- -
- 100%
- +
— Мне повезло родиться и жить в Париже, а это уже кое-что, если не очень многое, — заключил Поль и спросил: — Мадмуазель Лемб, не хочу показаться дерзким, но мы еще увидимся?
— Вы этого хотите?
Поль улыбнулся.
— Мне нравятся те, кого я не могу до конца понять.
— Вы про мой французский?
— Нет, я о вашей душе.
Он проводил ее почти до отеля. Джессика была взбудоражена как их разговором о ней и ее работах, так и его бесхитростным рассказом. Поль не скрывал, что он беден, но это не мешало ему держаться с достоинством. Он уважал себя и свой выбор, у него были принципы, и он не собирался от них отказываться. Джессику так и подмывало рассказать обо всем Орвилу, но она не могла предвидеть его реакции, а поэтому не осмеливалась заговаривать о впечатлениях этого дня. К тому же она скрыла от отца, что идет на встречу с почти незнакомым молодым человеком.
— Ты долго, — заметил Орвил, когда девушка вошла в гостиную. — Конечно, в Париже можно расслабиться, но это не значит, что я не стану за тебя волноваться.
— Прости, папа.
Он улыбнулся.
— Я не сержусь.
— Где Джерри?
— В своей спальне. Читает новые книги. Сейчас принесут чай. Ты будешь?
— Конечно.
Джессика сняла верхнюю одежду и присела к столу. Орвил уделял сыну много внимания, но как со взрослой, он мог поговорить только с ней, и девушка это ценила. Безукоризненно вышколенная горничная в белом фартуке и наколке внесла поднос. Номер был отделан в пастельных тонах, и хотя комнаты были большими, а мебель дорогой, не выглядел роскошным.
— Папа, что происходит, когда человек влюбляется? — внезапно спросила Джессика.
В темных глазах Орвила промелькнул ответный вопрос, но он сдержался и спокойно произнес:
— Он теряет почву под ногами, теряет ум, самого себя.
— Себя?
— Да, потому что думает только о другом человеке. Испытывает слишком сильный накал чувств, чтобы осталось место еще и для разума.
— И чем один человек может привлечь другого? — спросила Джессика, не поднимая глаз и помешивая ложечкой чай.
— Кто знает! Чем притягивает магнит? Порой привлекает не внешность, не ум, не общность интересов, а нечто неведомое. Любящий подчиняется тому, кого любит, подчиняется порой против воли и при этом чувствует себя счастливым.
«Ты любил, папа, о да, я знаю, что ты любил!» — подумала Джессика и сказала:
— Завтра пойдем по магазинам. Кстати, когда мы уезжаем?
— Джерри тоже об этом спрашивал. Недели две я бы еще провел в Париже, а потом пора домой.
— Папа, ты не можешь разговаривать со мной только по-французски? Я бы хотела лучше знать язык.
— О, Джесс! — взмолился Орвил. — У меня мало практики.
— Но ты говоришь с парижанами.
— Для того, чтобы что-то заказать, купить и расплатиться, спросить дорогу, не нужно знать много слов.
Глава семнадцатая
Прогулка по Рю-де-ля-Пэ и другим улицам, где обосновались законодатели моды, принесла неожиданности. Прежде всего потому, что стала для Джессики не просто уступкой отцу. Девушка начала получать удовольствие от рассматривания украшений, выбора воротничков, бантиков, платьев, юбок, перчаток, туфелек и шляп, от шуршания шелковистой бумаги, в которую заворачивались покупки, от блеска атласных лент, которыми они перевязывались. Отцовский кошелек значительно полегчал, но Орвил был только рад тому, что в Джессике, наконец, пробудилось женское тщеславие. Он так долго мечтал, чтобы она избавилась о того, что незаслуженно считала своим проклятием!
Теперь девушка обращала внимание, что на нее оглядываются на улицах, и ей нравилось свое отражение, как в зеркалах витрин, так и в глазах встречных мужчин. Довольно высокая, Джессика отличалась от миниатюрных француженок. Не знавшее ни пудры, ни румян, покрытое легким загаром лицо тоже казалось необычным. В ней почти сразу распознавали иностранку и гадали, кто она такая и откуда приехала. Джессике нравилось идти под руку с Орвилом, и она вдруг представила, что вот так же он, как отец, поведет ее к алтарю в день ее свадьбы. Многослойная пышная юбка, кружевной лиф, отделанный бисером и стеклярусом. Живые цветы. И фата, густая, словно весенний туман, туман, за которым скрывается будущее.
Она будто сбросила некую мешавшую ей оболочку и обрела новую силу. В последующие дни она продолжала встречаться с Полем Леру. Джессика нашла предлог отлучаться из дома, сказав Орвилу, что хочет побродить по улицам и понаблюдать за людьми, чтобы сделать несколько новых набросков. Он согласился с условием, чтобы она не уходила далеко и надолго. Девушка с замиранием сердца рассматривала величественные готические здания, глядя наверх из-под полей шляпки, на которой трепетали переливчатые страусовые перья, а Поль представлял ее скачущей верхом по просторам прерий. Сам он никогда не ездил на лошади, но Джессика сказала, что в Америке это принято и что у нее есть отлично выезженная арабская кобыла.
Они притягивали друг друга, словно два полюса, но было и нечто, соединявшее их, как половинки одного целого. Поль рассказывал девушке о Париже, показывал неприметные, но прелестные уголки. Они говорили о живописи, о художниках, рассуждали о писателях и книгах. Юноша с темными глазами и красивым изгибом губ забрал ее душу в плен. Зачарованная, она не помнила и не думала ни о ком другом: ни о матери, ни об отце, ни о братьях.
Джессика окончательно поняла все в тот миг, когда на одной из пустынных улочек Поль деликатно и нежно взял ее за руку. Задохнувшись от нахлынувших чувств, она осознала, что в ее жизни будет место и творчеству, и путешествиям, и множеству открытий, и… любви. Перед ней простирался необъятный мир, и она могла положить его на ладонь. То, чего она так боялась, свершилось, но ей не было страшно. А взгляд Поля был полон горечи, более пронзительной, нежели слезы, и он пытался ее скрыть. Как бы ему хотелось расплести эти роскошные волосы, чтобы они волнами рассыпались по подушке, прикоснуться губами к этой девственной груди, но… Он знал, что Джессика скоро уедет, уедет навсегда, и если даже когда-то вернется, то к тому времени она о нем позабудет. Поль спросил, помолвлена ли она с кем-то, и она сказала, что нет, но это ничего не меняло: у такой оригинальной, непосредственной, смелой и привлекательной девушки всегда будут толпы поклонников.
Время летело быстро, неумолимо, и однажды у Поля вырвалось:
— Как я смогу расстаться с тобой!
Она замерла. «Мадмуазель Лемб» осталась в прошлом, теперь они обращались друг к другу по имени и легко перешли на «ты».
— Мы не можем не расстаться, — в отчаянии произнесла девушка и вдруг воскликнула: — Поедем с нами в Америку!
Молодой человек горько усмехнулся.
— И что мне там делать?
Джессика молчала. Не могла же она первой произнести такие слова. Он понял.
— Я знаю, что ты хочешь сказать. Я люблю тебя и с великой радостью женился бы на тебе, но тогда тебе пришлось бы остаться здесь. Мой город — Париж. Ни в каких самых прекрасных краях я не сумею чувствовать себя счастливым.
Ее глаза засияли каким-то неземным светом, она улыбнулась и просто сказала:
— Я тоже тебя люблю. И ради тебя я готова на все.
Поль стиснул пальцы.
— О, Джессика! Ты сама не знаешь, что говоришь. Что я способен тебе предложить? Убогое существование в нищей каморке? Ты даже не представляешь, как мы смотримся рядом: я в поношенном сюртуке и ты, словно сошедшая с картинки дорогого журнала мод.
— Я сниму все это и надену простое платье. Я могу работать гувернанткой, учить детей музыке и английскому языку.
— Я верю в твои силы и мужество, но я никогда этого не допущу.
Заглянув ему в глаза, Джессика легко провела по его щеке ладонью в кокетливой кружевной перчатке.
— Не думай о деньгах, Поль! Моего приданого хватит на нас двоих.
Хотя в ее голосе прозвучала та самая нежность, о которой она говорила Орвилу, говорила, что никогда не сумеет ее проявить, он отшатнулся.
— Ты хочешь, чтобы твой отец купил тебе мужа? Я никогда не соглашусь жить на твоем содержании!
— Когда-нибудь ты станешь богатым и знаменитым.
Юноша покачал головой.
— У меня есть надежда, но нет уверенности в будущем. Я не могу переложить на тебя даже часть этой ноши. Ты привыкла к другой жизни.
— Ты знаешь обо мне далеко не все, — твердо произнесла она, и Поль прошептал:
— Чего я не знаю?
Джессика рассказала. Она старалась говорить короче, но было слишком много подробностей, к тому же ей не всегда удавалось подобрать слова. Поль не перебивал, он внимательно слушал, а после сказал:
— Я сочувствую твой матери. А твой… отец прекрасный человек, но сейчас, как мне кажется, он ошибается. Зачем столько лет тащить за собой прошлое? Он мог быть счастлив все эти годы. Понятно, что он потерпел фиаско в любви, а потому…
В глазах Джессики впервые вспыхнула искорка гнева.
— Не смей так говорить! Я никогда не стану его осуждать и не смогу обидеть. Я безоговорочно верила ему и продолжаю верить.
— А тот, другой, что ты о нем думаешь? — спросил Поль, и девушка жестко произнесла:
— Хорошо, что он умер.
Молодой человек помолчал, словно обдумывая все, что она сказала, потом промолвил:
— Твой отец никогда не позволит нам быть вместе.
— Неправда. Он всегда меня понимал.
— Он зациклен на тебе и станет оберегать тебя даже от того, что тебе вовсе не угрожает.
Джессика смотрела на Поля так, будто пыталась навсегда запечатлеть в памяти его черты. Все осуждали ее мать, он первый сказал, что сочувствует Агнессе, осмелился признаться в том, что считает поведение Орвила ошибочным. Он судил о людях, вещах, о жизни по-своему и не боялся говорить правду. Она не зря его полюбила, именно его, а не кого-то другого. Только зачем он придумывает глупые отговорки и несуществующие предлоги, отвергает тот единственный шанс, какой у них есть? Пытается наступить на горло своей любви, намеренно встает на пути собственного счастья?
— Мы найдем выход, — убежденно проговорила она, — мы обязательно его найдем.
Тем же вечером Джессика решилась на разговор с отцом. Она заперла дверь, задернула шторы и приглушила свет, так что помещение превратилось в некую секретную комнату. Орвил молча ждал, что будет дальше. Он видел, что Джессика нервничает: встряхивает волосами, переставляет безделушки на комоде. Он позволял ей собраться с силами и в то же время давал отсрочку себе, потому как тоже страшился того, что ему предстояло услышать. Джессика говорила недолго, ее слова были пронзительны и просты.
— Я догадывался, и мои догадки подтвердились, — сказал Орвил. — Ты не рисовала, ты встречалась с ним. Ты не видела, не замечала, не слышала никого и ничего. Сперва мне казалось, что ты ослеплена Парижем, но потом я понял: тут что-то другое. Тебе словно приделали крылья.
Лицо Джессики порозовело. Она отметила, что он произнес «приделали», а не «выросли».
— Прости меня, папа. Я не знала, как тебе сказать.
— Дело не во мне. Я понимаю твои чувства, я был готов к тому, что когда-нибудь такое случится, хотя, признаться, не ожидал, что влюбленность настигнет тебя именно здесь. Мне сложно подступиться к этому, но… Джесси! Этот француз, парижанин…
Она вскинула голову, готовая встретить удар.
— Мы не подходим друг другу?
— Я бы выразился иначе. Если между вами вспыхнула любовь, это неслучайно. Но, к сожалению или к счастью, за все, что мы делаем, что происходит в нашей жизни, приходится платить. Поэтому мы далеко не всегда получаем самое главное. Ты говоришь, он не хочет ехать с тобой. Он понимает, что на твоей родине он будет чужим. Там его не примут, и он останется один, даже если у него будешь ты.
— Ты говоришь о репутации? Может ли она стать важнее личного счастья?
«Твоя мать не задумывалась об этом» — сказал про себя Орвил, а вслух произнес:
— Репутация — это бремя, обуза. Она не часто идет рука об руку со свободой. Но вопреки расхожему мнению, бедность дружит с последней еще реже.
— Да, Поль живет в нищей каморке, но…
Орвил изменился в лице.
— Ты там была?
— Нет, — успокоила Джессика. — Просто он ничего от меня не скрывает. Поль талантлив, и рано или поздно он добьется всего, чего только захочет.
Орвил поднялся с места и прошелся по комнате. Потом снова сел, оперся локтями на стол и сплел пальцы. Взгляд его темных глаз был сосредоточенным и решительным.
— Творческие личности, люди искусства, непостоянны в своих желаниях, из них редко выходят верные и надежные спутники жизни. Как я могу оставить тебя в Париже с человеком, которого ты мало знаешь, а я вовсе не знаю? Любовь дала тебе новое зрение, но она же ослепила твой разум. Тебе шестнадцать: подходящий возраст для того, чтобы безоглядно влюбиться, но слишком ранний для того, чтобы принимать столь судьбоносные решения. Ты хочешь обрести счастье ценой разлуки с теми, кто тебе дорог и кому дорога ты? Поль поступил умнее: он расставил все по своим местам. А ты даже не заметила этого.
Джессика прикусила губу. Орвил прав: как расстаться со всеми, кого она любит? Почему она не подумала о матери? А Поль? На самом деле он отверг ее, просто сделал это завуалированно, мастерски, галантно, как настоящий француз. Творчество, друзья, родной город — он желал оставить все это при себе, тогда как она была готова принести в жертву все, что имела. Кто она такая в его глазах? Богатая взбалмошная американка с причудами, вроде рисования каких-то портретов, портретов людей, чьи судьбы ни капли его не волнуют. «Я буду сильнее и выше этого, — подумала она. — Время все вылечит. Я не потащу это в будущее, как сказал Поль. У меня хватит мужества справиться». Джессика вспомнила слова Орвила: «Тебе словно приделали крылья». Они не выросли, их прицепили, а это означает, что их можно оторвать.
Глава восемнадцатая
Все получилось не так, как хотела Джессика, потому что удары влюбленного сердца часто сбивают планы рассудка. Париж стал колыбелью ее первого чувства, и она расставалась с ним в смятении и горечи. Джессика надеялась, что ее память сохранит пусть и носивший привкус слез, но все же прекрасный поцелуй Поля. А в реальности ей только и останется ловить руками воздух, а губами — пустоту. Не так давно Джессика говорила, что не сможет полюбить ни одного мужчину, а теперь она верила в то, что никогда не полюбит никого другого. Она приехала в Париж с нетронутой душой, а покидала его с разбитым сердцем. Девушка вспоминала слова, когда-то произнесенные ее матерью: «Любовь приносит горе? Кто это сказал тебе, Джесси? Горе причиняет разлука, а не любовь». Обратный путь прошел в тягостном молчании. Джессика и Поль договорились переписываться, но девушка была уверена, что больше никогда его не увидит.
После Парижа с его неземной органной музыкой, настолько сильно пронзающей душу, что в иные минуты ее было больно слушать, грандиозными сооружениями, неуловимым, но мощным притяжением, которое нельзя выразить словами, а можно только почувствовать, родной город показался Джессике чопорным и скучным. Париж был гораздо старше, но сохранил молодую душу. Дома она вошла в свою комнату, которая выглядела чужой, медленно разобрала вещи, положила альбом с рисунками в свой «тайник», а после достала картины Поля. Странно, но там, в Париже, эти пейзажи казались ей трепетными, живыми, а теперь они словно поблекли, будто сорванные и начавшие увядать цветы. Джессика хотела повесить их на стену, но потом убрала в шкаф. Никто не должен на них смотреть. А в первую очередь она сама, потому что у нее разорвется сердце.
По возвращении Орвил с головой ушел в дела, Джеральд отправился в школу, а Джессика тосковала, сидя у окна. Со дна ее души поднималась тревожная жаркая волна, а в следующие секунды там становилось пусто, холодно и темно, и тогда она впадала в оцепенение и с трудом возвращалась в реальность. Она не хотела ни с кем говорить, не желала никого видеть. Орвил сказал, что занят, поэтому они поедут к Агнессе только на следующей неделе. Подумав, девушка позвала в комнату Френсин и сказала:
— Когда Джерри вернется из школы, отвези его к матери. Я напишу ей записку, объясню, что простудилась, а ты, если надо, подтвердишь это на словах.
Френсин замялась. Она дорожила своим местом. Когда-то Агнесса приняла на работу девушку, соблазненную прежним хозяином, из-за чего ей отказывали в других домах. А потом Френсин невольно выдала, куда именно Орвил отправил свою жену «в ссылку», после того, как узнал, что она тайком навещала своего бывшего возлюбленного во время его болезни, и ее отыскал Джек. Мистер Лемб наверняка догадался, как это получилось, но закрыл глаза на проступок Френсин, и она осталась в доме.
— Но ваш отец всегда сопровождал мистера Джерри, — робко произнесла она.
Взгляд Джессики был безжалостным, а губы изогнулись подковой.
— Делай, что я сказала.
Горничная поклонилась.
— Хорошо, мисс.
Джерри обрадовался: он любил навещать мать, и ему нравилась стряпня Терри. Быстро переодевшись, он побежал во двор, где уже ждал экипаж. Ехать к матери с Френсин было внове, но мальчик не задавал вопросов. Отец знал обо всем, что происходило в доме, значит, ему было известно и об этой поездке.
За городской чертой простирались опустевшие поля, мелькали поредевшие живые изгороди, серебристые стволы залитых тусклым светом деревьев, что составляло столь разительный контраст с парижскими улицами и площадями, что Джерри не мог оторваться от окна. Когда Агнесса увидела сына, ее лицо озарилось радостью, но во взгляде тут же промелькнуло удивление: с Джерри приехала Френсин, и рядом не было ни Орвила, ни Джессики.
— Вернулись! — Она обняла сына, а Френсин протянула ей записку.
Агнесса развернула бумажку, пробежала ее глазами, потом сказала:
— Проходите в дом. Я сейчас.
Она опередила сына и служанку и успела перехватить Терри.
— Прошу тебя, возьми корзину и ступай на рынок. Пусть Джек идет с тобой. Выйдете через заднюю калитку.
— Джерри приехал?
— Да. Без мистера Лемба и Джессики.
Терри кивнула и поднялась наверх. В это время Джерри и Френсин прошли на кухню, куда их позвала Агнесса. Они не заметили ее маневра, тогда как она, бросив быстрый взгляд в окно, увидела, как Терри вместе с Джеком выходит со двора. Мальчик любил ходить с ней на рынок, потому что это было хоть каким-то развлечением, но Терри не часто брала его с собой.
— Где Терри? — спросил Джерри. — Она что-нибудь приготовила?
— Вы приехали внезапно, поэтому у нас нет ничего особенного. Но я могу сделать тебе гренки.
— Давайте я займусь этим, мэм, — предложила Френсин. — А вы тем временем поговорите.
Агнесса благодарно кивнула, увела Джерри в гостиную и усадила на диван. Мальчику нравилась эта комната, в ней было что-то по-старинному уютное, неизменное. Казалось, здесь никто никогда не переставлял даже мелкие предметы.
— Хорошо съездили, сынок? — спросила женщина.
— Да, мне понравилось. В Париже все другое.
— А что с Джессикой? Она в самом деле больна?
— Не знаю. Она ни с кем не разговаривает. Я слышал еще в Париже, что она влюбилась в какого-то француза. По-моему, папа огорчился.
От неожиданности Агнесса едва не потеряла дар речи.
— А… что потом?
— Потом мы вернулись домой.
Значит, вот оно что! Джессика вовсе не простужена, она просто не хочет с ней разговаривать! Но Агнесса тут же смягчилась: вероятно, дочь просто не знает, как об этом сказать и не представляет, какой будет реакция матери. Она тоже кое в чем не призналась, потому что не знала, что подумает Джессика. Не рассказала о новом знакомом Джека и их непонятных встречах.
— Я видел, как Джесси плакала. А ведь она никогда не плачет, — добавил Джерри.
Стало быть, сердечная рана. Вероятно, Орвил не слишком благосклонно отнесся к внезапному увлечению дочери. Француз? Кто он такой и что между ними было? Агнесса решила, что подумает об этом потом: ей нельзя было терять время.
— Ты хотел посмотреть щенка, Джерри. Пойдем, он там, наверху.
Мальчик мигом поднялся с дивана. Пока они поднимались по лестнице, он говорил о том, с какой радостью его встретил Ред и как он по нему скучал. Агнесса улыбнулась про себя: дети не умеют притворяться и не считают нужным скрывать, что в каком-то смысле домашний питомец для них важнее матери. Она открыла дверь комнаты Джека.
— Вот он там, спит в корзинке.
При звуке ее голоса песик проснулся, вылез из своего гнездышка и завилял хвостиком.
Джерри бросился к нему, опустился на корточки и погладил.
— Хороший щенок! Он будет крупным?
— Этого я не знаю.
Агнесса вновь подумала о Керби, сенбернаре, который много лет верой и правдой служил ей и Джессике. В последние дни своей жизни он неподвижно лежал, глядя в пустоту, а иногда поскуливал, словно призывая хозяина, который никогда не вернется. Безутешная собачья душа хранила неизгладимые воспоминания, она не могла осуждать, ее преданность не подвергалась сомнениям. Животные все чувствуют, а некоторые вещи они понимают даже лучше людей. Агнесса видела это в собачьих глазах. После смерти Керби она поклялась не заводить собак, но жизнь диктует свои условия.
Мальчик повернулся к матери.
— Где онего взял?
Агнесса вздохнула.
— Подарили.
— А где онсейчас?
— Джек ушел с Терри.
Дав сыну время повозиться с собакой, Агнесса позвала его вниз. Они спустились в гостиную.
— Послушай, мама, — начал Джерри, — я давно хочу поговорить об этом с папой, но у него делается такое лицо…
«Ты ходишь вокруг да около крепости, оборона которой с каждым годом становится все мощней и которую все труднее взять», — подумала Агнесса и мысленно обратилась к бывшему мужу: «Ох, Орвил! Неужели тебе неведомо, что построенное за столетье можно разрушить в одну минуту!»
— О чем ты? — произнесла она вслух, хотя прекрасно знала, о чем.
— Иногда я хочу поговорить с тобой, мама, а тебя нет рядом. Бывает, мне страшно или одиноко, а никто не приходит. И я никого не зову, потому что не хочу беспокоить.
Агнесса глубоко вздохнула. На глаза навернулись слезы.
— Я взяла бы тебя сюда или жила бы с тобой там, мой милый, но…
Она не знала, что ответить. Начать очернять себя? Или наговаривать на Орвила?
— Кто этот мальчик? На самом деле? — спросил Джерри.
Агнесса смотрела на него сухими глазами. Правда жгла ее изнутри, невидимое пламя опаляло душу и заставляло сердце биться неутомимо и жарко, пылать, словно в огне.
— Он твой брат.
Джерри приоткрыл рот.
— Я… не понимаю.
— Что тут понимать? — устало произнесла Агнесса. — Я его мать, но у него другой отец.
— Другой? А где он?
— Он умер. Твой отец не признает Джека, потому что он не его сын. Но от этого правда не перестает быть правдой, и никому не становится легче.
— А Джек об этом знает?
— Он все видит и чувствует, но не может объяснить, потому что он еще мал. Вот причины того, почему все так происходит.
— А Джессика?
— Она сестра и тебе, и Джеку.
— Значит, ты не можешь выбрать?
— Не могу. Ни выбрать, ни выбирать. И не хочу этого делать. Все вы — мои дети.
— А если бы мы жили все вместе? — мужественно произнес Джерри.
— Это невозможно.
Они долго молчали. Агнесса ласково гладила сына по голове. «Скольких еще твоих незаконных детей я должен взять под свое крыло и дать им свою фамилию?» — мысленно услышала она голос Орвила. Много ночей провела она, вот так же беседуя с ним о том, о чем не могла поговорить вслух.
— Я не должен говорить папе? — спросил Джерри.
— Лучше не надо.
— Ты подумаешь, как быть?
— Да, я попробую.
— А ты не можешь его куда-то отдать?
Агнесса усмехнулась.
— Джека? Он же не вещь!
В выражении лица Джерри промелькнула тень ревности, но он ничего не сказал. А Агнесса молилась о том, чтобы Терри обошла весь рынок и вернулась домой позднее, чем старший сын и Френсин уедут. К счастью, так и случилось, и вечером, когда Джек лег спать, она сказала Терри:
— Я рассказала Джеральду.
— Обо всем?
— О чем смогла.
— Это вовремя.
— Почему?
Терри молча протянула своей барышне письмо от Аманды.
Агнесса не воспользовалась ножом, как обычно делала, и с треском разорвала конверт. В движении ее рук были нетерпение и резкость.
— Моя мать приезжает, — сказала она, прочитав письмо, и горько усмехнулась. — Конечно. Только так и могло быть.
Глава девятнадцатая
Послание Аманды Митчелл обогнало ее саму всего на два дня, поэтому приезд матери в какой-то степени был неожиданным, а потому вдвойне нежеланным. Агнесса нервничала, ожидая чего угодно, к тому же Аманда обладала свойством превращать любую обстановку в прекрасный фон для появления на сцене. Она не была актрисой, но порой держалась именно так.