Тайна генерала Багратиона

Глава первая

Гнев Государя

Сырой февральский ветер, поднявшись где-то в низовьях большой реки, полетел над Нижнедунайской равниной. Малонаселенные и безлесные пространства только увеличили его штормовую силу. С воем ударил вихрь в белые стены старинной крепости, за которыми прятался город Бухарест, столица княжества Валахия.

В этот предзакатный час столичные улицы были пусты. Прошумев по ним, сломав несколько деревьев в парке Хэрестэу, вспенив воду в озере Тэй, ураган обрушился на восточный район города Витан, и в двухэтажном особняке, принадлежавшем когда-то знатному боярину Михаю Водэ, задрожали стекла в окнах.

Качнулись и тонкие язычки свечей в большой гостиной. Кто-то из мужчин, сидящих там за столом, обернулся и посмотрел в окно на серую тучу, обложившую небо:

– Экая непогода!

– Заметьте, господа, при этом не холодно. У нас, в России, еще морозы трещат.

– Верно. Здесь температура – около нуля. А ветер – промозглый.

– Ничего. У наших служивых шинели толстые. Не пробьет…

В комнате находилась компания мужчин примерно равного возраста: от сорока до пятидесяти пяти лет, в темно-зеленых длинных сюртуках с одинаковыми наградами на них: белыми эмалевыми крестиками разного размера – орденами Святого Георгия трех степеней, от второй до четвертой.

Это были члены военного совета нашей Молдавской армии, расположенной на Дунае. Они приступили к ужину, только что завершив свое очередное заседание.

– Советую вам, Матвей Иванович, попробовать моей мадеры, – обратился Главнокомандующий армии князь Багратион к своему соседу справа.

– Чай, подделка какая-нибудь местная, – недоверчиво покосился на графин генерал-лейтенант Платов, облаченный в отличие от других в темно-синий казачий чекмень с серебряными жгутами на плечах, застегивающийся на крючки.

– Не угадали, ваше превосходительство, – улыбнулся Багратион. – Через одного ушлого купца я заказал бочонок на самом острове Мадейра.

– Ладно, наливайте.

– Но не до краев, Матвей Иванович.

– Почему это?

– Весьма крепко зелье сие.

– Неужто на себе испытали? – Платов хитро прищурился.

– Так точно. Иной раз с холоду, после рекогносцировки возвратившись, чарочку и выпью. Для согрева.

– Вот! – донской атаман наставительно поднял палец. – А меня, старика, все укоряете…

Не слишком стар был Платов. Но здесь действительно старше всех. Ему исполнилось пятьдесят девять лет.

Служить он начал рано, с шестнадцати, урядником под началом отца, войскового старшины. В двадцать уже сам командовал полком и отличился в боях с турками и крымскими татарами еще при царице Екатерине Второй. Один крест – ордена Святого Георгия второй степени – висел у него возле воротника, на шее. Два других – третьей и четвертой степени – за черно-желтые ленточки крепились к чекменю на груди.

С удовольствием Матвей Иванович опрокинул стаканчик с мадерой в рот, одобрительно крякнул и жестом попросил князя налить ему снова. Выпивать стал донской атаман после 1799 года. Возможно, такой след оставило в его железном характере пребывание в камере-одиночке Петропавловской крепости.

Матушка-царица жаловала смелого казака, а ее сын, император Павел Первый, заподозрил Платова в антигосударственном заговоре и посадил в тюрьму, несмотря на все заслуги. Император же Александр Первый выпустил Матвея Ивановича на волю, восстановил на службе.

В Молдавской армии донской казак командовал корпусом. Вроде бы все наладилось, но воспоминания о темном каземате заставляли Платова с горечью размышлять о превратностях судьбы. Чтобы о том не думать, он начал часто прикладываться к рюмке. Багратион уже не раз и не два заставал его в штабе корпуса в изрядном подпитии. Главнокомандующий никогда не ругал легендарного атамана, но мягко уговаривал бросить появившуюся у того дурную привычку.

На сегодняшнем военном совете Платов много хороших слов сказал Багратиону. Генералы обсуждали проект летней кампании против турок на нынешний, 1810 год. Они говорили о плане князя как о документе, глубоко продуманном, в полной мере отвечающем интересам Российской империи в придунайских княжествах Валахии и Бессарабии, частично уже отвоеванных у османов.

Ужин, последовавший за совещанием, также проходил в сердечной и непринужденной обстановке. Впрочем, генералы любили бывать у Петра Ивановича Багратиона. Он собирал их нечасто, говорил на совещаниях кратко и по существу дела, никаких скоропалительных ответов на свои вопросы от них не требовал.

После совета, редко длившегося более полутора часов, князь приглашал военачальников к столу, накрытому щедро, изобретательно, красиво. Несмотря на суровую зимнюю пору и весьма скудные запасы провизии в здешних придунайских степях, они едали у Главнокомандующего и жареных рябчиков, и сома, фаршированного грибами, и салат из свежей спаржи, и вкуснейшие румынские пирожки «поале’н брыу» с растертой в сливочном масле брынзой.

Всего было вдоволь у генерала от инфантерии[1]. Но для других, не для себя. Сам он ежедневно довольствовался порцией гречневой или перловой каши да ржаным солдатским сухарем к чаю. За обедом выпивал рюмку вишневой настойки, изготовляемой его поваром. Зато пыльные бутылки с длинными горлышками, укупоренными пробковым деревом, по заказу князя Петра привозили в ящиках из Вены, Берлина, Будапешта.

Они красовались на столе посреди паштетов и заливных блюд, между серебряной и мельхиоровой посудой. Потчуя гостей, Багратион отпивал глоток из бокала, ставил его на стол, затем говорил, что, конечно, сии напитки похожи на прекрасные изделия грузинских виноделов – то «Мукузани», то «Напареули», то знаменитую «Хванчкару», – а все ж таки вкус, цвет и запах у них гораздо беднее и проще. Не хватает им ослепительного кавказского солнца и буйного ветра, что приносит в земледельческие долины волшебный воздух высокогорных лугов.

Без малейшего акцента, на отличном русском языке изъяснялся с сослуживцами этот потомок древней грузинской династии царей Багратидов, родившийся между тем в Кизляре, маленьком пограничном городке недалеко от берега Каспийского моря, населенном в основном, казаками с Дона и Хопра. Разумеется, генералы этого не знали. Да таковое знание ничего бы и не изменило в их отношениях. Российская империя многим инородцам христианского вероисповедания дала приют.

Багратион стал известен русскому обществу после итало-швейцарского похода Суворова. Тогда великий полководец назвал его своим любимым и лучшим учеником. В ноябре же 1805 года в сражении под австрийским городом Шенграбеном князь Петр, командуя отрядом в пять тысяч человек, сумел сдержать наступление тридцатитысячного французского корпуса. За столь выдающийся подвиг император Александр Первый пожаловал ему орден Святого Георгия второй степени.

Эмалевый крест с расходящимися лучами и сейчас белел у воротника сюртука. Иных знаков отличия, кроме этого старшего и наиболее почетного среди прочих своих наград, Петр Иванович на военный совет не надел: деловое совещание – не парад, не прием во дворце, не торжественное богослужение в церкви. Соратники Багратиона, бывалые воины, не нуждались в постоянном напоминании о прошлых заслугах Главнокомандующего. Они уважали его за деяния нынешние, за добрый нрав, за дружество, за широкое гостеприимство.

– Эй, Филимон! – окликнул генерал от инфантерии лакея, проходившего мимо с блюдом, наполненным ломтями буженины. – Принеси-ка второй графин мадеры и разлей ее всю до капли… Господа, выпьем за нашу победу в новых сражениях с бусурманами, будь они неладны!

Военачальники, взяв чарки с прозрачным коричневатым напитком, поднялись из-за стола. Тост Главнокомандующего – дело серьезное.

Князь Петр обвел присутствующих горящим взглядом. Воистину, были они ему словно братья по военному опыту, по принадлежности к тому поколению, которое не зря называли «орлы Екатерины Великой», по заслугам, по особым царским наградам. «Белые кресты», или Георгиевские кавалеры, в чьей храбрости, мужестве и стойкости Главнокомандующий мог не сомневаться.

Задумчиво смотрел на него стоящий рядом московский дворянин сорокачетырехлетний генерал-лейтенант, командир корпуса Евгений Иванович Марков, в бою – решительный, в мирной жизни – рассудительный и спокойный. Орден Святого Георгия, только меньшего, чем у Багратиона, размера, не второй, а третьей степени, имелся и у него на сюртуке.

Славно дрался Марков с французами в прусскую кампанию 1807 года! В придунайских степях он успел отличиться в баталии за крепость Мачин, затем был ранен картечью в правую ногу под Браиловым. Рана его еще не зажила. Хромая, Марков приехал на военный совет потому, что считал обязанностью посетить данное собрание.

За коренастой, плотной его фигурой виднелся длинный силуэт французского дворянина сорока семи лет, генерал-лейтенанта графа Александра Федоровича Ланжерона. Свой орден Святого Георгия четвертой степени он получил из рук Екатерины Второй за храбрость, проявленную в бою со шведами под Выборгом.

Бывших соотечественников Ланжерон встретил на поле Аустерлица, но ничуть не растерялся. Не его вина, что русские полки, которыми он командовал, понесли там значительные потери. Однако царь остался им недоволен и предложил подать в отставку. Но упрямый Александр Федорович из армии не ушел. Очутился он на берегах Дуная: Багратион приказал ему прикрывать Бухарест. Во главе отряда в шесть тысяч человек, граф в августе 1809 года двинулся против османов, имевших троекратное численное превосходство, и разбил их у селения Фрасины. Император сменил гнев на милость и прислал Ланжерону орден Святого Владимира второй степени.

Как и Ланжерон, очень смешно, не признавая падежных окончаний и спряжения русских глаголов, говорил генерал-лейтенант Петр Кириллович Эссен, происходивший из лифляндских дворян. Самый молодой дивизионный начальник (всего 38 лет), он отличился со своей 8-й дивизией в битве с французами при Прейсиш-Эйлау.

Отбив нападение противника, его солдаты перешли в наступление и захватили восемь вражеских пушек, два знамени и около тысячи пленных. Эссен во время атаки был впереди строя бойцов со шпагой наголо. За это он получил орден Святого Георгия третьей степени.

Подобных подвигов 8-я дивизия здесь пока не совершила. Но Багратион ожидал, что в грядущую кампанию она покажет себя с лучшей стороны.

Второй лифляндец, пятидесятилетний генерал-лейтенант Андрей Павлович Засс стоял напротив Главнокомандующего, у другого конца стола. Мадеру он не допил и незаметно поставил чарку между тарелками: застарелая болезнь печени принуждали его вести крайне умеренный образ жизни.

Орден Святого Георгия четвертой степени, продетый в петлицу сюртука, Засс заработал в 1794 году, под командой Суворова громя взбунтовавшихся поляков. Но императору Павлу храбрый генерал-майор почему-то не понравился. Его, как в те времена говорили, «выкинули из службы». Лишь в 1802 году он снова надел мундир, на сей раз кавалерийский, а не пехотный.

В сентябре 1809 года Андрей Павлович во главе двенадцати батальонов пехоты и трех конных полков с несколькими орудиями осадил крепость Измаил и заставил ее гарнизон капитулировать. «Деятельность генерал-лейтенанта Засса я в полной мере изобразить не могу, – написал тогда в рапорте царю восхищенный Багратион. – Он не предпринимает ничего, если сам сперва не осмотрит места; везде на работах, и днем и ночью, был сам; во время канонады находился на батареях; при вылазках неприятельского гарнизона из крепости распоряжался сам…».

Государь проникся уважением к герою. Орден Святого Александра Невского и «аренда», то есть денежное вспомоществование в сумме двенадцати тысяч рублей на десять лет, стали ему наградой.

Признательно улыбался Главнокомандующему скромный и молчаливый Андрей Павлович. Ведь лифляндские дворяне, равно как и грузинские, большими средствами никогда не располагали. Одно офицерское жалованье составляло основу их бюджета. Орден и бумаги о предоставлении «аренды» генерал-лейтенант получил в конце января, то есть месяц назад. Деньги пока не пришли, и на военный совет кавалерист надел старый потертый сюртук Переяславского драгунского полка с фиолетовым воротником, серебряными пуговицами и эполетами.

Вот уж кого абсолютно не волновали финансы, так это генерал-майора Дмитрия Петровича Резвого, сорока восьми лет от роду. Отец его, Резвой – старший, владелец рыбных промыслов и обширных земельных участков, оставил сыну большое наследство. Однако у наследника существовал изъян: отсутствовало потомственное дворянство. Знаменитый санкт-петербургский богатей являлся всего-навсего купцом и почетным гражданином.

Став офицером, он, конечно, автоматически получил личное дворянство, но таковое в придворных кругах не котировалось. В виде исключения, как командующего обеими артиллерийскими бригадами Молдавской армии Резвого пригласили на военный совет. Среди участников он не выделялся.

Смело сражался с поляками Дмитрий Петрович в 1794 году и получил орден Святого Георгия четвертой степени. В 1799-м вместе с Суворовым перешел через Альпы и стал генерал-майором. А за действия артиллеристов при осаде турецких крепостей на Дунае Багратион представил его к ордену Святого Георгия третьей степени и к производству в генерал-лейтенанты. Награждение орденом Александр Первый утвердил, однако на повышение Резвого в чине Высочайшего соизволения не последовало…

В шестом часу вечера в столовую из кухни принесли второе горячее блюдо: кулебяку с капустой. Пышный пирог лакеи резали на куски и раздавали гостям. Хорошо пропеченное тесто таяло во рту, оттеняя нежным вкусом крепкое, чуть горьковатое вино.

В комнате воцарилось молчание. Только самому молодому гостю, генерал-майору князю Василию Сергеевичу Трубецкому, на месте не сиделось. На военном совете его присутствие было необязательным, но по праву давнего знакомства с Главнокомандующим он все-таки сюда явился.

Теперь, чтобы обратить на себя внимание, Трубецкой подошел к Багратиону с чаркой, снова наполненной мадерой, и пылко произнес:

– Ваше сиятельство! Будучи признанным вождем российских войск, скоро вы поведете нас в бой. За вашу доблесть! За ваш полководческий талант! За вашу удачу!

– Спасибо, друг мой, – улыбнулся Багратион.

– Дружба наша проверена огнем, Петр Иванович! – продолжал говорить слишком громко князь.

– Да, конечно, – кивнул ему генерал от инфантерии.

В 1805 году майор Трубецкой служил у него адъютантом. Выпало им обоим суровое испытание: битва объединенных русско-австрийских войск с наполеоновской армией под Аустерлицем.

Лишенные единого командования, действуя по бездарному плану кабинетных теоретиков из австрийского Генштаба, союзники потерпели сокрушительное поражение. Отряд Багратиона отступал вместе с другими частями под жестоким обстрелом французской артиллерии и при беспрерывных атаках французской пехоты, имевшей численное преимущество.

За пять лет, минувших с того печального дня, Трубецкой быстро преодолел ступени карьерной лестницы. Сказалась близость его семейства к царскому двору. Смолоду Василий Сергеевич, естественно, служил в гвардии, потом – все больше по армейским штабам. После 1807 года государь пожаловал князя в свои генерал-адъютанты.

В Молдавскую армию он приехал с золотым аксельбантом на правом плече, хотя начальствовал здесь только бригадой из двух егерских полков. Однако было у блестящего представителя старинной русской аристократии поручение, о коем Багратион даже не догадывался: исполняя личную просьбу императора, Трубецкой регулярно отправлял в Санкт-Петербург конфиденциальные донесения о деятельности Главнокомандующего, о состоянии вверенных ему воинских частей, о настроениях солдат, офицеров и генералов, служащих под его руководством.

Ничего предосудительного в том или зазорного для себя тридцатичетырехлетний генерал-майор не находил. Обычное дело: ведь должен же самодержец Всероссийский быть в курсе событий, происходящих в разных концах его страны. Нужно ему иметь сведения не только официальные, от чиновников, на высокие посты им назначенных, но и неофициальные, от тех, кто не по долгу, а по велению души радеет о пользе Отечества.

Перед отъездом Трубецкого на Дунай Александр Павлович удостоил молодого честолюбца аудиенции в Зимнем дворце. Во время беседы он изложил Василию Сергеевичу свои взгляды на восточный вопрос.

Турок царь считал противником слабым. Тем более непонятно было монарху, почему война с ними, длящаяся уже не первый год, все никак не закончится. Когда же грянет убедительная победа: проведение границы по реке Прут, присоединение к России новых территорий на Кавказе и в Северном Причерноморье, выплата контрибуции в ее пользу миллионов этак на десять или пятнадцать серебряных турецких пиастров? Что мешает таковому справедливому исходу?

На вопрос государя князь Трубецкой как настоящий русский патриот неустанно искал ответ, пребывая в палаточном лагере, навещая постоянно своего бывшего отца-командира Багратиона, совершая переходы с подчиненными ему егерями, попадая в столкновения с противником, какие вела молдавская армия. Поначалу его секретные рапорты в Санкт-Петербург пестрели не сообщениями о замеченных недостатках, а больше напоминали гимн во славу русского оружия.

Князь Петр, летом 1809 года вступив в должность Главнокомандующего, рьяно взялся за дело. Уже в августе пала османская крепость Мачин, пусть и не очень значительная. Вслед за ней – более укрепленные Гирсово и Кюстенджи.

В полевом сражении у городка Рассеват генерал от инфантерии разбил корпус Хозрев-паши. Из двенадцати тысяч мусульман погибли и получили ранения около четырех тысяч, в плен попало шестьсот человек. Кроме того, нашим в трофей достались семь орудий, три десятка знамен и богатый обоз, брошенный отступавшими в панике воинами Аллаха.

В сентябре капитулировал Измаил.

С радостью доносил бравый генерал-адъютант Александру Первому, что турки при подобной ситуации, вероятно, вскоре пойдут на переговоры и Россия сможет продиктовать им свою волю. Солдаты же в армии Багратиона премного довольны службой, ибо во взятых крепостях досталось им немало всякого добра. Офицеры преданы полководцу безгранично. Генералы, осыпанные наградами, помышляют лишь о подготовке вверенных им воинских соединений к новым схваткам с неприятелем.

И вдруг случился конфуз со штурмом крепости Слободзея. Она было посильнее Измаила: 130 орудий, гарнизон – одиннадцать тысяч. Первый приступ не удался. Затем на помощь к осажденным начали подходить отряды из армии великого визиря, расположенной у Рущука. Возникла опасность окружения нашего осадного корпуса, и Багратион приказал отступить.

Русские уходили медленно, надеясь, что османы будут преследовать их, и тогда удастся завязать полевое сражение. В нем средневековое войско султана устоять против регулярной пехоты и кавалерии уже давно не могло. Однако хитрые турки в поле не сунулись, остались на бастионах Слободзеи.

Князь Трубецкой старался описать эти события кратко, сухо, сугубо объективно. Просчеты Главнокомандующего бросались в глаза. Он распылил силы при штурме, не воспользовался резервами, довольно многочисленными, правильно не оценил упорство турок, их умение стойко обороняться в окопах. Стало быть, на сей раз суворовский «глазомер» изменил генералу от инфантерии. Вместе с тем сие не есть поражение. Война продолжается. Оба противника, сохранив главные силы, готовы сойтись в поединке.

Личной неприязни к Петру Ивановичу генерал-адъютант не испытывал, скорее наоборот. Он совершенно искренне, не кривя душой, провозгласил на ужине здравицу в его честь. Однако особенное доверие государя придавало пребыванию Василия Сергеевича в Молдавской армии некий новый смысл. Потому он ощущал тайную власть над людьми, собравшимися нынче у Багратиона, и даже наслаждался ею.

Может быть, единственно плохим и непонятным самому Трубецкому оставалось то, что донесения о всевозможных неприятностях получались у него ярче, убедительнее, интереснее для начальства, чем сообщения о победах и достижениях. Он удивлялся этому, но поделать с собой ничего не мог.

В последнем, декабрьском, рапорте генерал-адъютант много внимания уделил внезапной ссоре Главнокомандующего с генерал-лейтенантом Милорадовичем. Строптивый, слишком эмоциональный, заносчивый серб и раньше не ладил с Багратионом. Он ревниво отнесся к его назначению, полагая, что начальствовать над Молдавской армией следовало бы именно ему, Михаилу Милорадовичу. Если исходить из понятий армейской субординации, то такое поведение заслуживало порицания. Однако же и князь Петр не без греха.

Совсем мало места досталось на бумаге главному событию – переходу наших полков с правого берега Дуная на левый для более удобного размещения на зимних квартирах. По наплавному мосту, сооруженному саперами близ Гирсово, солдаты прошли бодро и весело. Они радовались предстоящему длительному отдыху.

Не ожидал Трубецкой, что его обычное конфиденциальное послание произведет столь сильное действие. Правда, впоследствии знающие люди в Санкт-Петербурге уверяли Василия Сергеевича, будто на решение самодержца повлияли и другие обстоятельства. Но тогда, на ужине после военного совета в кругу генералов, при взгляде на побледневшего Багратиона молодому аристократу подумалось иное, и кровь бросилась ему в лицо.

А все из-за юного Павлуши Муханова, прапорщика лейб-гвардии Егерского полка, одного из пяти адъютантов Главнокомандующего. По молодости лет тот еще не утратил восторженного отношения к службе и, подобно многим обер-офицерам, князя Петра за подвиги просто боготворил.

Приняв от посыльного пакет с красными царскими печатями, Муханов немедленно отправился в столовую. Он пребывал в убеждении, что император явил новые милости обожаемому Павлушей генералу от инфантерии.

– Ваше сиятельство! – воскликнул прапорщик. – Вам сейчас доставили рескрипт государя!

Собственно говоря, это было нарушение устава. Не должно так вести себя человеку, имеющему всего первый офицерский чин, в обществе людей, занимающих высокие военные должности. Но генералы, сполна вкусив щедрот хлебосольного хозяина, не рассердились. Они только добродушно посмеялись над выходкой мальчишки.

– Видите, господа, его величество не оставляет Высочайшей своей заботой нашу Молдавскую армию, – сказал Багратион, вскрывая пакет.

– Ну читайте же, Петр Иванович, – поторопил его Платов.

– Одну минуту…

Главнокомандующий осторожно развернул лист плотной бумаги, сложенный втрое, удостоверился в подлинности подписи, поставленной в его конце: «Александръ», – и пробежал глазами первые строки.

Не сразу после этого смог он говорить. Да и голос его звучал глухо, точно со дна колодца. Соратники Багратиона почувствовали, что новость, привезенная фельдъегерем в Бухарест из столицы Российской империи, крайне неприятна. Но вслух рескрипт князь дочитал все же до конца, хотя и медленно:

– «Господин генерал от инфантерии князь Багратион!

Усердие ваше и ревность к славе Отечества, коими вы всегда воодушевляетесь, явили ныне вновь опыты военного искусства при покорении Российскому престолу Дунайских княжеств, под пятою османов доселе находившихся. Это поставляет меня в приятнейшую обязанность изъявить через сие совершенную мою признательность.

По уважению болезни, ныне вас одержавшей, и по изображенной вами невозможности продолжать командование армиею увольняю Вас в отпуск на четыре месяца до поправления сил. Твердо уповая, что, восстановив расстроенное здоровье ваше, посвятите оное паки на службу мне и Отечеству и доставите новые и приятные случаи к изъявлению Вам благоволения моего, с коим и ныне пребываю, благосклонный АЛЕКСАНДР.»

Официально князь Петр ни с какими просьбами об отпуске – тем более на четыре месяца – не обращался. В переписке с военным министром графом Аракчеевым он действительно однажды и вскользь упомянул о старых своих ранах и некоторой усталости от трудной нынешней кампании с турками. Каким образом фраза из частного его письма доброму знакомому Андрею Алексеевичу попала в государев рескрипт? И кто помог ей совершить таковое путешествие?

В просторной комнате как будто все осталось по-прежнему: стол, теперь накрытый к десерту, военачальники в креслах, лакеи, разносящие чай в фарфоровых чашках, адъютант Муханов, застывший возле Главнокомандующего с растерянным и удивленным видом. Но что-то изменилось – необратимо, кардинально, навсегда.

Генерал-майор Трубецкой, будучи не в силах выдержать столь долгое молчание, резко повернулся, и чашка, которую ему протягивал слуга, со звоном упала на пол. Осколки разлетелись в стороны, горячий напиток мгновенно превратился в пятно на ковре. Генералы переглянулись.