в этой записке указаны и другие причины, совсем из пальца высосанные, но сами по себе способные подтолкнуть человека к суициду – вроде «измены жены». В общем, «писатель» старался. Скрупулезно выводил каллиграфическим почерком свои тошнотворные заключения.

Следственные органы назначили посмертную судебно-психиатрическую экспертизу. Вера Павловна была на ней докладчиком. То есть это она изучала три тома уголовного дела, фотографии, экспертизы, характеристики, справки, объяснительные, ходатайства, допросы. Квинтэссенцию изученного она доложила председательствующему Али Бекеновичу и третьему члену комиссии.

Какое решение вынесли эксперты, мы с Диной прочитали сами. Пока Вера Павловна рассказывала нам эту историю, секретарша Гуля по ее просьбе передала экспертизу. В заключении значилось: «сложившаяся ситуация оказалась для потерпевшего субъективно сверхзначимой и психотравмирующей. Она глубоко унизила и оскорбила чувство собственного достоинства и чести… изучив материалы уголовного дела, экспертная комиссия пришла к выводу, что психическое состояние Марата Сметова перед повешением находилось в прямой причинно-следственной связи с действиями обвиняемых».

Эта история повергла нас с Диной в шок. Мы долго молчали, пораженные тем, как в одночасье, из-за какого-то недоразумения, может прерваться любая, даже самая заслуженно благополучная, достойная жизнь.

– Надеюсь, их осудили, – проговорила, наконец, я.

– Кажется, да. Но специально я не отслеживала. Бог им судья. Вы здесь еще и не такого насмотритесь. Столько странных и сломанных судеб нигде не встретишь, – констатировала Вера Павловна.

– Слава богу, это не заразно, – сказала я.

– Как сказать, – вздохнула Вера Павловна.

Выводы в конце статьи мне дались труднее всего. Все время хотелось написать, что запредельная кататония Нускара – ответ на запредельный абсурд, который приключился с его отцом. Как еще он мог защититься от свалившегося на него осознания, что с человеком в любой момент можно сделать все, что угодно. И никого не спасут ни положение, ни регалии, ни заслуги, ни социум, ни культура. Надо стать или совсем бесчувственным, как отец, когда его уже даже бить не стали, или одержимым, чтобы все тебя за километр обходили. Нускар словно выбрал и то, и другое в самых крайних вариантах.

Но понятно, что это не психиатрический вывод. Подобную психологизацию в психиатрии вообще презирают. А другие сто пятьдесят выводов, которые я сделала, Али Бекенович забраковал и, в конце концов, сам написал, что пациента спасло внутривенное вливание аминазина в больших дозировках.

После публикации нашим случаем интересовались коллеги из республиканского психдиспансера и даже хвалили тактику лечения. Но лично я сильно сомневаюсь, что Нускар выжил благодаря стараниям двух интернов. Скорее всего, у него просто еще не вышел отмеренный срок жизни.

Как-то на врачебный разбор вынесли случай пациентки, которая перестала ходить на работу и заниматься домашним хозяйством. Просто сидела дома и смотрела в стену. Через три месяца вышла на улицу, увидела город в запустении, а людей – одичалыми и больными. Почему-то решила, что все это случилось из-за нее, пошла в полицию и стала требовать чтобы ее арестовали. Ее выгнали, но она упорно ходила туда три дня подряд и настаивала на аресте. В последний раз устроила такой неадекватный скандал, что полицейские вызвали психиатрическую бригаду. Так пациентка оказалась у нас. Ее представили на комиссионный разбор. Лечащий врач озвучила жалобы, анамнез, состояние при поступлении. Потом мы посмотрели саму пациентку. Побеседовали с ней. После чего Али Бекенович, как обычно, задал свой коронный вопрос:

– Ну, у кого есть мнение?

Вера Павловна занималась в отделении чем-то срочным и еще не подошла. Остальные врачи кряхтели, всем своим видом показывая, что не их это стариковское дело – болтать. Все и так ясно. И вдруг Дина дрожащим голосом произнесла:

– Давайте я.

– Давайте, – сказал Али Бекенович, сделав вид, что не удивлен.

А Дина давай шпарить в полуобмороке по схеме Али Бекеновича:

– Учитывая жалобы, анамнез, состояние при поступлении и status praesens, можно думать об остром чувственном бреде…

Не знаю, как другим, мне обоснование диагноза показалось просто блестящим. Да даже если и не блестящим, главное – кто-то из нас решился.

После работы мы взяли торт и поехали к Дине. Ее родители уже знали о нашем «прорыве». Мать Дины впервые в жизни самостоятельно приготовила манты и клялась, что больше никто никогда не дождется от нее подобного «акта высшей материнской самоотверженности». Летала при этом между кухней и залом вполне довольная. Отец тоже. Хоть ему неоднократно было велено не мешать. И все закончилось веселой перепалкой о том, кто же кому из них больше мешает.

Я любила тусоваться у Динки дома еще с тех пор, как мы познакомились. У них всегда было шумно, весело, вольно.

Посередине застолья можно было сдвинуть стол в угол, поскидывать подушки с дивана и устроить чаепитие прямо на полу. Или вообще перебраться на балкон, застелить его каким-нибудь покрывалом и перетащить подушки туда. Мою маму от такой анархии хватил бы удар. Если бы мы вздумали пить чай на балконе, это нужно было бы обсудить за неделю, в выходные выдраить балкон, и только тогда позволялось постелить туда самые старые корпешки. Что касается диванных подушек, они были обязаны прилепиться к дивану, как добрые жены к своим мужьям. На весь свой век.

А родителям Дины только дай повод. Они такой праздник с бухты-барахты организуют! В тот день они носились, словно их дочь защитила докторскую диссертацию. Заставили стол всем, что любит Дина. Зеленью, грибами, эклерами, клубникой.

Кроме нас пришли тетя Дины Шолпан и ее дочери, Ая и Амина. Было шумно, весело, атмосферно. Нас с Диной просили рассказать про какие-нибудь интересные случаи. Дина рассказала о Кононове, который приводил бомжа.

– Я думала, у вас страшно, а у вас там прикольно, – заметила Ая.

– А наполеоны у вас есть? – спросила Амина.

– Нет конечно, – покачала головой я.

– Почему конечно? В любом кино, где показывают психиатрическую клинику, есть Наполеон, – возразила Амина.

– Это устаревший штамп, – стала объяснять я. – Не забывайте, что психи – тоже люди, которые живут в конкретное время, в конкретной обстановке. Бред хоть и бред, но все же связан с тем, что вокруг человека. Началась космическая эра – появляется бред об инопланетянах, создали атомную бомбу – люди видят везде воздействие атомной энергии, развивается техника – больным мерещатся радары, чипы, радиоволны. Так это работает. Знаете, когда были все эти Наполеоны и прочие мегаломанические фантазии? При поражении мозга сифилисом. Сто лет уже как нет запущенного сифилиса, а в кино до сих пор Наполеоны. Просто бесит уже…

– Сейчас все стерто, мягко, запутанно, – продолжала я. – Не сразу разберешься, кто здоров, а кто нет: шизофреник Кононов, который адаптирован к жизни, как какой-нибудь суперагент, или вполне себе здоровый, но дезадаптированный маргинал Жорик. Еще вот одна больная у нас есть. С двадцати пяти лет на учете состоит с шизофренией. Раньше ей всюду вирусы мерещились, теперь воюет с магнитным излучением телефонов. А во всем, что не касается телефонов, практически обычный человек. Худо-бедно вырастила дочку. И вроде бы с ней повезло, девочка, можно сказать, здоровая. Но попала в секту. Наглухо. Квартира была на дочку оформлена, так та ее на секту переписала. И кого теперь из них считать психически полноценным? Мать с шизофренией, которая воюет с телефонами, но на квартиру заработала и всеми силами сохранила для дочери. Или дочь, которая профукала эту квартиру при первой возможности?

– Да-а-а, – протянула Ая, – интересно у вас.

– А с болезнью Туретта много еще больных? – спросила Амина и тут же добавила: – Это я не в кино видела, в книге читала. Оливера Сакса, «Человек, который принял жену за шляпу».

К этому моменту я консультировала только одного пациента с синдромом Жиля де ля Туретта. У него был жуткий тик, во время которого шея, по-птичьи неестественно удлиняясь, выгибалась в сторону и чуть-чуть назад. При этом несчастный непроизвольно издавал какой-то нечеловеческий звук вроде клекота. Рассказывать о нем не хотелось.

– Это генетическое заболевание. Им чаще занимаются невропатологи, – отмахнулась я.

Потом гости требовали, чтобы мы рассказали про случаи раздвоения личности.

– Раздвоение личности придумали фантасты и Голливуд, – сказала я.

– Значит, такого диагноза нет? – разочарованно протянула Амина.

– Диагноз есть, но почему-то никто из врачей на постсоветском пространстве не видел пациентов с ним, разве что американцы.

– А как же эго и бессознательное? Персоны и тени? Взрослый и ребенок? Эго и альтер-эго? – допытывалась Амина, которая ходила на кучу психологических тренингов.

– Это все части единого целого. А когда говорят о раздвоении, имеют в виду автономные личности, – объяснила я.

Примечания