По сложной прямой. Книга вторая

– Вот не надо! – отрезал я, – Будут легкие, крайне легкие и невинные домогательства, не более того! А вот когда увидите повышенное давление с наших браслетов, заходите, будьте добры! Даже врывайтесь! Мы же сосредоточиться не можем!

Мужик ооочень бы хотел со мной поспорить, что было у него буквально на всём лице написано, но лихорадочные кивки девичьей комсорговской головой сработали как надо, от чего он, заворчав, пошёл со своими из аудитории на выход, да еще и дверь за собой злобно так захлопнул. Мол, как это так, по его слову уже и студенты не домогаются!

Я оглядел фронт работ. Молча. Тот оглядел меня, вновь волнуясь и полыхая румянцем. Мне ничем полыхать не хотелось. Нет, я люблю женщин, даже очень, но… миниатюрных, изящных, ну или просто можно шикарных типа Юльки, будь она жива и в теле, а вот если оно надо мной возвышается… Впрочем, решаемо. Не так часто мужику дают, чтобы он в свои первые 40 лет детства был особо разборчивым.

Риточка у нас только хотела что-то сказать, как у неё не вышло – я приступил. Не являясь особым экспертом по домогательствам, я просто вдвинулся в дивчину, пихая ей своё щавло между грудей, а руки кладя на могучие и обильные ягодицы, тут же дружелюбно пожатые мной на разных участках своих мягких плоскостей. Взгляд я при всём при этом держал строгим, серьезным и немного скорбным, чтобы Галкина не надумала себе лишнего.

Не помогло.

У девушки, кстати, весьма и весьма миловидной, сперло в зобу дыхание и выпучились глаза. Я, не обладая особо широким спектром воздействий, использовал одну руку, чтобы зафиксировать талию комсорга, а другую ладонью утопил в её же необъятной груди, начав там жамкать всё, что жамкается. Рита на это всё дело округлила глаза, покраснела еще сильнее, а затем, издав хриплый писк, осела на парту, заметно теряя в росте и становясь тем самым, так сказать, ближе к народу.

– О! – обрадовался народ, понятия не имевший о том, что ему делать дальше, так как на моем уровне парой секунд ранее все места для домогательств логично кончились. А тут такой подарок!

Смело вдвинув ногу меж нижних конечностей усевшейся Галкиной, чем слегка задрав ей юбку (до середины бедер), я наклонился к ней, обнимая правой рукой за плечи, левую оставляя на груди, а губами, языком и прочим ртом засасывая девушку в её сахарные уста и глубже.

Вот тут дело пошло веселее и глаже, всё-таки целоваться – это не домогаться, целоваться я умею. Ну а что клиент слегка против, мыча, дергаясь и пытаясь отодвинуться, так не кусается же! Тем более что никаких особо протестующих движений девушка не совершала, а просто активно возилась у меня в руках, никак не акцентируя своих действий.

Начинал я всю эту сомнительную движуху лишь с одним желанием – четко выполнить не особо приятное дело, которое в итоге станет пятном на моей репутации, но, как это частенько бывает, в процессе увлекся. Причины же были просты и понятны: с той же Янлинь, куда бы ты не положил руку, в неё почти всё сразу и вместится, а тут щупаешь, щупаешь, и всё новое! И его еще много!

В общем, когда политрук и его молодцы ворвались в класс, прошло уже, наверное, довольно много времени. Наверное, если судить по крикам Могилёва, тут же принявшегося нас растаскивать. Именно нас, да, потому как если я довольно быстро свернул с дорожки угара на прямой путь конструктива, то Галкина совершать те же эволюции совсем не желала. Она жаждала продолжения банкета! Глаза девы заволокла поволока, грудь бурно дышала, топорща бюстгальтер сквозь едва держащуюся рубашку, ну а руками она так вкогтилась мне в куртку, что бедному политруку пришлось немало потрудиться, помогая (!) мне оказаться на свободе. И всё это под вопросительное блеяние двух баранов, страшащихся протянуть к нам руки.

– Фух, – первым делом, сказал я, оказавшись на свободе и утирая рот рукавом, – Кажется, получилось.

В принципе, если судить по сидящей и бурно дышащей девушке, домогательство, успешно перераставшее в развращение, прошло просто идеально! Вся она была встрёпана, взвинчена, возбуждена, взъерошена, но, при всем этом – одета, прикрыта… помята. Правда, окружающим так не казалось. Они орали голосом товарища Могилёва, выражая всю глубину своего возмущения. В чём была суть его претензий я уловить попытался, но не смог, потому что Рита Галкина вернулась в реальность.

…увидела меня.

…протянула ко мне руки с слегка подрагивающими пальцами.

…а потом жажахнула с них какой-то почти невидимой способностью, отбрасывая в стену и меня, и политрука, и обоих баранов! Пусть удар от способности и был мягким, но стена-то вполне твердая! И то, что, совершив это, встрепанная возбужденная девица ойкнула, круглея глазами и прижимая ладошки ко рту, совсем её не извиняет!

Дальше начался цирк с конями в том плане, что просто раздраженный Могилёв и Могилёв, ударенный об стену, – это два очень разных политрука, а Галкина, хоть и переставшая использовать способности, но вспомнившая о претензиях к моей светлой личности – это, всё-таки, не чахлая первокурсница, краснеющая при виде пиписьки в учебнике, а самый настоящий боевой комсорг Стакомска, привыкший окорачивать самых разных неосапов!

В общем, конвоировали меня к ректору под такие страшные крики ссорящейся парочки, что человекообразные бараны, которым надлежало меня вести под руки, семенили впереди, стараясь держать моё чахлое тело между собой и разъяренной девицей, разоряющейся на половину университета так, что сам ректор выскочил к нам навстречу метров за 30 коридора!

Ну а в кабинете…

– Он меня чуть не изнасиловал! – грохотала Ритка, тыкая в моем направлении пальцами. Жеста этого я исправно боялся, ёжась, но морду держал невиновной, а на инсинуации отвечал прямо – ничего не было! Совсем ничего!

– КАК ничего?!! – еще сильнее бесилась комсорг, вызывая у ректора обоснованные подозрения в том, что всё-таки что-то было, но тут уже Могилёв, не взирая на свою вредность и ушибленность, докладывал, что мол оставил нас на две минуты, а когда зашёл, товарищ комсорг была полностью одета, а руки и прочие части полностью одетого товарища Изотова были полностью на виду как у него, так и у двоих свидетелей. Последние робко, но согласно блеяли, продолжая бояться Галкину.

Та не успокаивалась и негодовала так яростно, что бедному ректору ничего не оставалось, кроме как задать мне крайне неудобный вопрос:

– Студент Изотов, будьте любезны, опишите проведенные вами действия в отношении студентки Галкиной, – процедил пожилой мужчина, всем лицом ненавидя себя за эту фразу.

– Докладываю, – сухо и четко начал, – В рамках ранней договоренности между всеми сторонами, оставшись наедине с товарищем Галкиной, произвел домогательства легкой степени!

Девушка аж воздухом захлебнулась, сверля меня взглядом, а я продолжал:

– Немного пощупал за попу, чуть-чуть за правую грудь, затем поцеловал! В процессе поцелуя сменил грудь, продолжая щупать! Всё было максимально невинно и цивилизованно! Я всего лишь чуть-чуть!

Ритка утробно зарычала, а затем, всё-таки придя в себя, возмущенно взвизгнула:

– Это, по твоему, чуть-чуть?!!!

И воцарилась тишина. Полная. Глухая такая. Вполне обоснованная, надо сказать, так как у Галкиной спёрло вторично, а всё потому, что лица всех пяти мужиков, находящихся в помещении, исходили недоумением и полнейшей уверенностью в том, что это было именно «чуть-чуть».

– Так, стоп, – неожиданно хриплым голосом выдал я, – Ты что, девст…

Девушка всхлипнула, спрятала лицо в ладонях, а затем выбежала из кабинета ректора всем своим крупным и слегка опороченным телом. Я угрюмо уставился на ректора. Тот, в свою очередь, на Могилёва. Бараны смотрели друг на друга, желая потеряться.

– Всем выйти, – негромко, но очень внушительно произнес ректор, – А вас, товарищ Могилёв, я попрошу остаться!

Мы со свистом вымелись все втроем. Кажется, кому-то сейчас начнут вставлять нечто неструганное и глубоко. До щелчка.

Чуть позже до меня дошло. Боевая девка, спортсменка, комсомолка, наводит шорох и строит всех подряд. Ну разумеется у Галкиной с личной жизнью полный швах при таких раскладах! Она же наполовину массовик-затейник, наполовину дисциплинарный комитет! Потому и кредит доверия к ней колоссальный, аж на такое дело подписали. Но вот романтического опыта у такой боевой девахи, как выяснилось, наплакал кот. Вот и поняла она мелкое, едва ли не дружеское выражение приязни чуть ли не как тот самый половой акт, который после свадьбы, одетыми и с партбилетами на тумбочке.

Чисто технически, вся эта шалость удалась просто великолепно, потому что злая как не знай кто Галкина великолепно и громко меня ненавидела, часы на моей руке начали показывать фатально низкое значение в 23 балла, а из ректората поступило порицание и выговор с занесением в личное дело. Из среднего, хоть и нелюдимого, студента я моментально стал чуть ли не отбросом общества, скрывающим свое похотливое и хулиганское лицо под благородной металлической маской.

Это как раз было хорошо. А вот то, что от меня начали шугаться наиболее крупные девушки в университете – НЕТ!!

Я не из этих!

Хотя… всё идёт по плану. Да, приходится вновь играть роль, которую я ненавижу – парии и пугала из Кийска, но только в политехе. Дома в общаге всё намного лучше и проще, даже Дашка перестала рычать при встрече. Ну а для дела – чего бы не потерпеть?

С барашками Могилёва мы устроили нечто вроде симуляции мордобоя. Они меня как бы подловили и как бы набили рожу в защиту чести Галкиной, а я как бы подловился и побился. Когда слухи об этом наказании дошли до самой «жертвы», та возлютовала еще сильнее, чем раньше, полоща моё имя при каждом удобном случае прямо как батя всех енотов. На каждом собрании, каждой линейке или мероприятии Ритуська вовсю меня демонизировала, рассказывая всем желающим и нежелающим о глубинах падения некоего Изотова, которого по какой-то превратности судьбы еще не прибили гвоздями к воротам университета. Или, хотя бы, не выгнали из Стакомска ссаными тряпками.

В результате я ходил в универ, демонстрируя зорким окружающим цифру аж в «14» очков социальной адаптации, от чего окружающие моментально теряли желание таковыми быть. Бурчать, рычать, сидеть в самом засранном из двориков университета без маски, курить и плевать на пол получалось запросто. Следующим этапом своего девиантного поведения я приволок на занятия нагло пристроенный на пояс плеер, который и слушал в своем дворике, загорая под лучами неистовой зависти из окон позади.

Сцена готова. Выдавленный из общества студент, озлобленно филонящий на заднем дворике. Готовый материал в мелкие преступники. Теперь остается только ждать.

В «Жасминной тени» в первый же вечер после моего падения, ко мне в комнату подкрабился Паша, виновато прячущий глаза. Он долго мял сиськи, мусолил чай, отвлекался на наш новый предмет интерьера а ля «Юлька на канделябре», но потом наконец разродился скомканной и жалкой речугой, что не будет подходить ко мне в университете, потому что… ну, я сам понимаю.

– Всё я понимаю, Паш, – захлопнул учебник сидящий под самой светящейся задницей Палатенца я, – Не парься. Это мой косяк. Ритка всё не так поняла, а я сам дурак, что полез на комсорга. Надо было лезть на кого-то менее шумного. Пускай наслаждается своей местью. Никаких обид.

– Ну ты ей хотя бы вдул? – с надеждой спросил Салиновский, заставив меня поперхнуться.

– Ты в самом деле думаешь, что можно изнасиловать комсорга прямо в университете так, чтобы тебя даже не отчислили!? – выкатил я шары на Пашу, определенно чувствующего сейчас себя дебилом.

– Ну эээ…, – замялся тощий смазливый блондин, бегая по сторонам глазами.

– Павел, не нужно так разочаровывать Виктора, – вбила гвоздь в гроб едва проснувшегося пашкиного самолюбия Юлька.

– Да, я пойду…, – промямлил наш омега-самец, ретируясь за дверь.

После новогоднего праздника дела у Пашки пошли неважно. Если рыжему Димке их фиаско в другой компании было как с гуся вода, то для блондина это было очень болезненным ударом по самолюбию. В отличие от меня, взрослого человека в шкуре сопливого подростка, Пашка этим самым подростком и был, отчаянно и подспудно желая своего места в недоделанном и шатком обществе таких же подростков. Или даже младше. Всё-таки наш трахарь-террорист, чудом выживший и доживший, нормальной жизни был лишен с 13-ти лет.