С.П.А.С. 107

украшенная золотыми кольцами и накладками из нефрита.

– Сенам̀отис!… Не сон ли это?

Он думал о ней окрыленными днями и светлыми ночами, ис-

кал ее, но ему все равно нелегко привести мысли в порядок. После той первой их роковой встречи, когда князь Фарзой взял его с собой в Неаполис погостить у Скилура, прошло невыносимо много времени (на самом деле сменилась лишь одна луна).

Царевна в волнении останавливает коня, ее алые уста хранят молчание. Ветер кружит красные лепестки вокруг юных скифов, они молчат несколько минут (трескучие слова здесь ничего не значат), замерев от негаданной встречи. Но Ксеркс первым подходит к знатной скифянке; и в тот момент, когда он помогает ей сойти на землю, волна ее запахов, дурманит, ее щека касается его лица, тонкие руки опираются на его плечи. Девичий манящий мир так близок: «Держись Ксеркс!». Выразительность жестов юного князя, когда он принимает царевну, красноречивее любых слов, которые теряют значение перед их общим миром ощущений. Блаженство, никогда ими ранее не испытанное туманит голову юной степи, заволакивает глаза неопытному небу. Прозрачными тенями отступают их прошлые жизни по вьющимся багряными лепестками дорогам, уступая время одному широкому пути: «Лето приходит».

– Да, очень тепло.

На обоих узкие мягкие штаны, заправленные в скифики, и короткие льняные плащи: у девушки белого цвета, у князя – лилового. Мягкими линиями рта и подбородка они сильно похожи друг на друга. И, если бы не решительный взгляд и мужественный нос юноши, их можно было принять за брата и сестру. Юные скифы останавливаются рядом с невысоким коричневым камнем, поверхность которого будто специально приготовлена для царевны. Ксеркс водружает свою любовь на верхушку кабошона, сам опускается перед Сенам̀отис на одно колено и слагает голову к ее ногам. Он что-то шепчет, но она не слышит его, а только видит и чувствует.

– Ксеркс! Дорогой мой, неужели мы встретились? Разве не чудо!

– Я спешил! Чудо! Князь взял меня во дворец, и я встретил тебя.

Возле камня сплетаются тонкие стебли двух вьюнков – белого и лилового. Лошади молодых скифов сочувственно отстранились и щиплют траву в отдалении от юных скифов, два белоголовых сипа, пошипев, вздымаются вверх. Ничто не предвещает беды, тогда откуда эта тревога, и так настойчиво с ее губ слетает один и тот же вопрос: «Что мне делать?». Предчувствует ли что-то ее душа?

– На новой луне – в поход с Фарз̀оем, – он поднимает голову и преданно смотрит царевне в лицо.

– Значит, уже скоро. Я буду ждать тебя. А можно тебе не уезжать? – она по-детски, с надеждой на чудо всматривается в его влюбленные глаза, ее руки гладят его волнистые волосы.

– Я современный князь, надо и славе отдать дань.

– Разве недостаточно твой род послужил процветанию Скифии? Твой прадед Ат̀ей – собиратель Скифии, до сих пор упоминается скифами перед бранью.

– Негоже и мне сторониться ратного дела. Подрастешь, буду брать тебя в свои походы¸ – он задумывается и добавляет, – непременно. Ты не против?

– Никогда не хочу расставаться с тобой! Буду защищать воина сзади, чтобы вражеский меч не приблизился к нему. Беду отстраню, черные силы испепелю! – выхватив кинжал и занеся его над головой, заклинает царевна, потом опускает оружие и отдает его любимому. – Возьми, сгодится!

– Буду беречь его! – Ксеркс бережно берет оружие и подносит

кинжал к губам.

– У тебя все готово в дорогу?

– Да, готово – дядька позаботился.

– Храни мой клинок, в трудную минуту он спасет тебя. Заговоренный он. Укажет на злого человека и предупредит о скрытой опасности.

– Буду беречь, – Ксеркс с готовностью целует кинжал еще раз и пристегивает подарок к широкому кожаному ремню – главному атрибуту убранства мужского костюма.

Вместе с ножом и чашей кинжал или меч пристегивались к поясу. Затем скиф пылко припадает устами к руке царевны, усаживается рядом с ней на камень. Сенам̀отис снимает кредемнон*, и прекрасные волосы падают на ее плечи, высокую грудь, задевают и голову скифа.

Падают завязки белого плаща, раскрывая для лучей солнца и влюбленных глаз золотые подвески, украшенные альмандинами. Они переливаются розовыми и фиолетовыми оттенками и встраиваются в карусель из лепестков мака, так что Ксерксу теперь не рассмотреть: то ли это падают на землю красноватые камешки украшений, то ли на плечи царевны ложатся алые листки.

Гудящая музыка пчел пронизывает воздух, приобретает черты торжественности, юные скифы пьют ее духовный мед, далекие отголоски протяжной песни пастуха еще добавляют сласти их ощущениям. Каких только изумительных настоев целебных трав не разлито вокруг – чабрец, мята, шалфей, дикая петрушка! Они с радостью отдают себя в объятья этой степной идиллии – в сладость погружаются их головы, плечи, в ней тонут спина, ноги; жаль, что так не может быть, вечно! Ксеркс устремляет задумчивый взгляд в небесную синеву, затем смотрит вниз, где его хорошо слышит мудрый камень и прекрасно понимают, кивая чистыми головками, два вьюнка – белый и лиловый. – «Люблю!! Люблю»…

– А у меня новая сбруя для праздничных выходов, – тихо говорит Сенам̀отис, – а еще на днях отец подарил мне нового жеребеночка. Я сама умею его кормить!

– Покажешь?

– Обязательно!

– Знаешь что, Сенамотис, помчались к нашим скалам наперегонки.

– Поскакали! Я буду – первая!

– И я – первый!

Они едут, поочередно обгоняя друг друга, смеются, а им вслед летят и летят алые лепестки полевых цветов.

Влюбленные скалы, казалось, давно ждали юных скифов. У своего основания они бросили изумруд мягкой травы, взрастили пару ветвистых дубов, оживили землю веселым журчаньем ручья, спешащего среди желтых цветов.

– Как красиво! Пойдем к ручью, – требует царевна. – А всетаки, кто первый?

Внезапно она обрывает разговор, испугавшись их обоюдного понимания, что говорить они могут бесконечно долго, но вторгаются чужие сигналы. Встрепенулся и Ксеркс – вслед за ними по дороге в клубе пыли летит всадник на низкорослом кауром жеребце, за ним на отдалении мчатся еще скифские воины. Они скачут прямо к ним.

– Прощай Ксеркс! Это князь Дулан̀ак торопится! – говорит царевна. – Видно, отец выслал за мной свою свиту.

– Чтоб он провалился этот Дуланак! – последний раз юный князь хочет коснуться ее руки, он не отводит взгляда от ее глаз, губ, которые складываются для прощального поцелуя.

– Я всегда думаю о тебе! – говорит он.

– Я всегда жду тебя! – отвечает она.

Проворно вскочив на лошадь, Сенамотис устремляется навстречу всадникам. Дуланак останавливает коня, раздувает свои обвисшие щеки, крутит длинные, загнутые кверху усы; смотрит на Ксеркса и грозит ему кулаком. Молодой князь не видит задиру, он вздыхает и смотрит на царевну, которую с сожалением провожают влюбленные скалы. Они сопровождают девушку вместе с взглядами молодого князя до тех пор, пока всадники не исчезают за поворотом.

Ксеркс задумчиво опускается на траву:

– Я буду всегда любить ее! – обращается он к дороге, устремляющейся к Новому городу, затем оборачивается в сторону, где остался мудрый камень, который его прекрасно слышит даже на расстояниии, и хорошо понимают, два вьюнка, белый и лиловый:

– Люблю!! Люблю… – повторяют они вслед за князем.

Неискушенным цветам чудится возможность совершенной любви людей на земле.

Не существуй темнота ночи, мы бы никогда

не поняли, как щедра солнечная степь.

Скифская мудрость

Скилур предпочитает скифскую степь залам своего дворца, но сегодня случай обязывает его к другому – подавшись вперед, он крутит в руках листки шелковистой кожи.

Неслышно входит советник Скилура – князь Мак̀ент, высокий и сильный воин:

– Приветствую тебя, мудрейший царь!

– Будь здрав, верный Макент! Мой советник, будь свидетелем, как витиеваты боспориты, – протягивая перипл Макенту, говорит он.

Молчит советник Скилура и хмурит густые брови, поглядывая на мягкие листки, как будто знает, что в них написано.

– Что за вид у тебя унылый? – спрашивает царь, отрывая взгляд от послания.

Князь стоит и задумчиво теребит густую бороду; у Макента так много на уме, что он не знает, с чего начать. Скилур замечает это.

– Без слов я понимаю, что случилось! – говорит государь, читая по лицу советника безрадостные новости; но еще есть надежда.

– Война или мир с Боспором, Скилур?

– И почему война, посмотрим, есть ли иной способ?

– Дороже всего, Скилур, мне твое спокойствие; но к тебе, великий царь, приехал навклер боспорский Гераклид.

– А, Геракл̀ид – царский советник, двоюродный брат Перис̀ада и владелец торговых судов Пантикап̀ея. Так, и что? Почему мне ничего не сообщили, что будет важный гость?

– Тут дело из ряда вон необычное, дело в том, что Киран…

Скилур, темнить не буду, если кратко и без околичностей – навклер будет у тебя просить руки прекрасной Сенамотис.

– Сенамотис? Не отдам, мала она еще! А Геракл̀ид муж в возрасте, хоть, может, и в расцвете сил. Прославился доблестью; он мудр и деятелен, но стар для Сенамотис.

– Все так, стратег! Но он богат и знатен.

– И все же нет достойного в соседнем царстве Спарток̀идов*, кого бы мог я выбрать в женихи для лучшей дочери своей. Нет! Не вижу претендента! Обойди хоть целый свет, красивей женщины не отыщется, чем Сенамотис. Да, а что ты вспомнил моего сына Кир̀ана?

– Видишь, Скилур… Боспорские воины поставили корабль с нашим товаром на дальний причал. Сына твоего взяли в заложники.

– Как!?

– Он дрался на мечах и ранил царского родственника.

– Тут сообщают мне в послании, но так запутанно, что не поймешь. Говори, все по чести, что знаешь!

– Кирана задержали из-за того, что он нарушил новое морское правило Боспора, не уплатив налог.

– Налог? Да, Савмак предупреждал! Когда успели утвердить его? Все скифские товары решением Камас̀арии освобождены от подати. И те, что идут на Боспор с торговыми судами, тоже.

– Так! Это было сделано с подачи славного царя Арг̀ота. Да, веселись он в ином мире! Теперь, после их смерти, все изменилось. Документ был верен, пока не возмутилась боспорская община, вынудив Совет принять закон о взыскании налога со всех наших товаров.

– И тех, что везут из Неаполиса?

– Да! Твой сын Киран был возмущен и отказался подчиниться. Астиномы Пантикапея его схватили, корабль задержан.

– Что с сыном, говори! Как они посмели задержать Кирана?!

Тяжело вздыхает советник Скилура, меряет шагами комнату и

думает про себя: «Тяжела участь советника царя», – наконец, решается.

– Не падет на мою голову гнев Скилура. Кирана, как преступника, бросили в подвал.

– Что?! Боспорские обноски! Любой из них не стоит и волоса на голове сына! Задержали Кир̀ана! Зови Палака, пусть готовит войско, – царь вскидывает вперед левую руку, указыая на восток, правой – хватается за меч. – После силового захвата* наших территорий стоит Пантикапей! Забыли боспориты, как пришли на Рыбный путь!

– Не все сказал я, мудрый повелитель, ты знаешь, что Киран горяч на слове и на деле. Посчитав за оскорбленье требование о пошлине, взялся за акинак и ранил тяжело одного из их военачальников. Тот оказался братом Геракл̀ида.

–Убить бы надо было этого вояку! – негодуя, вскакивает царь.

– Почти что так и вышло, тот ранен тяжело и сейчас при смерти. Теперь Кир̀ана не отпустят. Но Гераклид готов простить убийцу, если ты своей рукой отдашь дочь ему в жены, – заверяет советник. – Он давно в нее влюблен, с того момента, как побывал на скифском празднике Сакайя, посвященном Аргимп̀асе.

– Полцарства влюблены в Сенамотис. Я ей обещал, что сможет дочь достойного избрать сама, она заслуживает счастья, выйти замуж по любви, – убежденно говорит царь.

– С Геракл̀идом приехал посланник от наших боспорских скифов, он попросил принять его до твоей встречи с боспоритом.

– Зови гонца! Наверное, наши князья мне передали скиталу!

Советник Скилура уходит и возвращается с посланником от Савм̀ака, который стоит во главе скифского крыла аристократии Боспора. Посол, кланяясь, топчется на месте, не зная с чего начать. Потом подходит к царю и протягивает небольшую вещь, завернутую в серый запечатанный пергамент.

– О, мудрый царь! Савмак и Мелосак надеются, что в добром здравии тебя найдет их подарок.

Гонец отдает пергамент, еще бьет поклоны и уходит к двери в зал, будто готовится в любой момент убежать через нее. Скилур нетерпеливо разворачивает тонкий лист и достает из него большое кольцо с надписью. Он подает знак советнику, чтобы тот увидел надпись. Мак̀ент не умеет читать, он машет рукой на гонца, чтобы тот удалился. Скилур произносит по слогам, чтобы врезаться в смысл надписи:

«KE-LE-OE AR-GO-ТАN РAR E-NAI» – Скажи, чтобы ты был с Аргот̀асом! – царь озадаченно смотрит на советника.

– Да, что это значит? «Скажи, чтобы ты был с Арготасом!».

Скилур отличается выдержкой и проницательностью, Макент – смелостью и мудростью, которые и ведут их к истине:

– Это кольцо Арг̀ота, которое после его смерти досталось

скифским преемникам, – говорит задумчиво Скилур.

– Да, и теперь оно было у Савмака, – подтверждает Макент.

– Но скифские князья во дворце Пантикапея окружены завистниками и недругами, Савмак передал нам кольцо вместо послания.

– Чтобы скрыть свое пожелание, Савмаку пришлось зашифровать совет в кольце. Прислушайся к нему, ведь он осведомлен гораздо больше нашего. Надпись на кольце дает совет укрепить скифам династические связи с Боспором, как это до нас сделал Аргот. Я думаю, что он хочет спасти Кирана и помочь Скифии.

– Но какой ценой спасти! – восклицает царь. – Подумай, есть другой выход?

– О, мудрый государь, тебе необходимо поговорить с дочерью.

Быть может ей понравится боспорит. Он хоть и не очень красив собой, но богат и уважаем!

– Нет, бесполезно, я знаю, кто ей люб! – царь с осуждением машет головой и заявляет. Это предложение мы не можем принять.

– И отвергнуть тоже. Неужели Сенамотис так сильно любит Ксеркса? – продолжает советник.

Скилур надевает кольцо на правую руку:

– Вот, видишь, ты тоже знаешь. Как жаль мне дочь! И не послушать Савмака и Мелос̀ака я не могу. Таков удел властителей – решать неразрешимое.

Личные дела и забота о членах царской семьи составляли лишь малую толику забот Скилура. Вопросы войны и мира, жизни и смерти волновали царя, переустройства Скифии, предания государству свежей, гибкой подвижности и силы.

Огонь, женщина и море – три бедствия. (Эзоп)

Подобные вопросы мучили теперь и царскую дочь, когда она наблюдала за облаками. Облака… Они быстро меняли форму, ускользали, но все-таки содержали умение уплотняться, превращаясь в живительную влагу, или растворяться, давая дорогу солнечным потокам. Небесные странники спешили сквозь годы.

Царевна берет в ближайшие подруги Мнемоз̀ину и живет в сладком бреду воспоминаний о степи с алыми маками. Сон Сенам̀отис, в котором огромная бабочка превратилась в толстого карлика, забылся ею, но уже преступил через пропасть забвения и начинал воплощаться. Подхваченной водоворотом событий, царевне предстоит сложный выбор.

Но с кем ей посоветоваться? У нее нет никого ближе Ксеркса. Может, поможет друг Лонх̀ат, которого она знает с детсва.

На одном конце зеленого, в ярких цветах поля стояла Сенамотис и смотрела, как с другой его стороны, срывая на скаку желтые цветки, к ней ехал темноволосый загорелый всадник – это был Лонхат на своем вороном жеребце. Он быстро пересек пространство, пышно наполненное розетками мелких лиловых и золотистых соцветий.

– Я не буду знать покоя, после того, что я сегодня слышал и видел, – сказал Лонхат после сердечного приветствия; он вручил царевне прекрасный букет полевых цветов. – Всегда буду думать, что ничего не сделал для самой прекрасной девушки и своего друга Ксеркса.

– Не бойся за меня, – отвечала Сенамотис, – и расскажи подробнее, что хотел сделать для бесподобного Ксеркса.

– От нас не все зависит в этом мире, есть силы, более могущественные. В то время, когда ты и Ксеркс… Словом, когда два юных сердца открылись друг другу… – Лонхат замолчал, он теребил на груди отворот своего зеленого кафтана, расшитого серебряной нитью.

– Друг, не подбирай слова. Не надо сладкой лжи! Зная горькую правду, возможно, в силах предотвратить беду?

– Пусть несчастья обойдут тебя стороной! Но как изменить то, что уже принято не нами, но касается нас. Станет ли Скилур переиначивать свое решенье? То, о чем пока не говорит тебе? Возможно, откроет его через твоего дядьку – энарея.

– Зачем через дядьку? Почему отец не может сам сказать мне о своем приговора. Загадка! Говори яснее, я жду, – она оставила лошадь

и приблизилась к Лонхату, который спешился раньше нее, хотел помочь ей спрыгнуть с дорогого чепрака, но не успел.

– Нет, я не запутываю тебя. А лишь хочу помочь влюбленным. И опередить советника царя Дулан̀ака. Он скоро будет здесь, чтобы подготовить тебя к решению Скилура.

– Спасибо, друг!

– Сенамотис! Не сочти меня неискренним. Нам известно, что всем мужчинам не чуждо соперничество… И всем ясно, как я не равнодушен к тебе! Но вряд ли когда-нибудь признаюсь в силе моих чувств. Слишком рано мы познакомились с тобой. Воспоминания далекого детства, в которых ты была мне сестрой, останавливают меня, – молодой князь говорил медленно, тщательно подбирая слова.

Царевна, кажется, поняла, о чем умалчивает князь и пришла ему на помощь:

– У нас с тобой не может сладиться то, к чему я стремлюсь вместе с Кс̀ерксом. Будущее для меня возможно только с ним. Не мучь себя напрасно. Но вряд ли ты найдешь на всей земле друзей более преданных, чем я и Ксеркс, – Сенамотис тепло пожала руку скифу.

– Вижу, что это так! – он понимал, что слова, приготовленные им заранее для встречи с царевной, теперь бессмысленны.

Она сердечно улыбнулась ему.

Князь тяжело вздохнул, – «Вот, все и разрешилось. Надеюсь, я не заставил тебя сильно страдать?».

– Ты поступил правильно, – уверенно и нежно произнесла Сенамотис. Она видела, что князь по-прежнему озабочен и смотрит на нее своими грустными глазами, – «Только ли это волнует тебя?».

– Ты права, нет… Есть и другие причины.

– Они касаются Кир̀ана? Говори, Лонхат!

– Уже все знают; тебе, конечно, тоже донесли, что Киран не просто отказался уплатить дань боспоритам за торговый корабль?

– Да, знаю, мечом он ранил особу, приближенную к боспорскому царьку. Его арестовали и держат взаперти.

Воображение рисовало ей страшные картины, когда ее любимый брат, такой нежный, как весенний цветок, связан веревками и брошен в темницу. Подвал, куда заключают провинившихся слуг и рабов. Она зрела, преодолевая пространство, как один из архонтов города даже ткнул его кулаком в грудь и обозвал сосунком.

– Ты думаешь, что он виновен? – Сенамотис гневно вскинула глаза на Лонхата.

– Нет! Конечно, его вынудили взяться за оружие.

– А если в застенках его пытают?! Как долго его будут держать в подвале? Что, если его казнят, скорые на расправу боспориты? – она выдернула кинжал из позлащенных ножен, повернулась на северо-восток и несколько раз прорезала клинком пространство.

– Успокойся, Сенамотис! – Лонхат бросился к царевне, которая уже спрятала кинжал и направилась к своей лошади.

– Не мешай мне, я еду освобождать брата!

– Послушай, если бы мы могли вызволить его! Я бы поехал с тобой! Ты и так можешь освободить его; все зависит от тебя!

– Не отговаривай меня и не обманывай! Спасти и без меча?!

– Ах, бедный Киран! Бедный Ксеркс!

– Не понимаю!

– Сенамотис, мы вместе выросли, скажи, друг ли я тебе?

– О, Боги сколотов! Ты же знаешь, что тебе я доверяю больше, чем себе. Сомнениями такими ты усиливаешь мою боль.

– Из всех царевичей и князей не только Скифии, но и заморских стран, ты предпочтешь Ксеркса. Все знают это. Не знает только один Геракл̀ид, что прибыл в Неаполис сообщить царю, что Киран в безопасности, и он спас его.

– Ну, продолжай!

– Хорошо, скажу! Гераклид просил твоей руки, посланник от Мелос̀ака и Савмака советует Скилуру породниться с Боспором.

В это время появились несколько воинов, сопровождающих Дуланака, который твердой рукой прервал свидание молодых скифов.

– Сенамотис, чтобы не случилось, знай, у тебя есть верный друг! – обернувшись, прокричал он царевне.

Она спокойно выслушала все, что уполномочен был передать ей Дуланак, и тихо сказала, ни к кому не обращаясь:

– Двое мужчин добиваются моей руки: один способен дать мне величайшее счастье, другой – повергнуть в большое отчаяние.

Князь удивленно посмотрел на нее и подумал про себя:

– Почему двое? Трое! Трое добиваются руки.

– У меня будет муж, но никогда не будет возлюбленного, – задумчиво добавила она.

Сенамотис не видела в тот момент влюбленные скалы, а они грустили, опутанные серым туманом. Родные камни обильно набросали на потемневшую листву дубов серебристые капли своей печали.

Живая душа чужда механики, живая

душа требует и живого пути.

Ученик ученика Абариса

Двадцать первый век не тронул озер близ моря. Белая лебедь летела над прозрачным зеркалом, и сине-серая гладь водоема отражала ее. Она была одна над водой, но в мире их было двое – она и чуть косое отражение на воде. Первая птица, покружив над озером, унеслась к своей стае, другая – замерла на мгновенье, и провалилась в водянистую глубь, очнувшись молодой царевной в ином времени.

Белый цвет был к лицу Сенамотис, светлой лебедью гордо предстала она перед знатным гостем.

– Да хранят боги юную Сенамотис, – страшно волнуясь, проговорил Гераклид, склоняясь в знак почтения, но, не спуская восхищенных глаз с шелковистых волос царевны.

– Процветай, добра твоему дому, – скупо ответила скифянка, не глядя на боспорита и наклонив голову, через миг подняла подбородок еще выше.

Чтобы смягчить впечатление от неприветливости царевны энарей спросил Гераклида ласковым голосом:

– Мы все желаем процветания Боспорскому царству! Я слышал, у тебя и Перисада появились новые скирианские жеребцы в конюшне. Права ли молва?

– Что жеребцы! На днях мы разгрузили судно из Гераклеи, полное рифейских мехов, – говорил Фило̀н, слуга Гераклида, чуть слышно в сторону Сенамотис.

Он всё время крутился рядом и поправлял складки дорогого плаща на хозяине. Гераклид подавал ему грозные знаки замолчать.

– Да, слухи у нас бегут впереди человека; это заморский подарок из Геракл̀еи Понт̀ийской, но я не прочь отдать всех лучших жеребцов своих конюшен, и все, чем богат, ради случая видеть улыбку и глаза прекрасной Сенамотис, – распалялся Гераклид.

– Да благословит тебя Зевс, ваши кони отменны, они превзошли все существующие ныне породы, – поспешил ответить Ахемен за родственницу. – А щедрость твоя подобна милости богов, – грузный энарей не отходил от гостя, доброжелательно улыбаясь.

На такое заявление царевна только плотнее стискивала руки, она понимала, что дядя льстит зн̀атному боспор̀иту. Их скифские кони хоть и малорослы, но весьма ретивы. Когда погоня выбивает из сил животных, и у греков их породистые лошади падают, малорослые лошаденки скифов оставляют врагов далеко позади.

Гераклид же продолжил воркующим голосом:

– Если бы ты, Ахемен, вместе с прекрасной Сенамотис согласились осчастливить меня своим присутствием в моем скромном доме, я бы ничего не пожалел для дорогих гостей. Клянусь нашим Зевсом и вашим Пап̀аем! – а про себя подумал, – «Стань она моей женой, я бы мог показать ей полмира; из Пантикапея вдвоем мы бы отравились в Мил̀ет, Дид̀им и на Р̀одос».

«Это он может устроить! Сказочно богат!» – говорил гордый взгляд Филона, он стоял недалеко от хозяина, выпятив грудь колесом.

Будто прочитав мысли Гераклида, царевна сказала:

– Мне не скучно жить в родном доме, на земле, где покоятся останки моих предков. Смогу ли я дышать так же свободно и счастливо в чужом городе, как под сенью стен любимого Неаполиса? Не задохнусь ли я без родного воздуха? – ей уже дано было предвидеть, что грядущее готовит разлуку с родной землей и возлюбленным.

Геракл̀ид растерянно возвел глаза на энарея, удивляясь такому смелому и разумному ответу девушки; он из кожи лез, чтобы понравиться Сенамотис: расправлял покатые плечи, без конца делал глубокие вдохи, втягивая свой плотный животик, перекатывался с пятки на носок. Боспорит в присутствии женщин стеснялся своего низкого роста.

– Никто не запретит тебе навещать родной город и отца. Такая преданность своей земле не может не вызывать восхищения, – обратился он к энар̀ею, затем к царевне.

– Не только наши степи и горы удерживают меня, но и люди, – ответила она.