Парень, который был.....

Я вышла со школы без Лин и Дайдзо. У них была философия, и я решила пойти домой одна. В городе стояла теплая и солнечная погода. Она оставалась такой последнюю неделю, и от этого было даже приятно. За территорией школы стоял человек. Он словно ждал кого-то. Мне все же нужно было выйти, поэтому я просто шла и шла, смотря на него, пока не узнала знакомый силуэт и ту самую кожаную куртку. С его губ вылетал дым, а на спине у него был большой рюкзак. Когда он меня заметил, то потушил сигарету об школьный, кирпичный забор и бросил ее на землю. В момент, когда я подошла, она уже потухла.

Мы ничего не сказали друг другу, лишь пересеклись взглядами.

– Пройдемся? – спросил Дэрил своим фирменным тоном. На лице он выразил слабую улыбку. Я лишь кивнула, вздохнув, и мы пошли в сторону моего дома, прямо по тротуару.

– Хотел сказать… – начал он медленно. От него до сих пор несло никотином, и я старалась держаться на расстоянии, – спасибо за то, что была на похоронах.

– Это ради Дилана, – тут же отрезала я. Он фыркнул.

– Знаю. Постарайся присматривать за ним иногда. Хорошо? – сказал Дэрил, поворачивая голову ко мне. Я взглянула на него, и увидела в глазах мольбу. Словно завтра могли снести все кладбище, а я была та, кто мог бы это остановить. Я ему еще раз кивнула.

– Я уезжаю. У нашей группы тур, и я не знаю, когда смогу вернуться. Поэтому прошу тебя иногда смотреть за ним.

– Хорошо, Дэрил. Я постараюсь.

– Спасибо. Я рад, что последние часы жизни он провел с тобой.

Следующие минуты нашей ходьбы проходили в тишине. Меня это немного беспокоило и казалось, словно Дэрил хотел многое сказать, но не мог. Это был последний шанс. Мы остановились у перекрестка, и здесь наши пути должны были разойтись.

– В последний раз, мне бы хотелось уточнить… Это ведь ты все это время пытался затащить меня в больницу всеми способами, чтобы я смогла увидеть Дилана? – спросила я, смотря ему в глаза, надеясь на то, что так он сможет сказать правду. Он громко вздохнул и ответил мне взглядом.

– Да.

– То есть, за несколько часов до того, как Лин попала в больницу, она была с тобой?

– Да.

– Что ты с ней сделал? – спросила я твердо, все еще не отводя взгляда.

– Ничего. Лишь подмешал кое-что в ее кофе, чтобы она отключилась на какое-то время, и я смог отвезти ее в больницу, где ее смогли бы обследовать, и ты бы прибежала туда за ней.

– Как ты объяснишь ссадины и ушибы?

– Здесь, как раз-таки, все пошло не по плану. Я думал снотворное подействует сразу, но Лин была абсолютно бодрой и здоровой. Она все болтала без умолку, и я слушал ее, водя по всему городу. Когда мы спускались по извилистой дороге на Ломбард-стрит, она шла впереди. В этот-то и момент снотворное сработало, и она упала с лестницы, приземлившись прямо в кусты. Катилась она не долго, потому что мы не были на самом верху. Почти в самом низу. Прохожие взбунтовались, и сами вызвали скорую.

– И ты просто ушел? – спросила я, пребывая в подступающем гневе.

– Я не знал, что буду объяснять докторам.

– Придурок! Таким же способом Лин могла переходить дорогу, упасть, и ее бы сбила машина! – повысила я голос.

– Извини! Хорошо? Я должен был как-то тебя предупредить о нем. Так бы ты мне не поверила.

На его ответ я лишь промолчала, все еще гневно окидывая его взглядом.

– А что с той машиной? – спросила я спустя несколько секунд.

– Машиной? – С той, которую ты угнал. И на которой я разбилась.

– Не беспокойся. Я взял все на себя.

Я не знала, что он подразумевал под этим ответом, но очередным вопросом задаваться не стала. Я смотрела на него и думала о Дилане. Они были так похожи, но в то же время так различимы. Мне бы хотелось в последний раз запомнить эти черты лица прежде, чем они начнут пропадать в моей памяти. Он тяжело вздохнул и снова взглянул в глаза. Сейчас его взгляд выражал неподдельную доброту и теплоту. Мне стало чуть-чуть легче от этого.

– Береги себя, Эллизабет. Когда-нибудь может еще встретимся, – сказал он и достал что-то из своей куртки. Это был диск. Просто белый диск. Он протянул его мне, и я взяла его из руки, рассматривая надписи на коробочке. – Это… – начал он, – это песни, которые я писал в последние месяцы. Не буду говорить, о чем они, просто дарю их тебе. Пусть они будут у тебя.

– Спасибо, – ответила я, все еще разглядывая песни.

– Прощай, – сказал он и простоя еще немного в ожидании моего ответа, он ушел. Свернул направо и ушел вдоль тротуара. Я смотрела ему вслед до тех пор, пока он окончательно не скрылся за группами людей. Его коричневая кожаная куртка навсегда останется в моей памяти. Прощай, Дэрил Кэмпбэлл.

Я вернулась домой к пяти часам. Мама еще не вернулась, и я быстро поднялась в свою комнату. Диск с песнями остался лежать на столе, пока я не взяла мамин магнитофон к себе в комнату. Я не знала, что будет на нем записано. Песни или нет. Прощальные слова? А может там Дилан что-то мне передал? Я немного напряглась от любопытства и тут же вложила диск в магнитофон, преждевременно усевшись на кровать. Повысив громкость, я пыталась слушать лишь магнитофон. Оттуда послышался усталый голос Дэрила.

«Дэрил Кэмпбэлл. Данный альбом посвящается моей семье… которой уже нет со мной. Дилан, отец и мама. Я люблю вас.»

Я проснулась от того, что в дверь позвонили. Магнитофон уже замолчал и оттуда уже не доносились песни Дэрила. Я прослушала их все и уснула. Я снова плакала. В его песнях пелось об одиноком мужчине. Он пел об одиноком океане и космосе. Он пел о том, насколько больно иметь ничего за собой. Не иметь места, куда можно вернуться в любой момент. Не иметь тех, кто принимает тебя со всей болью и грехами, которые ты несешь за собой. Я словно впала в транс и слушала их, пока они не закончились, а затем уснула. Наконец, я выключила магнитофон и потянулась. Голова разболелась, а во рту пересохло. Я посмотрела в зеркало, и немного уложила взъерошенные волосы. На мне все еще была одежда, в которой я была в школе. Потребность воды была все же больше, поэтому я тут же пошла вниз. Спускаясь по лестнице, я слышала, как мама с кем-то разговаривала. Человек, говоривший с ней, отвечал негромко, даже тихо, поэтому я не смогла распознать его голос. Когда я окончательно спустилась и вышла в коридор, то увидела, что на пороге стоял совсем не чужой человек. Родной. Алан. Я встала посередине коридора, и мы просто глядели друг на друга. Мама стояла спиной ко мне, и все еще что-то спрашивала у Алана. Он, конечно же, уже не слушал ее. Я медленно подняла руку, словно хотела ему помахать рукой, но тут же сжала ладонь. Он нежно улыбнулся, и в этот момент мама замолчала, и повернулась ко мне. Лицо у нее было удивленное.

– Я думала, ты еще не вернулась! – воскликнула она.

– Я пришла в пять и задремала, – сказала я, не отводя взгляда от Алана.

– А, – просто ответила она, и как-то по-своему улыбнулась, – Хорошо. Тогда я пошла на кухню. Нужно ужин приготовить.

Думаю, сегодня Алан скажет, останется ли он в Сан-Франциско или уедет в Нью- Йорк навсегда. Коленки странно задрожали.

– Алан, не останешься ли ты с нами на ужин? – спросила она, останавливаясь на полпути в кухню.

– Нет, спасибо, Миссис Холмс.

И мама удалилась. В коридоре остались только мы. Нас поглотила тишина. Мы просто стояли и глядели друг на друга, словно виделись в последний раз. От этой мысли скрутило живот. Я прошла вдоль коридора и взялась за пальто.

– Мы ненадолго, – сказал он. Эти слова словно были прощальными. Я быстро надела пальто и, сказав маме что ухожу, вышла из дома вместе с Аланом.

Мы прошлись по ближайшим районам Сан-Франциско. Шли мы в тишине, изредка смотря друг на друга. Думаю, это из-за того, что никто не знал, что сказать или как начать разговор. Мы не виделись неделю. Не знали, что между нами происходило. Было сложней, чем казалось. Первым стал говорить он.

– Даже не представляешь, как я рад тебя видеть.

– Я тоже.

– Все хорошо?

– Не знаю. Мне сложно сказать. Но сейчас мне хорошо, – ответила я, улыбнувшись. Мы подошли к перекрестку, и я уже была готова переходить дорогу, но Алан потянул меня за руку и остановил. Я озадаченно на него взглянула, и он указал мне на светофор. Он горел красным.

– Куда ты так постоянно торопишься, Лиз? – спросил он, словно шутя. Хотя говорил он обеспокоено. Это он меня спас в тот день, когда на меня не налетело, разгоняющееся авто.

– Я… Не знаю. Мне слишком тревожно, – ответила я, отходя от дороги. Он вздохнул и крепко взял меня за руку. Теплая рука нежно гладила мою и стала приятно согревать. Я улыбнулась в ответ.

Наконец мы дошли до пляжа. Снова. Теперь людей здесь было больше, отчего и атмосфера стала теплее, чем прежде. Мы прошлись к середине, все еще держась за руки. Даже такой жест перед обществом заставлял меня каждый раз напрягаться.

– Прежде, чем ты что-то скажешь, дай мне сделать это, – сказала я и крепко обняла его. Словно обнимала в последний раз. Он обнимал меня в ответ, и мы простояли так достаточно долго, чтобы даже согреть друг друга. На глазах у меня выступили слезы. Когда мы отстранились, я вытерла эти слезы и пристально взглянула на него.

– Скажи мне, что ты не уезжаешь навсегда.

Он посмотрел на меня, и я не могла уловить в его взгляде ничего. Не знала, что ожидать. Это меня пугало. Он молчал. А когда произнес, то произнес это с грустной улыбкой. Я заплакала.

– Я останусь. – ответил он. Заплакала я оттого, что тревожность пропала, и я могла спокойно обо всем думать. Отчего же ему было так грустно? Алан провел пальцами по моей щеке, стирая слезы.

– Я так рада, – сказала я, улыбаясь.

– Знаю, – улыбнулся он в ответ.

– Тогда почему ты не рад? – спросила я более серьезно. Улыбка ушла с его лица, и он отвел взгляд. Я взяла его за руку, словно протягивала маленький круг поддержки и доверия. Кому еще во всем мире он мог доверять?

– Мама сама уезжает в Нью-Йорк. Без нас с отцом. – от его слов мне словно стало еще легче. Возможно потому, что к его маме у меня были смутные надежды. Но я все же чувствовала себя ужасно за то, что думала так.

– У меня был выбор: остаться с отцом или мамой. Я выбрал тебя. Если бы не ты, мне было бы плевать с кем ехать. Я бы наверно выбрал город и уехал бы с ней. Правда, сейчас уже не важно, какой город. Я лишь… Желаю тебя.

– Твоя мама окончательно приняла решение? А что будет с твоим папой? – спросила я.

– Да, она уже купила билеты и арендовала студию. Я не знаю, что с ними будет. Или что будет со мной, по крайней мере. Не думаю, что она надолго. Если она мать, то не оставит все так ради картин.

Я снова обняла его в ответ, и сейчас мне вправду захотелось сберечь его от всего плохого.

– Спасибо. – сказал он, и мы стояли так еще пару минут, а затем ушли, все еще держась за руки. Сейчас я была счастлива. Безумно счастлива. Мне хотелось засиять и расцеловать Алана. Надеюсь, с ним все будет хорошо.

– Никаких новостей от Алана? – спросила Лин. Шесть глаз были устремлены на меня. Я не рассказывала никому из них, какие отношения состоят у нас с Аланом. Даже Лин. Было бы довольно много шумихи по этому поводу. К тому же, Алан не хотел, чтобы я кому-либо распространялась об этом. Поэтому я молчала. В их глазах мы были теми же лучшими друзьями.

– Нет, – ответила я, помотав головой. Я опустила глаза, чтобы они не видели, что я лгу. Мне просто не хотелось распространять все те слова, что Алан мне когда-либо говорил. Словно они были предназначены лишь для одной меня. Даже для ушей близких друзей они были слишком личными.

– Теперь я беспокоюсь за него, – вздохнула Лин. Я покосилась на нее.

– До сих пор испытываешь к нему чувства? – улыбнулась я. Она толкнула меня за плечо.

– Лиз! Никто кроме тебя не знал об этом! – буркнула она. Я начала смеяться, и она разозлилась еще больше.

– Лин, это ведь… Было довольно очевидно, – отметила Дайдзо, улыбаясь во все зубы.

В последнее время, я стала видеть в ней прежнюю Дайдзо. Она стала чаще смеяться, улыбаться, говорить. Вся ее скрытность и пассивность были из-за ее отца. После него она перестала доверять кому-либо, поэтому ей пришлось скрываться от общества таким образом. Скрывать все эмоции. Грусти, радости и печали. Ее это не устраивало, но она пыталась жить с этим, чтобы не подвергнуться еще одному удару. Она не хотела снова быть несчастной. Теперь она стала такой, какой ей нравилось быть. Той, кем она была. Той самой Дайдзо. Моей лучшей и дорогой подругой.

– С каких это пор ты говоришь мысли вслух? – отозвалась Лин и Дайдзо в ее ответ лишь засмеялась. Лин покраснела и выглядела довольно смешно и мило. В этом мире ничто и никто бы не сломил ее. Она само воплощение силы и женственности в одном. Ее личность, характер, доброта, целеустремленность создают ураган, который поразит любого. Не знаю, что тогда, в пятилетнем возрасте, нас связало, но с тех пор мы неразлучны. Я даже не могу представить свою жизнь без этого замечательного и родного человека.

– К вашему сведению, – начала она, – мне нравится кое-кто другой, – с фирменной улыбкой она смахнула рукой волосы и ждала нашей реакции и вопросов. В этом была вся Лин.

– И кто же это? – спросила я, положив локоть на колено, а на ладонь голову в ожидании длинного разговора о каком-нибудь светловолосом парне с миндальными глазами и оливковой кожей.

– Похоже, мне здесь делать нечего, – сказал Нат, и поднялся с травы, положив руку на плечо Дайдзо. Она положила свою руку поверх его.

– Куда ты? – спросила она.

– У меня еще литература. Я встречу тебя позже. Пока, – последние слова он сказал нам всем и удалился после того, как мы помахали ему руками. Дайдзо еще смотрела ему вслед, а потом принялась слушать рассказ Лин. Испытывала ли Дайдзо чувства к нему? Даже если так, эта мысль меня расстраивает. Я внимательно смотрю на нее, и вижу, что она о чем-то размышляет. А когда она встречается со мной взглядом, то ярко улыбается и я улыбаюсь ей в ответ. Дальше, мы продолжали слушать о парне, внешности которого, я не угадала. На самом деле это был голубоглазый брюнет из другой школы, которого звали Сэт. На секунду я взволновалась, но потом успокоилась. Дилан остался лишь в моей памяти и в моем сердце. Больше его нигде нет. Больше не стоит волноваться.

После школы я повернула на улицу Пасифик-Хайтс. Прошла мимо зеленого парка с детской площадкой; мимо всех кофейнь, итальянских кафе, богатых бутиков и наконец, среди всех светлых домов я нашла тот самый дом, который отличался всем. Я всегда любила ходить по этому району. Было в нем что-то прекрасное и одновременно обычное. А может это люди? Хотя все в Сан-Франциско добры и гостеприимны. Наверно сама улица на меня так действует.

Возле дома Алана было не так тихо, как это бывало раньше. Большая деревянная дверь была открыта, и оттуда выходил незнакомый мне человек в черном костюме с большим белым чемоданом и маленьким коричневым. Он вышел со двора и направился назад черной машины, где отворил багажник и вложил в него весь багаж. За этим мужчиной вышла миссис Хольтз. На ней было строгое, черное платье, поверх которого, она надела длинное серое пальто. Волосы у нее были уложены в высокий хвост, и в руках она несла сумку. Она спешила. Стоя у порога дома, она крепко обняла мистера Хольтза, который выглядел грустным. Они о чем-то говорили и головы у них постоянно оборачивались в окно Алана. Его не было с ними внизу. Он не собирался прощаться с ней. Миссис Хольтз поспешила в машину, а Николас все еще стоял там. В окне на самом верху я видела Алана. На его лице отразилось разочарование, перемешанное с грустью.

Я встретилась глазами с миссис Холтз и надеялась на то, что она меня не узнает. Но она лишь улыбнулась в спешке и произнесла:

– Добрый день, Эллизабет. Если ты к Алану, то он дома, – имя своего сына она произнесла запнувшись. Это было то ли от грусти, то ли от спешки. Но когда она снова подняла на меня взгляд, то я увидела, как в ее глазах блеснули слезы. Она была отвергнута собственным сыном из-за своего выбора. Не думаю, что она себя простит.

– Вы надолго? – спросила я ее. Думаю, такого вопроса она не ожидала, поэтому удивленно покосилась на меня.

– Я… – начала она, – Не знаю. Надеюсь, что нет.

– Удачной поездки, миссис Хольтз, – сказала я и зашла во двор. Когда я уходила, то увидела в ее глазах страх. Страх быть отвергнутой собственной семьей. Правда, даже этот страх не заставил ее передумать. Я все же надеюсь, что она вернется как можно скорее. Алану нужна мама, даже если она была не слишком внимательна и заботлива в последнее время.

Мы лежали на кровати. Просто лежали и согревали друг друга объятиями. Рассказывали о том, как провели день или что ели на завтрак. Смотрели в окно, любуясь облаками, и ловили руками лучи солнца. Такие мелочи делали меня в несколько тысяч раз счастливее и беззаботнее. Мне хотелось проводить так каждый день с ним на протяжении вечности. Просто вечность беззаботной любви. Просто любви. Больше ничего.

– Она вернется, Алан, – говорю я, играя с его пуговицей на рубашке.

– Знаю. Просто… – он осекся.

– Просто что?

– Как можно называть себя матерью после такого? Она редко бывала со мной, и отец тоже. По крайней мере, он не хотел уехать и оставить свою семью ради картин.

В ответ я лишь прижалась крепче к нему. Я чувствовала, его тяжелое дыхание на макушке, и монотонный стук сердца под своей ладонью.

– Она любит тебя. Любовь заставит ее вернуться, – произнесла я.

– Я не нуждаюсь в ее любви так сильно, как…, – ответил он и приподнял мой подбородок к своему лицу. Зеленые глаза стали медленно меня гипнотизировать и смотрели они на меня с доверием, решимостью и любовью. В них можно было спрятаться и оставаться там в безопасности, – … в твоей.

Он нежно накрыл меня поцелуем, а я все еще продолжала заглядывать в его глаза, пока они не закрылись с моими. В своей жизни я повидала лишь две пары прекрасных глаз. Они очаровали меня с первого же взгляда. Первые были голубые и глубокие, как океан. А вторые ярко зеленые и прекрасные, как изумруд.

Он медленно отстранился и тихо прошептал:

– Я люблю тебя, Лиз.

Мне казалось, я слышала эти слова впервые. Хотя на самом деле, я слышала их всегда. Просто никогда этого не замечала. Эти слова прятались за каждым вздохом, новой улыбкой, тревогой, прикосновением и взглядом. На слух они были еще приятнее.

– Я люблю тебя.