Салфур: Тайны Запретного Леса

– Обязательно, – кивнул он, натянув совсем неубедительную улыбку, отчего мышцы лица сразу же заныли. – Я помогу чем смогу.

Ава, подобно жадной кошке, неудовлетворенной безрезультатной охотой, слегка опустила длинные черные ресницы, но взгляд ее очей блуждал по телу Брана. Недобрый огонек, блиставший в ее лиловых глазах, спешно потух, не успев как следует разгореться.

– Что ж, я на это надеюсь, – слегка разочарованно сказала Ава, кажется, ожидая иного поворота их слегка напряженной беседы. – Ну, раз уж мы с вами закончили и говорить больше не о чем, прошу вас к столу, – она кивнула в сторону ненасытных, уплетающих фрукт за фруктом, орех за орехом и финик за фиником юных визитеров так, что казалось, в их ртах никогда и маковой росинки не водилось, настолько они были беспощадны и безропотны, вкушая чудные плоды, преподнесенные им заботливой хозяйкой. – Вы наверняка вновь проголодались. Разговоры забирают много энергии, знаете ли. Особенно, когда ведутся лично, в тайне от посторонних глаз…

Розово-золотые лучи рассветного солнца скоро сменились оранжево-бурым мерцанием заката. За разговорами и трапезой день, будто песок, стремительно просыпался сквозь пальцы. Как только запылившиеся деревянные часы в виде старой ухающей совы на одном из малахитовых шкафчиков пробили полночь за очередным чаепитием и плавно текущей беседой, Ава внезапно встала из-за стола, прервав себя на полуслове.

– Что ж, мне пора прилечь отдохнуть, – сказала она, нарочито зевая в кулачок. – Завтра обсудим, как с вами следует поступить. Ведь, как говорят у вас в деревне, утро вечера мудренее, – она откинула густые пряди волос на спину и неспешно последовала в свою спальную комнату, но остановилась: – Только, дорогие мои гости, ни в коем случае не вздумайте меня будить. И заходить в мою комнату вам также не следует, – ее брови сомкнулись у переносицы, и выражение на уставшем за день лице не предвещало ничего хорошего. – Сон у меня довольно… чуткий. Так что, прошу вас, соблюдайте тишину и не приближайтесь к моей спальне.

Сказав это напоследок, она скрылась за затянутой темной паутиной громоздкой деревянной дверью из дубовой породы. Как только Ава закрыла ее, Ниса, убедившись, что хозяйка дома ничего не слышит, впервые за весь вечер шепотом произнесла:

– Вам не кажется это место… жутким?

– Да ты чего? – недоуменно спросил Девин и похлопал Нису по плечу. – Эта дама оказала нам услугу, пригрев нас в своем доме и как следует накормив. А могла оставить на съедение лесным волкам, – он откусил еще кусочек от одного из переспелых фруктов и удовлетворенно скатился на спинку березового стула.

– Я согласен с Нисой. Думаю, Ава немного странная, – подал голос Бран, удивленный собственной смелостью. – Она меня пугает.

На лице девочки засияла благодарная улыбка, и она, тепло взглянув на Брана, продолжила:

– Я думаю, нам следует сейчас же убираться отсюда, пока не произошло нечто… нечто нехорошее.

– Не мели чепухи, Ниса, – бросил Фиц, придирчиво рассматривая свое отражение в полупрозрачной стеклянной посуде. – Думаешь, мы не видим твою ревностность и желание перетянуть на себя все одеяло внимания?

– Ревностность? Что за чушь ты мелешь? – выпалила белокурая девочка, легонько ударив кулачком по столу. – Я лишь пытаюсь нас спасти.

– Спасти от чего? – тихонько спросила Арин, оглядываясь по сторонам так, будто всерьез считала, что стены способны ее услышать. – Идти ночью в лес, чтобы нас съели тролли, людоеды или злобные феи с острыми метровыми когтями? Ты обрекаешь нас на смерть.

– Арин, никаких троллей не существует, – ответила Ниса, выговаривая каждую букву. – Это все сказки. Ну как ты не понимаешь?

– Существуют! Вы просто боитесь их, потому и не хотите этого признавать, – протараторила Арин, подрагивая всем телом при упоминании этих никому неизвестных форм жизни.

– Если это так, почему они не выходят, чтобы перебить всех жителей Ардстро? Почему бы им в самом деле не поживиться телами не только взрослых, но и детей? Если бы я была злобным лесным существом, а не чьей-то выдуманной сказкой, то именно так и поступила бы! – закричала Ниса, пристально вглядываясь в лицо напуганной Арин. – А знаешь, почему они так не поступают? Потому что рассказы твоей матушки не более чем глупая выдумка больной головы!

В воздухе повисло напряженное молчание и только тикающие часы давали понять, что время не замерло, минуты продолжают свой отсчет. Ниса глубоко вдохнула промерзлый ночной воздух, понимая, что ляпнула лишнего, но отступать не собиралась. Гнев, собравшийся в ней, не мог найти иного выхода, поэтому она обратилась к Фицу, как постоянному источнику ссор и распрей.

– Ну разве я не права? Ты же сам всегда об этом говорил…

Фиц сомкнул веки и, как это всегда бывало, не стал поддерживать Нису даже в таком, казалось бы, решенном для него вопросе. К тому же общий враг в лице своенравной девочки лишь давал ему время для непродолжительной передышки и подготовки новой почвы для демонстрации всех граней его ядовитого характера. Фиц был змеей во всех отношениях и зря не расточал своего яда.

С треском догорала одна из восковых свечей, окропляя влажными горячими каплями буковый стол. Атмосфера постепенно накалялась, а голоса детей становились все громче, переходя с полушепота в крик.

Из комнаты хозяйки дома послышался пугающий скрежет и хриплое устрашающее бормотание. Казалось, что в ее покоях находился старик на смертном одре, который отдавал последние распоряжения своим потомкам или же вовсе проклинал их.

– Может, ей плохо? – предположила Арин, испуганно закусив губу.

– Нужно сходить и проверить. Может, она чем-то больна и ей необходима наша помощь, – сказал Девин, поспешно вставая из-за стола.

Ниса схватила его за рукав испачканной рубашки своими маленькими ладошками, умоляюще посмотрела на Девина и испуганно прошептала:

– Она же просила ни в коем случае не заходить в ее комнату.

Но тот был непреклонен.

– Мои родители учили меня быть добрым к тем, кто проявляет заботу о тебе, – раздраженно ответил Девин, вырывая свой рукав из тонких, сжатых в кулаки, пальцев Нисы. – А тебя, видимо, нет…

Арин молча последовала за ним. Бран, Ниса и Фиц остались неподвижно сидеть на шатких деревянных стульях в мрачной, залитой теплым отсветом догорающих бледных свечей комнате.

Не осмеливаясь начать разговор, не зная, как правильно вести речь, Бран лишь украдкой заглядывал в травянисто-зеленые глаза девочки с отстраненным взглядом под прикрытыми нежно-розовыми веками.

Ниса обхватила себя руками, а с ее слегка побелевших губ срывались подавленные вздохи и сиплые стоны, словно некое слово забилось в ее горле, как пойманная в охотничьи сети вольная ласточка, тщетно бьющая маленькими крылышками о прочные узлы клетки.

– Ну и дура же ты, – обратился к девочке Фиц, выковыривая остатки трапезы из зубов тонкой деревянной палочкой. – К тому же неблагодарная.

После этих слов комок в горле девочки все же нашел выход, и она с жаром воскликнула:

– Ну и пес со всеми вами! – с этими словами Ниса схватила со стола пару спелых плодов, горстку кедровых орешков и стеклянную бутыль с речной водой. – Ты со мной? – резко обратилась она к Брану.

Тот невольно вздрогнул.

– Ниса, это небезопасно. Я думаю, нам лучше держаться вместе, – ответил юноша, прислонившись своей вспотевшей ладонью к тонкому девичьему запястью. – Мы можем отправиться завтра. Зачем пороть горячку? – добавил он и, смутившись, на полшага отстранился от Нисы.

– Хорошо. Но обещай мне, что с рассветом мы уйдем отсюда, – сказала девочка, сдвинув брови над переносицей.

Деревянная сова продолжала отбивать часы в такт секундам, а восковые свечи все стремительнее оплавлялись, оставляя лишь серовато-меловую дымку, аромат душистого ладана и угольный обнаженный фитиль. В комнате витал морозный ветерок поздней осени, залезая под слои испачканной одежды и отрезвляя сонные головы. Фрукты на столе притягивали взгляд своими сочными спелыми бочками, даже сытость округлившегося живота не позволяла не думать о них. Но в одну секунду все резко изменилось. Бран всем своим существом ощутил вязкое чувство страха, плавно растекающееся по телу словно мед с веретена – от макушки и дальше по спине. Вмиг он увидел остекленевшие глаза Нисы, услышал хриплый выкрик Арин и ощутил отвратительно-навязчивый звон в ушах. Словно зазвучала чарующая музыка приближающейся неизбежной трагедии. В мгновение его тело стало таким легким и ватным, что приятно онемевшие ноги уже не могли удержать его на месте. Юноша как бы со стороны наблюдал за происходящим безумием. Из окутанной мраком комнаты вышло нечто ужасное – существо, которое сложно было описать словами. Его острые когти и взгляд сощурившихся лиловых глазниц с выпуклыми, словно паутина, алыми венами бешено метался по комнате от одного ребенка к другому. Заостренный подбородок был усыпан жирными волосатыми бородавками, словно лесная прогалина дикими ягодами, а с плешивой головы торчащими перьями, облепив огромный клыкастый рот и иссохшие костлявые щеки, свисали темно-зеленые пряди волос. Словно остервенелое животное, существо хваталось за окружающие предметы, метая их в незваных гостей, вгрызаясь в деревянные шкафчики и разрывая их, будто тонкий лист бумаги.

– Сладкие, вкусные, упитанные малыши, – рычало оно, обнажая ряд соломенного цвета клыков. – Мясо, много сочного мяса, – продолжал кричать монстр, пытаясь ухватиться за ворот тонкого платьица Арин.

Ниса тряхнула Брана что есть силы и звонко ударила его по окаменевшему лицу.

– Ну чего ты стоишь, идиот? Бежим! – девочка взяла его за локоть и силой потащила к выходу. – Приди в себя, иначе нас всех сейчас убьют!

Бран пытался взять себя в руки, сопротивляясь ватности своего обмякшего тела. Арин продолжала истошно кричать. Фиц, вскочивший из-за стола, первым выбежал во двор, отталкивая друзей и всеми имеющимися силами пытаясь спасти свою жалкую трусливую шкуру.

Уродливое существо на удивление ловко подтащило рыжеволосую девочку к себе и разъяренно ударило ее о скрипучий деревянный пол. Кровавая пена с бурлением вышла изо рта Арин, отчего истошный крик замер в ее сдавленном горле.

Девин схватил отвалившуюся от стула ножку и начал, словно вмиг осмелевший воин, размахивать ею у самой морды монстра, но чудовище лишь ядовито усмехнулось.

– Мясо не должно сопротивляться, – свободной конечностью оно выхвалило оружие у парня, и березовая деревяшка с хрустом лопнула в его длинных острых пальцах. – Не нужно противиться воле Мары —повелительницы сумрака, дочери ночи, – держа Арин за маленькую пяточку, существо начало погружать ее в свою огромную зубастую пасть.

– Боже, сделайте же что-нибудь! – обратился Девин к стоящим рядом Нисе и Брану.

Белокурая девочка безмолвно наблюдала за происходящим кошмаром, противиться дикому монстру было не в ее силах. Осколок стекла, который Ниса сумела найти в одной из подвальных коробок, хозяйка дома отняла и спрятала в свой потайной шкафчик. В огромных детских глазах застыли жгучие хрусталики еще не скатившихся слез.

Что-то в груди Брана с жаром и трепетом зашевелилось. Будто сила, скрытая глубоко внутри за стенками аорты, выплеснулась и налила все дрожащее от страха тело, придав ему неистовую мощь. Он машинально достал из кармана маленький сосуд с неизвестным содержимым и, вырвавшись из рук Нисы, двинулся прямо на монстра.

Существо зычно вскрикнуло, когда по его уродливой физиономии тонкой шипящей струйкой пролилась синяя вязкая жидкость. Лиловые глазницы буквально прожгло насквозь, а волдыри на морде взбухли, как крупные бутоны пионов, и вырвались наружу пенистой горчичной влагой.

– Мои глаза! – рычало существо, опускаясь в бешеном припадке на колени.

Обмякшая Арин выскользнула из его безобразных лап. Девин, не растерявшись, вцепился крепкими руками в тело рыжеволосой девочки и, посадив ее себе на спину, рывком ринулся к выходу.

Бран смотрел на дикое, исходящее истошным воплем существо как завороженный. В его голове путался десяток разных мыслей, но одна из них была самой яркой: благодаря своим знаниям, он способен на все. Настойки из трав и цветов могут излечивать самые ужасные раны и ровно также могут приносить колоссальный вред живым существам и даже убивать. В его хрупком теле продолжала пульсировать жажда. И это было равносильно эйфории или экстазу. Он был подобен всего лишь пустому стеклянному сосуду, но умения, наполняющие его, делали обыкновенную бутыль совершенно бесценной.

Юноша хотел поближе изучить монстра, трепыхавшегося на полу, подобно бабочке с оторванным крылом. «Ближе, ближе. Осмотри его, Бран. Сделай из его разрывающейся плоти эссенцию», – шептал его разум, и мальчик безропотно повиновался ему.

– Бран, пожалуйста, очнись! – жалобный крик Нисы обжог его слух и заставил прийти в себя. – Бежим! Ну же!

Он в последний раз окинул существо взглядом, полным обострившейся заинтересованности, потребности в анализе и исследовании, но, повинуясь требовательному голосу подруги, выбежал из полуразрушенной хижины на свежий морозный воздух прямо в густой, темный, непроглядный лес.

Глава 4

Около часа дети без оглядки бежали по нехоженым лесным тропам, увязая в стоячих, местами топких дождевых лужах и отбиваясь руками от острых еловых ветвей и назойливой, застилающей и без того помутненные взоры, мороси. Порывистый ветер поздней осени бил наотмашь, словно норовил исхлестать и изрезать своими ледяными плетьми их незащищенные лица и тела. Сердца учащенно бились в такт звучным трелям длиннохвостых неясытей и гулкому уханью хищных ушастых сов. Лес, будто живое, дышащее пушистыми кронами существо, смыкался в беспросветный лабиринт, сбивая с пути до смерти напуганных путников. Словно окончательно недовольный своей картиной художник, чаща смешивала на холсте черные краски, спутывала между собой узкие тропы, превращая их в одну жирную серую кляксу.

Наконец сменив стремительный бег на шаг, подростки остановились у одного из пушистых, едва различимых в ночи, слегка подсвеченных дымным отсветом серебристой Луны кедров. Переведя сбитое продолжительным бегом дыхание, все почувствовали, что опасность, еще недавно щекотавшая нервы и терзавшая души, все же покинула их. Осталась где-то далеко, за тяжелой стеной, возведенной между ними и чудовищем самой природой.

Бран внезапно осознал, что такая приятная на ощупь рука Нисы все это время сжимала его руку у запястья. Блаженное тепло разливалось по его уставшему телу, поспешно уносимое порывом холодного, пробирающего до костей и обжигающего пунцовые щеки ветра. Сил не осталось даже на то, чтобы украдкой произнести хоть словечко, да в этом и не было никакой нужды.

Утомленные подростки напряженно молчали, прокручивая в сознании ужасающие картины случившегося. Но никто не смел как-либо упомянуть об этом, словно страшась, что сказанное вслух вновь станет реальным, живым, приводящим разум в праведный ужас и леденящее исступление.

Арин, находившаяся все это время без сознания, обмякла на спине Девина, подобно тряпичной театральной кукле со срезанными нитями и металлическими прутьями, грузом брошенной в запылившийся старый сундук кукловодом до следующего драматического представления. Рыжие волны волос закрывали от чужих глаз измученное, еще недавно полное жизни, до смешного наивное детское лицо. Даже в умопомрачении она стонала и всхлипывала так протяжно и глухо, что несущего ее на собственной спине Девина пробирала холодная дрожь. По прошествии пары мучительно тянувшихся, словно долгие дни, минут Арин протяжно вздохнула, открывая мрачной чащобе свои темно-карие глаза.

– Где мы? – тихонько спросила она побелевшими, слегка пересохшими от порывистого ветра губами, на которых застыли крохотные багровые капли еще не запекшейся крови. – Мне приснился чудовищный сон, – едва дыша протянула она, – и у меня ужасно болит нога.

Девин немного поморщился, вспоминая, как существо ударило Арин о прочный древесный пол, и совсем не удивлялся тому, что девочка отчасти потеряла память, а ее хрупкое тело ноет от невыносимой боли. Он не знал, что следовало сказать: напомнить Арин о случившемся или умолчать о реальности события, скрыв от девочки ужасающую правду. Варианты, как ему казалось, были равно плохими, и парень пытался выдавить из себя что-либо вразумительное, но все было тщетно.

– Это был не сон, дура. Из-за тебя нас чуть не сожрала страшная уродливая тварь! – в исступлении выкрикнул Фиц, исподлобья взглянув на Арин.

Он боялся, безумно боялся за свою хрупкую, как китайская фарфоровая ваза, жизнь и от этого чувства холодный страх, накопившийся в теле, превращался в неконтролируемый гнев.

Девин неспешно спустил Арин со своей широкой и крепкой, скрытой рванным тряпьем, спины. Девочка не могла устойчиво стоять на земле – голова у нее сильно кружилась, а нога мучительно болела. Парень помог ей опереться на одно из высоких деревьев, и Арин протяжно взвизгнула от вновь проявившейся в конечности боли. Она опустилась, обняв колени руками, и заплакала навзрыд так громко и утробно, что плач лихо несся по лесу звучным эхом. Девин, на удивление, не обращал ни малейшего внимания на ее истошный вопль. Скрипя от гнева скулами и сжимая крупные кулаки, он подошел к трясущемуся от несдерживаемой тревоги Фицу и неожиданно для всех с силой ударил его в скулу. Фиц громко застонал, упав всем телом на сырую промерзлую землю. Он бился в истерике, прижимая руки к ушибленному месту, плакал и звал остолбеневших детей на помощь. От боли он впивался пальцами в лесную почву так, что под его коротко подстриженными ногтями собрался толстый слой влажной черной грязи. Но Девину было этого мало. Он сел на Фица сверху, сжав его торс между собственными жилистыми ногами, и продолжал раз за разом наносить тяжелые удары по заплаканному, опухшему лицу приятеля, оставляющие за собой киноварные, словно весенние примулы, размытые пятна.

– Где ты был, черт тебя дери, когда Арин чуть не сожрала эта чудовищная тварь?! – кричал он, в очередной раз занося над стонущим Фицем кулак, отчего тот рыдал и распалялся стонами пуще прежнего. – Крыса ты поганая, как ты мог нас бросить?!

Кровь разлеталась во все стороны, обагряя смуглое лицо Девина своими яркими, как густое малиновое варенье, брызгами. Безумие и неудержимая свирепость читались на его озлобленном, искривленном от гнева лице, будто он собирался забить Фица до смерти и не видел в этом ничего дурного.

Ниса отпустила руку Брана и рывком ринулась к дерущимся мальчишкам, судорожно трепыхавшимся на мокрой земле, подобно цепным псам, остервенело бьющимся за кусок жирного мяса или свиной кости.

– Прекрати, идиот! Ты же его сейчас убьешь! – Ниса со всей силы отталкивала рассвирепевшего Девина от размякшего, бледнеющего на глазах Фица. – Перестань, прошу!

Арин прижала руку к дрожащим от ужаса губам, а ее взгляд непонимающе метался от одного юноши к другому. Удар головой и боль, терзающая ее ногу, явно сыграли с ней плохую шутку – разум был еще порядком помутнен. Она была подобна беззащитному ребенку, увидевшему бурную и абсолютно бестолковую ссору родителей и неспособному вмешаться в происходящее и каким-либо образом прекратить это чудовищное действо.

Девин продолжал наносить сокрушительные удары. Чернеющий над их головами ночной мрак и враждебная недоброжелательность леса негативно сказывались даже на его, казалось бы, здравом рассудке. Дрожащими руками Ниса не могла оттащить Девина от залитого собственной стылой кровью Фица. Потеряв всякую надежду закончить эту бесполезную и беспощадную схватку, она просто-напросто разрыдалась. Истошно крича и проливая потоки горьких слез, девочка дала выход всем сокрытым в глубине чувствам.

Глядя на обезумевших друзей и Нису, что разрывалась от истерических рыданий, Бран решил показать всю свою безудержную смелость, до сих пор разливавшуюся по телу, словно бодрящая своей леденящей влагой родниковая вода. Приняв беспристрастное выражение лица, он медленно подошел к Девину и, опустившись возле него на корточки, сказал:

– У меня еще осталась та опасная жидкость, Девин. Не думаю, что ты хочешь испробовать ее эффект на себе.

Кулак крепкого парня замер в воздухе, как завороженный, а с глаз сошла безумная пелена, застилавшая благоразумие. Девин явно не на шутку испугался и, сам себе не отдавая в этом отчета, спешно вскочил на ноги и преклонил перед растерянными детьми голову.

– Простите меня. Я не… я не… – пытался выговорить он, но всем и без слов все было понятно.

Замерший в груди страх и пожирающие его изнутри переживания за собственную жизнь и жизни друзей именно таким безобразным образом нашли выход из страстной, чувственной души Девина.

Фиц сплевывал накопившуюся во рту кровь на землю. Он толком не мог пошевелиться. Бледное лицо покрыли ссадины и уродливые пурпурные разводы. Девин был гораздо сильнее, чем можно было представить, и Фиц, вовсе того не желая, испытал эту недюжинную силу на собственной шкуре.

– Прости меня, Фиц, я не хотел, – жалобно застонал Девин, ошарашенный собственноручно содеянным ужасом. – Я сильно испугался за Арин, поэтому был так зол на тебя, что… Знаю, это меня нисколько не оправдывает, но, поверь, мне очень-очень жаль.

– Да заткнись ты уже, крепыш! – сказал Фиц, в который раз выплевывая бурлящую и пузырящуюся, как мыльная пена, кровь на глинистую лесную землю. – Думаешь, ты смог сделать мне больно? Куда уж там! Я дал тебе фору только потому, что считаю, что заслужил небольшую трепку, – он аккуратно встал, опершись рукой на плечо, подставленное трепетавшей от страха Нисой, и зашаркал в сторону Девина. Фиц внимательно посмотрел в его карие глаза и медленно, растягивая каждое слово, сказал: – В следующий раз такой форы не будет. Так что смотри в оба, – с этими словами он лениво поковылял в сторону кривого, усеянного яркими бордовыми листьями, лохматого пузыреплодника и расположился под его махровой кроной, скрывающей залитый приятным звездным светом небосвод.

Ниса легонько выдохнула – кажется, беда, тревожащая ее чуткое сердце, была позади. Душа ее трепетала от переполняющих чувств благодарности и признательности, она была в полном восторге от Брана и его храбрости. Ниса подошла к мальчику вплотную, так, чтобы он с легкостью мог рассмотреть ряд очаровательно порхающих над томными изумрудными глазами ресничек и яркие, изогнутые в нежной улыбке губы.

– Спасибо тебе большое. Даже не знаю, что нашло на этих одичавших мальчишек, – сказала она, на ходу подбирая подходящие к ситуации слова. – Фиц никак не научится держать свой чертов язык за зубами, будто так и норовит получить затрещину, – девочка с некой долей жалости посмотрела на съежившегося от боли Фица, глубоко внутри осознавая причину проявления его скверного характера. – Любопытно, неужели ты и вправду стал бы выливать на Девина содержимое той… ядовитой склянки?

Бран потупил взгляд. Похвала Нисы слегка смутила его, вогнав впалые щеки в пунцовую краску и заставив усталое тело страстно пылать.

– Я все вылил на монстра, так что, даже если я и пожелал бы испортить физиономию Девину, к счастью, не смог бы, – он вынул из кармана хлопковых штанов пустую стеклянную баночку. Крохотные синие капельки застыли на ее дне, подобно очаровывающим взгляд ягодам голубики или налитой слегка кисловатым соком душистой жимолости.

– Так ты выдумал все это, чтобы отпугнуть его? Получается, соврал? – спросила Ниса, аккуратным жестом руки убрав с лица волнистую прядку, выбившуюся из светлой пушистой гривы волос. Затем спешно стерла с удивительно хорошенького и не по возрасту женственного лица неприятно щиплющие кожу соленые слезы.

Бран, порядком смущенный ее словами, виновато отвел взгляд. Ему не впервой приходилось врать и искажать факты. Он и сам иногда забывал, сколько раз ему приходилось изворачиваться в безжалостной действительности, потому как его жизнь в Ардстро была, как ему казалось, сущим кошмаром: воровство, голод, болезни, преподнесенные ему холодным подвалом, в котором юноше приходилось коротать свои серые дни, и даже уличные драки. Ведь ничего, кроме выдумок и двойственных приемов, не помогало ему выживать в суровой реальности бытия.

Как-то раз он врал доброжелательной ткачихе, тетушке Хлое, что болен тифом, и слезно умолял дать ему пару рут из ее и без того уже порядком опустевшего кошелька. Врал наивной нянюшке Эби из обнищавшего сиротского дома, уныло стоявшего на самой окраине деревни, словно бельмо на глазу Брата Каллета. Глядя на ее сморщенное, исхудавшее от постоянных денежных недоборов лицо, он скорбно вещал о том, что ему нужно сходить на могилу давно усопших родителей, да так и не вернулся в сиротскую обитель. Врал даже Девину, что тот его знать не знает, а ведь именно он так часто воровал хлеб из хлебопекарни семейства Линчей. Бран всерьез считал себя сущим лгуном и этаким пройдохой, но по какой-то неизвестной ему причине не хотел обнажать свою дурную сторону перед этой, едва ему знакомой, необычайно обаятельной девочкой.