Нежность сердечных струн. Поиски Синди

– Ты дикий, как луна в степи. Слушай, я еду тоже туда – к сестре. Может, вместе пойдем? У меня денег нет, а ты вроде не из злых.

Эфенди кивнул. Он не знал, зачем она ему, но чувствовал: ей нужно идти, а он не привык оставлять людей одних, особенно таких потерянных, как Дженни.

Пока они ели, за соседним столом раздался звонок мобильного. Один из дальнобойщиков вскинулся, бросил взгляд на Эфенди, будто что-то понял, и шепнул своему соседу:

– Слышал? За ним погоня может быть. Смешной парень, влюблённый, а спутник у него, говорят, убийца.

Дженни уловила этот шёпот. Она взглянула на Эфенди:

– Это правда? Ты был с убийцей?

– Я не знал, – ответил он спокойно. – Он мне рассказал, как стриг ослу гриву и рисовал крест, а потом исчез. Его забрали. Убил жену… Но я не знал.

Дженни затушила сигарету, задумалась, посмотрела на Эфенди так, как будто впервые увидела его по-настоящему. Не странного наивного парня, а – человека.

– Слушай, – сказала она, – а вдруг эта Синди тебя не ждет? Не любит. Ты подумал об этом?

Эфенди пожал плечами:

– Я всё равно пойду. Мне надо знать. Любит или нет – я узнаю. Но я не хочу жить, не зная.

Дженни какое-то время молчала. Потом кивнула, потянулась за рюкзаком и сказала:

– Ну и я с тобой. До Шнапсленда. Мне тоже есть, от чего бежать. Или – к чему идти. Кто знает.

Они вышли из кафе. Ослик фыркнул, словно одобрил решение. Солнце начинало склоняться к горизонту. И снова дорога – длинная, ровная, пыльная. И двое на обочине, один с осликом, другая с рюкзаком и сигаретами в кармане.

Путь продолжался. И что-то в нём начинало меняться.

В пути между ними возникло доверие, и Дженни рассказала свою личную тайну

Дженни: – Нам надо поехать в Москву оттуда в Европу, Шнапсленд там. Сегодня уже поздно, нам надо снять номер ты не против.

Солнце клонилось к закату, и степь начинала затихать, словно замирала перед наступлением темноты. Дженни шла рядом с Эфенди, не спеша, покачивая рюкзаком. Небо наливалось сиреневыми и огненно-оранжевыми оттенками, а где-то вдали уже мерцали огни – небольшой казахский городок на пути к границе с Россией.

– Нам надо поехать в Москву, – вдруг сказала Дженни. – Из Москвы можно уехать в Европу. Шнапсленд – это не село где-то в горах, как ты, наверное, думаешь. Это страна. Маленькая, странная, но страна.

Эфенди удивился:

– Шнапсленд – это государство?

Дженни усмехнулась:

– А ты думал – рай на другом конце села? Нет. Это в Европе. Где-то между Австрией и… чем-то ещё. Я сама не уверена. Но там точно можно найти свою Синди. Или хотя бы потерять себя правильно.

Они остановились у старого мотеля на въезде в город. Вывеска «Ночной караван» мигала, словно у неё был нервный тик. Изнутри доносилась музыка и запах жареного лука.

– Сегодня уже поздно, – сказала Дженни. – Нам надо снять номер. Ты не против?

Эфенди помолчал, глядя на неё. Внутри него бушевали странные чувства: он не знал, можно ли ей доверять до конца, и всё ещё думал о Поюзбеке, о пути, о Синди. Но что-то в глазах Дженни было – не опасное, но уставшее. И, возможно, даже одинокое.

Она стоит или сидит, часто в модной позе – одна рука может быть в волосах, вторая на бедре, как бы случайно, но в точности выверено. Дженни – она играет взглядом: то мягким и томным, то уверенно-холодным. Её миндалевидные глаза, с фирменными стрелками и длинными ресницами, способны выразить целую гамму эмоций без слов.

У неё идеальная кожа – светлая, как фарфор, с мягким румянцем. Губы пухлые, часто подкрашены в нежно-розовый или глубокий красный. Волосы – то длинные, волнистые, то собраны в строгий пучок или укорочены каре. Цвет варьируется от чёрного до карамельного блонда – и всё ей идёт.

Её стиль – это high fashion + street chic: от поделки кутюрного платья Chanel до дерзкого наряда в стиле 90-х с коротким топом, джинсами и массивными ботинками. Она может выглядеть как парижская икона стиля, а через минуту – как лидер андеграундного рэпа.

Но где бы ни была Дженни, всё внимание – на ней. Её присутствие ощущается даже на расстоянии.

– Хорошо, – сказал он. – Только пусть будет две кровати. Или… один ковёр.

Дженни рассмеялась. И смех её был не дерзкий, не уличный – а настоящий, как у обычной девушки, которой просто немного страшно в этом мире.

Они вошли внутрь. Хозяйка, пожилая женщина в халате с леопардовым принтом, оглядела их, прищурилась и спросила:

– Муж и жена?

– Брат и сестра, – хором ответили они.

Старушка усмехнулась, кивнула и вручила ключ от комнаты с номером 7.

В номере пахло мятным освежителем и ковром. Ослика они оставили в загоне за мотелем, там, где обычно ночуют лошади. Эфенди постелил себе у окна, Дженни – на диване.

Ночь опустилась. Светила тусклая лампа. Дженни, лёжа в темноте, вдруг спросила:

– Эфенди, а если ты найдёшь Синди, и она тебе скажет, что любит другого… что ты будешь делать?

Эфенди смотрел в потолок.

– Значит, мне хватило сил её найти. А жить можно и без любви. Главное – чтобы совесть была спокойна.

Дженни долго молчала. Потом прошептала:

– Ты странный. Но ты лучше всех, кого я знала.

И вскоре уснула.

Эфенди не спал. Он думал о Синди. О том, где она. И знал – что бы ни случилось, завтра дорога продолжится.

Дженни приподнялась на локтях, волосы у неё были растрепаны, голос – чуть хриплый от сна, но глаза – бодрые, искренне живые. В комнате царил полумрак, только свет уличного фонаря через жалюзи резал потолок тонкими полосками.

– Эфенди, ты не спишь? – тихо спросила она.

Он, конечно, не спал, но притворился, что дремлет, пытаясь скрыть неловкость. Дженни заметила это и усмехнулась:

– Эй, философ, хватит играть в статую. Я видела, как ты смотрел. У тебя глаза добрые, так что не пугайся – я не кусаюсь. Хотя… когда злая, могу.

Эфенди приоткрыл глаза, немного смущённо улыбнулся:

– Прости, я просто… смотрел, как ты спокойно спишь. Это редкость – видеть кого-то в мире с собой.

Дженни посмотрела в потолок, помолчала, потом вдруг вздохнула:

– А я давно не в мире. Знаешь, однажды, в Алматы, мне было скучно. Прямо на трассе, среди ночи, я подняла руку, голосовала. Остановился фура – дальнобойщик с глазами, как у бешеного волка, но вроде добрый. Сказал, подвезёт в Астану. Я ему: «Окей». Залезла, занялся он со мной в кабине. Я потом заснула. А он – бах! – отвёз меня в Павлодар. Вообще в другую сторону. Представляешь?

Эфенди приподнялся на локоть:

– И что ты сделала?

– Да ничего. Открыла дверь, вылезла, пошла пешком. Там рядом ещё один фура стоял – договорилась с ним, на таких условиях. Он оказался нормальный, даже плов дал поесть. Слушал рэп, но не страшный был. Так и доехала, куда надо. Хотя я уже и не помнила, куда надо.

– Почему ты искала приключений?

Дженни посмотрела на него и ответила уже тише:

– Потому что сидеть на месте – это как гнить. Я думала: вот выйду, и всё изменится. Люди другие, города другие, я другая… А в итоге всюду я та же. Понимаешь, мне просто нравиться путешествие. Она начала курить, наверно нервничает.

Эфенди кивнул:

– Понимаю. Я вот тоже иду за фотографией.

– За женщиной?

– За надеждой.

Дженни улыбнулась. Впервые – не дерзко, не весело, а будто тепло, почти как сестра:

– Ты странный, Эфенди. Но с тобой спокойно. Завтра мы выедем в Москву, ладно? У меня есть один знакомый на вокзале. Он водит автобус.

– Ладно, – сказал Эфенди. – Только сначала позавтракаем. Я хочу сварить тебе кашу с чаем. По-домашнему. Ты ведь, наверно, давно не ела утро, как дома?

Дженни кивнула, и её глаза на миг увлажнились, но она отвернулась:

– Ага. Только чтоб не с изюмом. Ненавижу изюм.

Эфенди улыбнулся и улёгся обратно. А в окно всё так же светила луна, и в тишине мотеля, где раньше было только одиночество, теперь спали двое – не пара, не друзья, не брат с сестрой, но что-то между этим. Что-то новое.

Утром Эфенди действительно сварил кашу. Без изюма. Хоть и не знал, как она должна быть «по-домашнему», но добавил туда щепотку соли, немного сухофруктов (втайне убрав изюм) и пару капель кумыса просто потому что всё хорошее начинается с кумыса. Дженни сначала смотрела на его варево с подозрением, но съела всё и даже попросила добавки.

– Эфенди, ты мог бы открыть ресторан. С названием типа «Путь к Синди».

– Или «Ослик и философ», – улыбнулся он.

Ослик в этот момент чихнул прямо в миску с водой, словно подтвердив своё участие в бизнесе.

Скоро они уже были в пути: Дженни договорилась с каким-то водителем автобуса до Москвы. Тот оказался болтливым мужчиной с золотыми зубами и любовью к громкой узбекской попсе 2004 года.

– Зовите меня Папа Джон, – сказал он. – потому что у меня 4 жены было, 8 детей и 3 кредита. А сейчас – свобода! Только дороги, музыка и загадочные пассажирки, такие как ты, Дженни.

– И такие, как он, – добавила Дженни, указывая на Эфенди.

– Э? Этот? Он, как будто вышел из мультика, – весело сказал Папа Джон. – Прямо как кентавр, только осла забыл слить из кадра!

Пока автобус катил по трассе, по радио заиграла мелодия, от которой у Эфенди вдруг защемило сердце. Он узнал голос – это была та самая песня, под которую Синди позировала на той фотографии, что показал ему Делгара агай. Песня была старой, немецкой, странной, про «шнапс и любовь в тирольском баре».

– Дженни! Это знак! Это песня Синди! Наверное, мы на верном пути!

Дженни, жуя семечки, только кивнула:

– Либо это просто радио «Ретро-FM Европы». Расслабься, романтик. Всё будет.

Через несколько часов, проезжая одну из заправок, автобус заглох. Папа Джон выругался на трёх языках, открыл капот, потом достал из бардачка… шахматы.

– Пока ремонтируют – сыграем? Эфенди, у тебя лицо мудреца. Играл когда-нибудь?

– Один раз, но это был шашлык, а не шашки…

Папа Джон расставил фигуры, но пока они думали, как сделать первый ход, от заправки к ним подошла группа… туристов. Во главе – пожилой немец с рюкзаком, в шортах и носках до колен. Он с интересом заглянул в автобус:

– Hallo! Sprechen Sie Deutsch?

Дженни моментально перешла на английский:

– We’re going to Schnapsland. Know the way?

Немец воскликнул:

– Schnapsland? Sehr gut! I have cousin there. Very famous. Works at museum of pickled cucumbers!

Эфенди, конечно, понял только «огурцы», но всё равно заулыбался.

Так вышло, что немецкий турист тоже ехал в Москву – и присоединился к ним в автобус. Вместо скучной дороги теперь ехали: Эфенди, Дженни, немец Гюнтер с банкой маринованных огурцов, Папа Джон, периодически делающий селфи, и ослик, которого пришлось связать к стенке внутри прицепа, потому что он пытался съесть сиденье.

На въезде в Москву Эфенди спросил у Дженни:

– Как ты думаешь, мы найдём Синди?

Дженни кивнула:

– Найдём. А если не её – кого-то, кто скажет, что ты шёл не зря. Потому что, Эфенди, с тобой даже скука смеётся.

Эфенди посмотрел в окно. Москва встречала их огнями и шумом. Приключения только начинались.

Москва встретила их пробками, гудками машин, запахом жареных каштанов и голосом бабушки, кричащей на голубей у вокзала:

– Это мой хлеб! Моё право! Идите вон, серые террористы!

Дженни, Эфенди и ослик (которого, к удивлению полиции, пустили на перрон после того, как он показал паспорт Эфенди зубами) вышли из автобуса.

– Так, – сказала Дженни. – Теперь надо найти поезд до Европы. Но сначала – немного поесть. Ты когда-нибудь пробовал шаурму по-московски?

– Нет, но я слышал, что от неё видения приходят, – серьёзно ответил Эфенди.

Они купили шаурму у прилавка с неоновыми надписями «ШАУРМА И ХАЧАПУРИ 24/7». Продавец был молчалив, но его усы напоминали паруса каравеллы Колумба. Пока Эфенди ел, рядом кто-то крикнул:

– Эй! Ты – Эфенди?

Он обернулся. К ним подошёл молодой человек в очках, в костюме курьера и с огромной коробкой в руках.

– Меня зовут Влад. Мне сказали передать это тебе, если ты приедешь в Москву с ослом.

– Кто сказал?

– Старик в шапке из овчины. Он пил чай с вареньем в метро. Сказал: «Этот короб – судьба Эфенди».

Эфенди с опаской открыл коробку. Там лежал… костюм баварского повара, карта Европы, бутылка шнапса, справочник «Словарь Шнапслендского языка для чайников» и бумажка с надписью:

«Тебе придётся участвовать в конкурсе варки колбас в Шнапсленде. Иначе Синди не увидишь».

Дженни прыснула со смеху:

– Ну, вот тебе и поворот! Не просто найти Синди, а ещё и стать шефом по колбасе!

Эфенди посмотрел на карту. На ней был нарисован путь в Шнапсленд – через Польшу, Словакию и загадочную деревню Дурендорф, где, по слухам, живёт одинокий мудрец, способный разъяснить тайны любви… если ты принесёшь ему сыр и смешную историю.

– Значит, наш путь – через конкурс колбас?

– Через желудки – к сердцам! – радостно воскликнула Дженни. – Поехали, шеф Эфенди!

Они поспешили на вокзал. Поезд отходил через 3 часа. Эфенди обернулся к ослику:

– Надеюсь, ты умеешь есть сосиски. Вдруг придётся пробовать.

Осёл закатил глаза, но молча пошёл за ними.

Москва. Серые стены, серые лица, холодный ветер. Всё было не таким, как Эфенди себе представлял. Дженни не успела даже толком попрощаться. Только шепнула:

– Эфенди… вернись. Я подожду. Я серьёзно. Даже не ради Синди, а ради тебя.

В кармане – письмо от Дженни:

«Если вернёшься – я в Берлине. Работаю в кафе. Название не помни, просто ищи запах шаурмы и звук смеха. Я буду ждать».

День был ясный, но прохладный. Возвращаясь с поездки, Эфенди и его новый боевой товарищ Иван шагали по узкой дороге, петлявшей через лес, где под осенним солнцем золотилась листва, а воздух был прозрачен, будто натянут между деревьями тонкий хрустальный звон. Мимо них тихо текла река, где бобры делали свои плотины, а где-то в стороне крикнул жаворонок, как будто сам возрадовался их возвращению.

Иван – широкоплечий мужик с лицом, обветренным и носом, как у старого генерала – шёл, подпрыгивая от энергии, шутил без остановки. За плечами у него болталась жестяная кружка, а к поясу был привязан связанный веником укроп – «чтобы москитов отгонять», как он говорил.

– Эх, Феня, – начал он, потирая руки, – вот ты человек тонкий, романтичный. Ты по женщинам мечешься, а я тебе сейчас расскажу, как в девяностые выживать приходилось. Это тебе не Синди искать!

Эфенди улыбнулся, зная, что сейчас начнётся. Иван приподнял бровь, глянул в даль, как будто снова оказался на родном рынке, и начал с артистическим напором:

– Был у нас 1994-й, или, может, пятый… Хрен его разберёт. Заводы стоят, деньги никто не платит, карточки на хлеб – а у меня четверо детей, двое из них чужих, но у нас так: приютили – значит, свои. Ну вот, просыпаюсь я утром, голова трещит, в желудке – марш Мендельсона, только наоборот. Думаю: «Всё, Ваня, кончился ты». А потом вижу – под окнами стройка старая, там кирпичи битые лежат.

Он остановился, поднял палец:

– Кирпич – это золото, если знать, как его использовать. Я эти кирпичи молотком да камнем, да с матом – в пыль перемолол. Полмешка. Беру мешок и иду на рынок. Становлюсь на людном месте, ставлю табуретку и кричу, как будто сам Черномырдин вселился:

«Средство от мышей и крыс! Экологически чистое! Гарантия исчезновения!»

– И пошло-поехало! Один за другим подходят, берут по стаканчику. Пенсионерка хмурится, но платит. Офицер с дембеля берёт два. Дядька в малиновом пиджаке спрашивает: «А точно помогает?» – «Конечно!» – отвечаю. До вечера мешок ушёл. Вечером домой – с хлебом, тушёнкой, сгущёнкой! Семья в шоке. Я – герой.

Солдаты, шедшие позади, уже начинали хихикать, а Иван только разошёлся.

– Наутро снова мешок, снова рынок. Только теперь я уверенно, с голосом отца-основателя:

«Лучшее средство от грызунов! Народное! Проверено временем и моим дедом!»

И вот часа через три-четыре подходит мужик. Красный, как рак, глаза злые:

– Ты мне туфту продал! Где мои деньги?!

А я ему с достоинством:

– Э-э-э, брат, погоди. А как ты применял средство?

Он:

– Да сыпал по углам! Где мыши бегают, туда и насыпал!

А я ему:

– Ты не так всё делаешь! Надо поймать крысу – и запихать средство ей в рот!

Он аж поперхнулся.

– Ты в своём уме? Если я её уже поймал – я её и так убить могу!

Я говорю:

– Ну так и убей. Кто тебе мешает? Но средство моё работает! Просто ты дурак.

Иван хлопнул себя по бедру, заржал:

– Тот мужик аж задом в ларёк въехал от злости! Больше не приходил. А у меня потом мешков десять кирпича ушло – и всё от крыс, понимаешь?

Солдаты вокруг уже катались от смеха. Один вытирал слёзы, другой говорил:

– Да ты же бизнес-легенда! Ваня Крысиный!

Эфенди тоже смеялся, но в глубине души чувствовал тёплое: после всех ужасов, утрат, грохота задачи и потерь – вот они, простые моменты жизни. Смех, пыльная дорога, лес по бокам, и друг рядом. И даже если впереди будет встреча с президентом, награды, формальности – сейчас главное, что они идут домой. Живые.

Москва встретила Эфенди и Ивана слякотью, бегающими голубями и строгими охранниками на каждом углу. Их, как героев, поселили в гостиницу «Космос», где лифты звучали, как подлодки, а ковры на полу были из другой эпохи – будто там до сих пор бродили тени советских космонавтов и актёров фильмов 70-х.

На следующее утро, без особой подготовки, их повезли в Двор Почета.

– Ваня, а мы точно туда едем? – спросил Эфенди, разглядывая парадную машину.

– Куда ж ещё? – ухмыльнулся Иван. – Сейчас вручат нам ордена, может, даже ключи от Подмосковья. Надо только не чихнуть при встрече!

Проехали через ворота. Там – строгая тишина, брусчатка под ногами, часовые стоят, как мраморные фигуры. Их завели в зал с люстрами, каждая – размером с однокомнатную квартиру. И вот, заходит он – с уверенной походкой, в идеально сидящем костюме, с глазами, как будто знает все ваши пароли от Wi-Fi.

Осталось только жениться.

Эфенди улыбнулся и вытащил письмо от Дженни.

– Она в Берлине. Пишет, шаурму продаёт и шутит над немцами. Ждёт.

– Вот и отлично, – сказал Иван. – Завтра в путь! Возьмём осла из цирка, поедем в Европу. А я, может, себе немку найду. Будем двойной свадьбой праздновать!

– Как ты без паспорта поедешь?

– Я с крысами справился – и с границей договорюсь. Главное – не терять чувство юмора. Оно нас и спасает.

Они чокнулись бокалами кваса.

А за окном в тот вечер Москва казалась немного добрее. Звезды над Кремлём светили ярче, будто знали, что два странных, но добрых человека снова отправятся в путь. Один – к своей любви, второй – к новым приключениям.

«Осёл, граница и немецкий таможенник»

Иван всё же достал документы. Как? Никто толком не понял. Он просто сказал:

– У меня есть знакомый дядя в паспортном столе. Правда, он сам не знает, что у меня есть.

С ослом, которого они выкупили у московского цирка (по кличке Ганс, между прочим), они направились к границе с Польшей. Ганс был спокойный, философский осёл – не спешил, не паниковал, ел всё подряд и однажды проглотил Ивана паспорт. Пришлось ждать, пока бумага «вернётся на свет». Иван при этом глубокомысленно заявил:

– Это знак. Теперь мой паспорт – официально через все органы власти прошёл.

На границе с Германией:

Осёл Ганс вызвал подозрение. Немецкий таможенник – блондин с глазами, как у енота в прожекторе – внимательно осмотрел документы.

– Ваш осёл… подделка? – спросил он, указывая на зелёную печать в ветеринарном паспорте.

– Нет-нет! – воскликнул Иван. – Это оригинал! Он в цирке выступал! У него даже видео на YouTube есть. Поищите: «Ганс и жонглёрские коты».

Таможенник не поверил, но отвлёкся, потому что Ганс в это время начал жевать его фуражку.

– Он любит форму, – пожал плечами Эфенди.

Ситуацию спасла бабушка-немка в очереди, которая сказала:

– Lassen Sie die armen Esel durch! (Пустите бедных ослов!)

Их пропустили. Слава немецкой бабушке.

Дженни. Сердце в Берлине

Когда Дженни приехала в Берлин, у неё не было никого – ни семьи, ни друзей, ни стабильности.

Только две сумки, рюкзак, старая гитара и жажда тишины внутри себя.

Она сняла крошечную комнатку в Шёнеберге. Кухня – общая. Стены – тонкие. Деньги – на две недели. Но на стене повесила фото мамы, и это дало ей силы.

Кафе, где она слушала чужие жизни

Поначалу она устроилась официанткой в кофейню возле вокзала. Там были запахи свежей выпечки, пар от капучино, и люди – много людей. Она не говорила многого, только улыбалась и запоминала, как выглядят одинокие лица.

Иногда ей оставляли чаевые. Один дедушка каждый день говорил:

– Du lächelst wie Musik. (Ты улыбаешься, как музыка.)

Курсы, тетради и немецкий язык

Она записалась на курсы языка для иммигрантов, там были арабы, украинцы, турки, африканцы. У всех – свои шрамы. Она сидела у окна, писала аккуратно, потому что верила:

«Если я смогу сказать: „Я справилась“ на немецком, значит, я и вправду справлюсь.»

Однажды – на сцене

Её соседи знали, что она поёт. И однажды подтолкнули её участвовать в открытом микрофоне в уличном баре.

Она вышла. Свет – в глаза. Люди – незнакомые. Сердце – как барабан.

Но она запела. Без музыки. Просто голосом.

И в ту ночь ей впервые аплодировали не из жалости, а от души.

Потом бармен дал ей визитку:

– Ты умеешь быть настоящей. Это редко.

Те, кто ушёл. И те, кто остался.

Были мужчины. Один – хороший. Другой – не очень.

Но ни один не увидел в ней того, что когда-то увидел Эфенди.

Она смеялась, ходила по улицам, ела уличную пиццу, пела в переходах.

Но иногда ночью просыпалась, и что-то болело внутри.

Не тело. Не сердце. А пустота, где кто-то должен был быть.

Письмо без адреса

Однажды она села в парке и написала письмо:

«Если ты читаешь это – знай, я больше не прячусь. Я сильная. Я настоящая. И если ты найдёшь меня – ты найдёшь новую Дженни. Не ту, что потерялась. А ту, что научилась возвращаться.»

Такой стала Дженни в Берлине. Не принцессой. Не жертвой.

А женщиной, у которой была история – и голос.