- -
- 100%
- +
"Какова моя Соничка?" сказала старая Пронская Свіяжской, идя вмѣстѣ съ нею по лѣстницѣ. – "Настоящая колдунья! Какъ все хорошо она уладила!" – A посмотри, какъ милъ будетъ дѣтскій маскерадъ и разныя кадрили въ большой залѣ! – отвѣчала Свіяжская. – "Послушай, Прасковья Васильевна: давай мы сами, съ тобою вдвоемъ, сдѣлаемъ сюрпризъ этой колдуньѣ!" – сказала Пронская, довольная и въ душѣ своей счастливая, бывъ при томъ увлечена веселымъ своимъ характеромъ. "Только ты не согласишься! Ты слишкомъ умна, слишкомъ разсудительна, то есть, просто, глупа, моя мать!" – Да, что такое? – отвѣчала Свіяжская, помирая со смѣха. – "Нѣтъ, ты слишкомъ глупа: все y тебя ходи по ниточкѣ; все y тебя размѣряно циркулемъ! A по моему, ежели веселиться, такъ веселиться; ты-же все умничаешь, вездѣ y тебя приличія, то есть, просто – ты набитая дура!" – Да скажи, пожалуста: за что ты мнѣ говоришь такія нѣжности, и чего ты отъ меня требуешь? – спросила Свіяжская, продолжая хохотать отъ всего сердца. Въ это время подошла къ нимъ Софья, и, цѣлуя руки y свекрови своей, спрашивала, о чемъ онѣ смѣются. "Поди, поди, матушка! не твое дѣло. Хоть ты и колдунья, a не отгадаешь, за что я сей часъ разбранила вотъ эту дуру, твою тетушку." Софья отъ души стала смѣяться съ ними. Въ это время ее позвали, и она занялась гостями, изъ которыхъ нѣкоторые собирались ѣхать домой. – Да, чего-же тебѣ, умницѣ, отъ меня дуры хочется? – продолжала Свіяжская. "Да, ты не согласишься!" – Ну! право, соглашусь; скажи только. – "Даешь-ли ты честное слово?" – Даю. – «Ежели такъ, то пойдемъ поскорѣе, въ мою комнату.» – Пронская схватила Свіяжскую за руку, и скорыми шагами пошли онъ изъ гостиной. «Эй, Василиса! Василиса!» кричала Пронская, войдя въ свою комнату. «Гдѣ эта старая дура? вѣкъ ея нѣтъ, когда надобно! – Чего, матушка, заглазѣлась? гдѣ ты была?» – Въ залѣ, сударыня; смотрѣла, какъ тамъ хорошо все освѣщено. – «Еще успѣешь наглядѣться. Вѣдь y тебя ключъ отъ кладовой?» – У меня-съ. – «А ключъ отъ сундука, гдѣ лежатъ старинныя театральныя платья?» – Также y меня. – «Ну, сей часъ, возьми фонарь, ступай туда, вынь, какой тебѣ первый попадется, мужской сюртукъ, парикъ, трехъугольную шляпу и старинный робронъ, съ фижмами, и принеси все это сюда. Да, смотри, ходи скорѣе, a то, вѣдь y тебя вотъ какіе крошечные шаги, по вершочку!» – прибавила Пронская, передражнивая, какъ она ходитъ, Свіяжская, и сама Василиса, хохотали, смотря на нее. "И она-же, старая дура, смѣется! Развѣ я неправду говорю? Ну, ступай-же, ступай, и мигомъ назадъ! – Вотъ видишь, г-жа умница – дурою я тебя не стану уже называть, потому что ты очень мила – вотъ, что я вздумала – продолжала Пронская, обращаясь къ Свіяжской. – Я надѣну старинный мужской сюртукъ, a ты одѣнься старинною дамою; мы явимся, въ залу, и протанцуемъ менуэтъ. Какъ удивится Софья!.. Особенно-же, отъ тебя она никакъ не ожидаетъ такихъ проказъ! – Прекрасно, прекрасно! – отвѣчала Свіяжская, продолжая хохотать – авось я вспомню нѣсколько старинныхъ па менуэтныхъ! Да, послушай, голубушка, кто-жъ намъ сыграетъ? Вѣдь безъ музыки не льзя. Надобно еще кого нибудь пригласить въ нашъ заговоръ. – "Въ самомъ дѣлѣ! Да, чего-же лучше? Николушку! Ему жена дѣлала сюрпризы, онъ также долженъ сдѣлать сюрпризъ для нея. Эй, Маша! позови сюда Николушку! Постой, позови сюда еще кого нибудь. Да ходите попроворнѣе – съ мѣста ни одна не можетъ сдвинуться! Бѣги сей часъ въ кладовую: скажи Василисѣ, чтобы принесла еще старинный кафтанъ, парикъ и трехъугольную шляпу. Покойный батюшка жилъ открыто: y него быль свой театръ, и всѣхъ этѣхъ глупостей осталось множество." – Пронскій пришелъ, хохоталъ отъ всего сердца, и съ радостію согласился участвовать въ новомъ сюрпризѣ. Между тѣмъ изъ кладовой принесено было все, что надобно. Пронская спѣшила одѣваться, и отъ нетерпѣнія ворчала на Василису за ея мѣшкотность. «Ахъ! какъ ты мнѣ надоѣла своею неповоротливостію! Да отвяжись ты отъ меня – выдь, пожалуста, замужъ – я тебѣ дамъ хорошее приданое. Николушка! поищи Василисѣ жениха.» – Да кто, сударыня, возьметъ меня? Развѣ отъ лихорадки, или, чтобы, вмѣсто чучелы, поставить на огородъ – отвѣчала Василиса, со смѣхомъ. «Ну, вѣдь я тебѣ дамъ приданое. Какъ-же осмѣлится мужъ твой поставить тебя вмѣсто чучелы?» – продолжала Пронская, смѣясь. – Всѣ хохотали, при мысли отдать старую, 60-ти-лѣтнюю Василису за-мужъ.
Туалетъ скоро былъ готовъ, Пронскій надѣлъ, сверхъ фрака, широкій французскій кафтанъ; мачиха его, также сверхъ своего платья, надѣла какой-то старый бархатный сюртукъ. "Парики довольно гадки" – сказала она; – "но, такъ и быть! Сюрпризъ продолжится недолго; вся наша цѣль только заставить смѣяться!" За Свіяжскою было больше всѣхъ хлопотъ. По небольшому ея росту и худобѣ, робронъ быль слишкомъ длиненъ и широкъ; но, кое-какъ, все ушили на скорую руку. "Постойте, постойте!" – сказалъ Пронскій. – Менуэтъ, авось, я какъ нибудь спиликаю; но, самое главное – y меня нѣтъ скрыпки!" – Вотъ бѣда, въ самомъ дѣлѣ! Слона то мы и не примѣтили – сказала, со смѣхомъ, Свіяжская. – «Василиса! сей часъ бѣги, достань намъ скорѣе скрыпку!» – кричала Пронская, толкая ее въ дверь. «Того и гляжу, что Софья, осмотрѣвъ, какъ одѣты дѣти, хватится насъ и придетъ сюда. Вотъ тебѣ и всѣ хлопоты наши даромъ пропадутъ!» – Всего-бы легче было Василисъ взять скрыпку y музыкантовъ, которые привезены были для маскерада отъ одного сосѣда, но ей это и въ голову не пришло. Она отправилась прямо къ Васинькѣ Свѣтланину, который, во время сюрприза, игралъ концертъ. «Пожалуйте бабушкѣ вашу скрыпку.» – Какую скрыпку? на что ей? – отвѣчалъ Васинька, съ удивленіемъ. Онъ былъ уже одѣтъ по Тирольски, и готовился идти въ залу, танцовать, вмѣстѣ съ сестрою. «Да, пожалуйте, сударь, поскорѣе!» повторила Василиса. «И дядинька Николай Дмитріевичъ приказаль.» Съ нѣкоторымъ неудовольствіемъ, Васинька понесъ самъ, въ комнату къ бабушкѣ, свою скрыпку; но отворивъ дверь и увидѣвъ старушекъ такимъ образомъ одѣтыхъ, захохоталъ во все горло и побѣжалъ въ залу объявить. Насилу успѣлъ Пронскій взять изъ рукъ его скрыпку. «Ахъ! что я видѣлъ!» кричалъ Васинька матери своей. Всѣ, въ особенности-же дѣти, обступили его, но онъ отъ смѣха ничего не могъ выговорить.
Въ слѣдъ за нимъ и уморительная кадриль вступила въ залу. Пронскій, во Французскомъ кафтанѣ, въ парикѣ, со скрыпкою, шелъ впереди почтенныхъ старушекъ. Онъ хотѣли было становиться танцовать менуэтъ; но всѣ, и онѣ сами, до такой степени расхохотались, что не до танцевъ было. "Ахъ! Боже мой! Да это Дарья Петровна?… Но кто-жъ другая? Неужели Прасковья Васильевна?" говорили всѣ, окруживъ гостей и смѣясь отъ души. "Это вы, милая, добрая маменька?" говорила Софья, цѣлуя ее и утирая свои слезы, катившіяся отъ смѣха и внутренняго удовольствія. "И вы, тетушка, и вы рѣшились? Ну, ужъ это подлинно чудеснѣйшій сюрпризъ." – Эта интригантка хоть кого съ ногъ собьетъ – отвѣчала, со смѣхомъ, Свіяжская. "А каковъ мой-то? Посмотрите, посмотрите!" продолжала Софья, бросившись цѣловать своего мужа. – Ага! что взяла, госпожа колдунья? – сказала Пронская, снимая съ себя сюртукъ и парикъ, и надѣвая чепчикъ, который подала ей Василиса. – Я вѣдь тебѣ сказала, что не отгадаешь! Прасковьѣ Васильевнѣ не льзя было не согласиться на мои проказы. Я такъ краснорѣчиво убѣждала ее, называя глупою и набитою дурою – прибавила она, цѣлуя Свіяжскую. Всѣ долго хохотали; потомъ начались дѣтскіе, характерные танцы: по Русски, по Венгерски, по Тирольски, матлотъ, и проч. Среди этихъ танцевъ, вошли въ залу двѣ сгорбившіяся старушки, съ костылями. Софья и Свѣтланина успѣли, не бывъ никѣмъ замѣчены, переодѣться… "Кто это? Кто это?" кричали дѣти, окруживши ихъ. Старушки обратили общее вниманіе; всѣ ихъ обступили. "А! да, это маменька! Это тетинька!" кричали дѣти, съ громкимъ смѣхомъ. Опять возобновился общій хохотъ. Примѣръ, поданный двумя почтенными старушками первыми въ семействѣ, распространилъ общее веселье и охоту подражать имъ. Свѣтланинъ – человѣкъ уже пожилой и весьма серьезный – вдругъ явился въ старинномъ гусарскомъ мундиръ, въ сапогахъ со шпорами, съ саблею, ташкою и въ киверѣ. Онъ невзначай подошелъ къ женѣ своей, и гремя шпорами, ударивъ саблю объ полъ, вскричалъ ей по Венгерски: Кудри на главу, басама лельки! Можно вообразить себѣ ея удивленіе и послѣдовавшій потомъ общій смѣхъ! Даже и самъ Князь Рамирскій, по предварительному соглашенію съ женою своею, вошелъ вмѣстѣ съ нею. Онъ, одѣтый въ ямской кафтанъ, въ рукавицахъ и въ шапкѣ, a она въ бархатномъ сарафанѣ, привезенномъ Софьею изъ Москвы, въ подарокъ кормилицѣ, бывшей y ея Наташи. послѣ смѣха, который былъ обыкновеннымъ слѣдствіемъ всякаго такого появленія, Свіяжская и Софья убѣждали Елисавету вспомнить старину – проплясать по Русски. Она, въ молодости своей, славилась необыкновеннымъ искуствомъ, и часто на балахъ, по общей просьбѣ, самъ отецъ заставлялъ ее. Елисавета была такъ счастлива, такъ довольна, что не поколебалась ни на минуту исполнить общее желаніе. Оркестръ заигралъ: Я по цвѣтикамъ ходила, и она, съ большою пріятностію, проплясала, самую граціозную въ мірѣ, Русскую пляску. Дѣти, поощренные примѣромъ старшихъ, просили, чтобы и имъ позволено было также переодѣваться. Тогда началось истинное, чистосердечное веселье: они блаженствовали, безпрестанно переодѣвались, и думали, что никто ихъ не узнаетъ. Однакожъ всѣ боялись наконецъ, чтобы Софья не слишкомъ утомилась. Въ 11-ть часовъ шумъ и маскерадъ кончились, но долго, долго, вспоминали всѣ объ этомъ вечерѣ.
Общее удовольствіе и согласіе, сначала, не много-было нарушилось Свѣтланиною. Она всѣмъ надоѣла и задержала другихъ, своею излишнею и даже несносною разборчивостію и мѣлочнымъ вниманіемъ въ туалетѣ маленькихъ своихъ дочерей, одѣвая ихъ въ маскерадныя характерныя платья. То ей казалось не приколотъ бантикъ, то не такъ завязана была ленточка; иное надобно было распороть, другое подшить. Нѣсколько разъ заставляла она дочерей своихъ перемѣнять башмаки, перчатки, ленты, пояса. Вдругъ думала, что такой-то цвѣтъ лучше къ лицу, потомъ что другой; y всѣхъ спрашивала она безпрестанно совѣта, и такъ наскучила, что Елисавета вышла изъ терпѣнія, и начала прямо говорить, что очень смѣшно, въ домѣ y родныхъ, въ деревнѣ, простирать до такой степени вниманіе на подобный вздоръ, и что она чрезъ это дѣлаетъ вредъ самымъ дѣтямъ, пріучаетъ ихъ къ тщеславію и внушаетъ въ нихъ привязанность къ нарядамъ. Свѣтланиной не понравилась нравоучительная выходка Елисаветы, и y нихъ открылась было весьма непріятная сцена между собою. Но Софья, кое-какъ, все уладила, и не дала слишкомъ усилиться перепалкѣ, хотя, внутренно, и соглашалась въ справедливости замѣчанія Елисаветы. Ей пришла на память любимая сентенція ея мужа, которую онъ часто повторялъ: И умные люди бываютъ не безъ глупости!
Время проходило такимъ образомъ нечувствительно. Не только мужъ, свекровь и мать заботились о томъ, чтобы угодить Софьѣ и успокоить ее, но и всѣ живущіе въ домѣ и пріѣзжавшіе къ ней, даже мадамы, гувернантки дѣтей, вообще старались доставить ей удовольствіе, и предупреждали всѣ ея желанія. Съ душевною благодарностію видѣла она такое общее вниманіе, но не допускала себя успокоиться на лаврахъ, безпрерывно наблюдала за собою, не позволяла себѣ никакихъ фантазій, и, къ общему удивленію, не имѣла никакого страннаго вкуса и привязанности къ какой нибудь вредной пищѣ. Сначала, нѣсколько дней, ей хотѣлось ѣсть все соленое и кислое; однакожъ и отъ этого постепенно отучила она себя. Впрочемъ, привязанность къ соленому и кислому, по замѣчанію опытныхъ женщинъ, предвѣщала, что она родитъ сына, и мужу ея было нѣсколько досадно, что вкусъ ея перемѣнился. Софья отнюдь не нѣжилась, дѣлала много движенія, и вообще вела ceбя, какъ должно умной и разсудительной женщинѣ, пекущейся не только о собственномъ своемъ здоровьи, но и о будущемъ своемъ ребенкѣ, на котораго образъ жизни матери, во время ея беременности, имѣетъ сильное вліянія и отзывается весь вѣкъ.
Часто въ продолженіе этого времени, Софья, бывъ въ полной мѣрѣ и во всѣхъ отношеніяхъ благополучна, видя любовь и привязанность къ себѣ мужа, родныхъ и всѣхъ окружавшихъ ее, бесѣдуя наединѣ съ Свіяжскою, говорила, что она право сама не понимаетъ, за что ее всѣ такъ любятъ, и что это должно приписать ни чему другому, какъ только необыкновенному ея счастію. "Другъ мой! по благости Провидѣнія, вообще всѣ люди, отъ Царя до пастуха, имѣютъ одинаковое право на счастіе; но оно даромъ не дается и безъ заслугъ не пріобрѣтается. Ты трудилась всю свою жизнь, и ежели тебѣ труды эти не казались тягостными, то ты на самой себѣ доказываешь всю истину божественныхъ словъ Спасителя нашего: Иго мое благо и бремя мое легко есть; ты доказываешь также на опытѣ, какъ сладко, какъ легко Творцу повиноваться! Ты, другъ мой, старалась весь вѣкъ ему повиноваться, и за то пользуешься счастіемъ, на которое пріобрѣла все право. Только помни еще Его же, Спасителя нашего, слова: Бдите и молитеся, да не внидете въ напасть, то есть: стремись постоянно къ одной цѣли, и неутомимо трудитесь!" Такъ говорила добрая Свіяжская. Со слезами, Софья поцѣловала руку ея, повторяя: Точно, точно! Иго мое благо и бремя мое легко есть!" Она внутренно поклялась весь вѣкъ Ему повиноваться, и возвратилась въ дружеское общество своего семейства еще веселѣе, еще милѣе.
Глава VII
"Autour de toi lève les yeux,"Heèreuse mère, et connait ton empire,"Et tu diras dans un tendre dêlire:"Non, celles, qni n'oul pas goutê"L'ivresse et les douceurs de la maternitê,"Ne concevront jamais, ce qu'on voüdra dire.Dumoustue."…Обрати взоры на окружающее тебя,"счастливая мать, узнай свое владычество, и"ты, съ душевнымъ умиленіемъ: "Нѣтъ! кто"сама не испытала упоенія и сладости быть"матерію, никогда не пойметъ, что будутъ ей«говорить объ этомъ».Дюмутье.Но по мѣръ приближенія срока къ родамъ, Пронскій сталъ сильно безпокоиться. «Не лучше-ли, другъ мой, ѣхать намъ съ тобою родить въ Москву?» говорилъ онъ Софьѣ. «Тамъ, въ случаѣ, сохрани Богъ, какого нибудь несчастія – скорѣе найдти можно пособіе. Я говорю: намъ, именно потому, что, можетъ быть, мнѣ еще тяжеле будетъ, чѣмъ тебѣ въ это время. У меня волосы становятся дыбомъ! Безъ ужаса не могу вообразить себѣ, что со мною будетъ!» – Милый другъ мой! – отвѣчала Софья. – Ты самъ знаешь, что для спокойствія твоего, я готова ѣхать, не только въ Москву, но хотя на край свѣта. Позволь мнѣ однакожъ сказать мое мнѣніе. Я чувствую себя, благодаря Бога, очень хорошо, и никакихъ необыкновенныхъ и непріятныхъ признаковъ несчастныхъ родовъ не предвижу. Сынишка твой молодецъ, хоть куда. Мы съ тобою, по милости Божіей, Христіане, a Богъ вездѣ! Въ здѣшнемъ уѣздѣ отличная, ученая бабушка; я слышала не только отъ Ѳедосьи Алексѣевны Бразильской, которая уже нѣсколько разъ съ нею рожала, но и отъ многихъ, что она мастерица своего дѣла, и въ нѣсколькихъ несчастныхъ родахъ показала необыкновенное искуство. Притомъ-же она веселаго и добраго характера: ты это самъ знаешь; она уже нѣсколько разъ была y насъ. Впрочемъ – сохрани Богъ какого нибудь несчастія – Губернскій городъ отъ насъ близко; тамъ извѣстный Аккушеръ. A самое главное – ты самъ согласишься что душевное спокойствіе нужнѣе всего въ моемъ положеніи. Мнѣ здѣсь такъ хорошо, такъ весело, и, признаюсь, мнѣ тяжело было-бы разстаться съ почтенными нашими старушками. Я безпрестанно буду мучиться, думая объ нихъ, что онѣ обо мнѣ безпокоятся. Еще также весьма важный предметъ: зима приходитъ къ концу; дороги вездѣ испортились; ѣзда въ Москву можетъ сдѣлать мнѣ болѣе вреда, нежели пользы. Одинъ несчастный толчокъ можетъ имѣть послѣдствія на весь вѣкъ. Самъ все это сообрази и обдумай. Впрочемъ, еще тебѣ повторяю: ежели ты хочешь, я сей часъ готова ѣхать.
"Ты говоришь правду," отвѣчалъ Пронскій, подумавъ нѣсколько минутъ. "Мнѣ и самому жаль добрыхъ нашихъ старушекъ. Маменька изстрадается безъ тебя, a ей самой ѣхать съ вами, по теперешней дурной дорогѣ, вредно; она можетъ совсѣмъ разстроиться. Притомъ-же, въ самомъ дѣлѣ, теперь вездѣ большіе ухабы, въ особенности-же около Москвы всегда дурна дорога". И такъ, благословясь и поручивъ себя въ милость Божію, останемся здѣсь, прибавилъ Пронскій. – Я очень радъ, что ты имѣешь довѣренность къ здѣшней бабушкѣ. Я приговорю ее и заплачу все, что она захочетъ, только никуда не отпущу отъ себя. A Аккушера приглашу я для собственнаго моего успокоенія. Авось, дастъ Богъ, не будетъ въ немъ нужды; но должно заблаговременно принять всѣ мѣры предосторожности.
Зима прошла. Наступилъ Май мѣсяцъ, въ половинѣ котораго, по разсчету Софьи, должно было ей родить. Бабушка, уже за нѣсколько недѣль передъ тѣмъ, совсѣмъ къ ней переселилась. Аккушеръ даже былъ приглашенъ. Всѣ въ Петровскомъ, со страхомъ, ожидали критической минуты. Но Софья, благодаря Бога, чувствовала себя хорошо, и сама успокоивала и развеселяла мужа своего. Рамирскіе и Свѣтланины уѣхали послѣ Новаго года домой, но обѣщались быть непремѣнно къ родамъ Софьи.
Въ самый тотъ день, когда начала она чувствовать муки, пріѣхали Свѣтланины. По объявленію бабушки, что наступило рѣшительное время, Софья нисколько не смѣшалась, не потеряла присутствія духа, сама всѣмъ распорядилась, и, желая отдалить мужа, чтобы онъ не былъ свидѣтелемъ предстоящихъ ей страданій, вызвала она тайно Свѣтлнину въ свою комнату, и объявя, что минута развязки приближается, просила, чтобы она уговорила мужа своего увести Пронскаго на фабрику, и тамъ заговорить его, и удержать, какъ можно долѣе. "Добрый, милый братъ," прибавила Софья, "пойметъ, что это значитъ, и, вѣрно, сыграетъ свою ролю искусно, a меня облегчитъ чрезвычайно, тѣмъ, что я не увижу безпокойства моего мужа въ это время." Свѣтланинъ отдалъ всю справедливость нѣжности и благоразумной предосторожности Софьи, и взялся исполнить ея желаніе.
Рѣшительно – никому въ домѣ ничего не было извѣстно. Софья и Свѣтланина, которая была опытна, и имѣла притомъ твердость духа, заперлись въ спальнѣ, вмѣстѣ съ бабушкою. Аннушка призвана была для прислугъ. Впрочемъ, все нужное заблаговременно было приготовлено, по приказанію самой Софьи. Аккушера посадили подлѣ спальни, въ ея кабинетѣ. Муки были сильныя и трудныя, какъ обыкновенно при первыхъ родахъ; но Софья мужественно все переносила, не произнесла ни одной жалобы, и, къ удивленію Свѣтланиной, ни разу не закричала. Часа черезъ два благополучно все окончилось. Здоровенькій, прекрасный мальчикъ, какъ двѣ капли воды похожій на отца, явился въ здѣшній міръ… Радость Софьи, что желаніе мужа ея исполнилось, и что она родила сына, была столь велика, что Софья упала въ обморокъ, но Аккушеръ скоро привелъ ее въ чувство.
Первый крикъ ребенка услышали въ дѣвичей. Василиса вбѣжала въ гостиную, гдѣ всѣ сидѣли, и, ничего не подозрѣвая, преспокойно играли въ карты. "Что это, матушка Дарья Петровна," сказала она своей барыни; – "ужь не поздравить-ли васъ съ чѣмъ нибудь? Какъ будто ребеночекъ кричитъ въ спальнѣ y молодой барыни Софьи Васильевны!" – Вотъ какой вздоръ! Все тебѣ чудится! Она недавно была здѣсь съ Варинькою, и вмѣстѣ съ нею пошли, кажется, къ дѣтямъ въ классную. – Но въ это самое время вбѣжала Свѣтланина въ гостиную. "Поздравляю васъ, маменька, со внучкомъ Дмитріемъ Николаевичемъ!" – Какъ! – вскричала Пронская. И столъ, на которомъ играли, полетѣлъ къ верху ногами, и карты, бывшія y нея въ рукахъ, попали прямо въ носъ старой Холмской. – Можно-ли? Соничка родила? – Въ нѣсколько секундъ была она y постели Софьи и со слезами цѣловала ея руки. Всѣ за нею послѣдовали. "Да, покажите-же мнѣ внучка! Ахъ, Боже мой! Да гдѣ-же Николушка?" – Онъ на фабрикѣ —отвѣчала Свѣтланина – и пресерьёзно слушаетъ разсказы моего мужа. – "Да, пошлите-же къ нему!" И въ одно мгновеніе была уже она сама на дорогъ къ фабрикѣ. Но Аннушка выбѣжала прежде ея и бросилась туда-же. Еще отъ самаго крыльца начала она кричать: "Николай Дмитріевичъ! Николай Дмитріевичъ!" Когда подбѣжала она ближе къ фабрикѣ, то голосъ ея услышалъ Управляющій и поспѣшилъ сообщить Пронскому, что Аннушка бѣжитъ, и что-то такое кричитъ во все горло. Онъ въ торопяхъ толкнулъ Свѣтланина, стоявшаго передъ нимъ, зацѣпилъ сюртукомъ за крючокъ у двери и оторвалъ всю полу, уронилъ свою шляпу, и выбѣжалъ на встрѣчу Аннушкѣ. "Поздравляю, поздравляю!" – кричала она, задыхаясь; и бросившись, со слезами, цѣловать его руки. "Богъ далъ вамъ сынка!" Пронскій, не слушая уже болѣе, при первомъ словѣ; поздравляю, обнялъ, расцѣловалъ ее, потомъ вырвался отъ нея такъ неосторожно, что она упала на землю, и стремглавъ побѣжалъ домой. На половинѣ дороги встрѣтилъ онъ мачиху свою, которая, со слезами, бросилась цѣловать и поздравлять его. Онъ былъ въ какомъ-то изступленіи, самъ себя не помнилъ, говорить ничего не могъ, вырвался изъ ея объятій и побѣжалъ далѣе. Усердная Василиса и нѣсколько слугъ, которые слѣдовали за Пронскою, изъ дома, взяли ее подъ руки и повели назадъ, почти безъ чувствъ.
Въ гостиной, подбѣжавъ уже къ спальнѣ, Пронскій опомнился, и подумалъ, что внезапное его появленіе можетъ быть вредно женъ, при ея слабости; онъ остановился, и первое движеніе его было броситься передъ Образомъ на колѣни и со слезами благодарить Бога. Въ это время вышли къ нему Свіяжская и Свѣтланина, поздравляли его отцомъ семейства, и звали къ женѣ, которая, слава Богу, чувствовала себя довольно хорошо, и уже давно ждетъ его. Потихоньку вошелъ онъ въ спальню.
"Это ты, другъ мой?" сказала слабымъ голосомъ Софья. "Поздравляю тебя!" Пронскій плакалъ, цѣловалъ ея руки, и ни-чего отъ радости говорить не могъ. Какъ я рада, что твое желаніе исполнилось; я родила тебѣ молодца! Говорятъ, онъ на тебя похожъ, какъ двѣ капли воды. Да, подайте его сюда; я еще сама не видала сынишка своего," прибавила Софья, по нѣкоторомъ отдохновеніи. – Потише, и немного говори – напомнила ей Свѣтланина. Въ это время старая Холмская, которая уже успѣла расцѣловать Софью, потомъ, вышедши въ другую комнату, упасть въ обморокъ, опомниться, и присутствовать при томъ, какъ ребенка мыли и пеленали, взяла его отъ бабушки и поднесла къ постель Софьи. "Дайте, дайте мнѣ посмотрѣть на давно ожиданнаго гостя!" сказала Софья, взявъ его къ себѣ, и цѣлуя y матери своей руки. Улыбка радости сіяла на лицѣ Софьи, когда она увидѣла сына своего. – Посмотри, посмотри, мои другъ! твой носъ, твои губы! Глазенокъ его теперь еще не видать; но я вдвое больше буду любить его за то, что онъ такъ уменъ, и родился въ тебя!" Пронскій, стоя на колѣняхъ передъ кроватью жены своей, смотрѣлъ съ какимъ-то неизъяснимымъ чувствомъ душевнаго умиленія на все и на сына своего. Въ это время вошла старая Пронская въ спальню, и громко закричала: "Да, дайте-же мнѣ посмотрѣть на моего внучка!" Свіяжская тотчасъ остановила ее, прося, чтобы она говорила тише. "Благодарствую, голубушка, что остерегла; я вѣкъ свой дѣлаю глупости…" – Милая, милая маменька! – сказала Софья – пожалуйте сюда, посмотрите, какой умный y насъ сынишка: какъ онъ похожъ на отца! – Пронскаи поцѣловала родильницу, перекрестила ее, и взявъ съ рукъ ея ребенка, съ восторгомъ смотрѣла на него, и такъ сильно начала цѣловать, что онъ закричалъ, и она, испугавшись, поспѣшила отдать его бабушкѣ. Между тѣмъ Аккушеру уже давно было непріятно, что родильница много говоритъ, и что y нея такъ много народу въ комнатѣ. "Сдѣлайте одолженіе, Софья Васильевна," сказалъ онъ, "послушайтесь меня: поменьше говорите, и успокоитесь." – Да мнѣ ничего, любезный Петръ Егоровичь – отвѣчала она. – Я, слава Богу, хорошо себя чувствую; мнѣ такъ легко, такъ спокойно! – "Все это прекрасно," продолжалъ Аккушерь – "и обыкновенно такъ бываетъ послѣ счастливыхъ родовъ; только тутъ-то и надобно беречь себя, и быть осторожною. Сдѣлайте одолженіе, Милостивыя Государыни" – прибавилъ онъ, обращаясь къ дамамъ – дайте ей успокоиться." – Всѣ потихоньку встали, и отправились въ дѣтскую, въ слѣдъ за ребенкомъ. – Мнѣ, любезный Петръ Егоровичь, позвольте остаться – сказалъ Пронскій. – Даю вамъ слово, что я не буду ничего говорить съ нею, и останусь только для прислугъ. – "Милый, милый другъ мой!" произнесла слабымъ голосомъ Софья. Она въ самомъ дѣлѣ очень ослабѣла, и вскорѣ крѣпко заснула. Пронскій, снявъ съ себя осторожно сапоги, вышелъ на цыпочкахъ изъ спальни, подтвердить, чтобы не дѣлали шуму, и ходили какъ можно тише. Но все уже напередъ было обдумано и приготовлено Аннушкою; вездѣ разостлала она ковры, петли въ дверяхъ смазала масломъ, чтобы не было скрыпа, когда ихъ отворяютъ, и сама стояла на часахъ y спальни. Она первая попалась Пронскому, когда онъ вышелъ отъ жены. Онъ опять расцѣловалъ ее, и отдалъ ей всѣ деньги, бывшія y него въ карманѣ, рублей до двухъ сотъ. Потомъ, бывъ успокоенъ, что она не допуститъ никакого шуму и крику, возвратился потихоньку къ постели жены своей, сѣлъ на стоявшія подлѣ креслы, и съ восхищеніемъ смотрѣлъ на нее. Блѣдность и какое то небесное спокойствіе, начертанныя на лицѣ Софьи, дѣлали ее еще прелестнѣе. Аннушка принесла ему сафьянные спальные сапоги его, и, по сдѣланному имъ знаку, возвратилась по прежнему къ притину своему. Слезы радости текли изъ глазъ Пронскаго, и онъ, невольно упавъ опять на колѣни, молился, возсылая пламенныя чувства благодарности къ Богу. Въ этомъ положеніи увидала его Софьи, послѣ кратковременнаго отдохновенія. ""Другъ мой! другъ мой" сказала она, со слезами умиленія – "за что и такъ счастлива?" – Ты спрашиваешь y меня, за что ты счастлива, когда по сту разъ въ день дѣлаю себѣ такіе-же вопросы! но, пожалуста, успокойся и усни. – Софья посмотрѣла на него съ радостною улыбкою, и перекрестилась. "О Боже милосердный! какъ и чѣмъ возблагодарить за неизрѣченныя Твои милости!" сказала она, и опять закрыла глаза.