Хаос ада. Вне нити

Глава 8.

Всего на одно короткое, ускользающее мгновение, настолько мимолетное, что при любых иных обстоятельствах я могла бы списать его на игру воспаленного воображения или пляску теней от каминного пламени, в его облике произошла перемена. Но я слишком пристально, почти до боли в глазах всматривалась в его лицо, слишком отчаянно ища хотя бы малейший след человеческого тепла или раскаяния в этом чуждом существе, чтобы пропустить этот миг. Его точеные черты лица остались прежними, каменными, однако ленивая, издевательская прохлада бесследно испарилась из темно-янтарных глаз; чувственные губы мгновенно сомкнулись в жесткую, бескомпромиссную линию, а длинные пальцы правой руки, до этого момента абсолютно расслабленно покоившиеся вдоль бедра, едва заметно дернулись и напряглись. В этот краткий миг он смотрел на меня уже не как на забавную, хрупкую человеческую девчушку, которую можно было легко довести до слез или истерики парой небрежных фраз, а так, словно впервые увидел перед собой нечто пугающее, в корне не соответствующее его собственным, вековым представлениям о порядке вещей.

— Я повторяю еще раз: я совершенно точно не звала тебя, — произнесла я медленнее, стараясь изо всех сил удержать свой дрожащий голос от позорного срыва и не показать ему, насколько сильно меня взбудоражила и встревожила эта его внезапная внутренняя заминка. — И если твой разум наконец способен воспринять эту простую мысль, то у нас появился прекрасный, благоразумный повод закончить весь этот кошмар прямо сейчас. Прекрати это безумие. Верни меня обратно в мою спальню.

Он ничего не ответил, лишь продолжал буравить меня своим тяжелым, потемневшим янтарным взглядом, в глубине которого багровые кольца зрачков вновь замерли, превратившись в безжизненные точки.

— Ты слышал меня?! — Мой голос невольно сорвался на свистящий крик, а ладони судорожно сжались на рваном подоле сорочки.

Мертвая, ватная тишина террасы стала ответом на мою вспышку. Мое раздражение, которое только-только начало уступать место холодному расчету, мгновенно вспыхнуло с новой, разрушительной силой, однако теперь к нему примешалось другое, куда более страшное чувство — липкая, удушливая тревога, совершенно не связанная с этим рогатым монстром. Она зародилась где-то глубоко под ребрами маленьким, колючим ледяным комком и принялась стремительно, неудержимо разрастаться по всему телу, стоило мне лишь на секунду воскресить в памяти то, что осталось по ту сторону этой безумной пространственной бездны. Мой дом.

Моя бедная, измученная мама. Мой отец, раздавленный долгами. И сегодня... Господи всемогущий, ведь сегодня же день моей свадьбы.

Я резко, едва не потеряв равновесие, обернулась лицом к открытому арочному балкону, словно каким-то невозможным чудом надеялась увидеть за его краем туманные очертания родного Чикаго, наш заснеженный зимний сад с искривленными дубами, темные, уютные окна родительского особняка и собственную спальню с развороченным, истекающим черным дегтем зеркалом. Но вместо этого далеко внизу, насколько хватало взгляда, раскидывался этот чужой, пугающий зеленый мир, между уступами исполинской скалы лениво парили кожистые крылатые существа, а над головой сияло невозможное, чистое голубое небо. Я понятия не имела, сколько времени я провела в этом бреду. Час? Несколько часов? Дни? Шло ли время одинаково там, в моем мире, и здесь, в этой дьявольской обители? А если в Чикаго уже давно рассвело?

Моя мама наверняка уже вошла в мою спальню с чашкой утреннего чая или свадебными лентами. Она увидела пустую постель, смятое одеяло. Я представила себе эту картину настолько отчетливо, физически, что у меня судорожно и болезненно сжалось горло, а к глазам подступили горячие, злые слезы. Мама у открытой двери — сначала растерянная, недоумевающая, затем зовущая меня по имени все громче, с нарастающей паникой в голосе. Отец, тяжело поднимающийся по деревянной лестнице, отставив в сторону свои гроссбухи. Генри. Перепуганные слуги, обыскивающие каждый уголок особняка. Моя запертая изнутри на ключ дверь. Разорванная постель. И разбитое, осыпавшееся черными осколками зеркало...

А затем в их умах неизбежно родится единственное логичное, очевидное объяснение моего исчезновения. Они решат, что я просто сбежала. Трусливо сбежала в самый последний момент, испугавшись ответственности и брака с Тристаном. Конечно же, они подумают именно так.

— Мне нужно вернуться домой, — произнесла я, и собственный голос прозвучал неожиданно тихо, тускло, лишившись всей своей прежней ярости. — Сейчас же. — Мужчина продолжал молча смотреть на меня, не меняя своей расслабленной позы, но в его янтарных глазах больше не было прежней ленивой ухмылки. — Послушай меня, я не шучу! — Я сделала шаг к нему, чувствуя, как ноги крупно дрожат от слабости и страха за родителей. — Сегодня утром... сегодня должна состояться моя свадьба.

Его рыжая красная бровь едва заметно приподнялась, выражая легкое, почти пренебрежительное удивление.

— Мои поздравления, — ровно ответил он.

Я уставилась на него, не веря собственным ушам, чувствуя, как к горлу подкатывает горячая волна вспыльчивого раздражения:

— Ты... ты издеваешься надо мной?!

— Пока еще нет, Кристин, — спокойно парировал он.

— Пока?.. — Я нервно, истерически рассмеялась, закинув голову назад, и с силой провела обеими ладонями по лицу, чувствуя под пальцами сухие, стянувшие кожу дорожки слез пополам с копотью. — Прекрасно. Просто великолепно. Послушай меня хотя бы один-единственный раз, чудовище, и постарайся не превращать каждое мое слово в очередную мерзкую, циничную шутку. Я обязана вернуться в Чикаго. Я обязана сегодня же выйти замуж за человека, которого я искренне презираю и терпеть не могу всем сердцем! Потому что если это венчание не состоится, мой отец будет окончательно, полностью разорен до конца этой недели! Его имя будет смешано с грязью!

Он не шелохнулся, но мне в этот момент было уже абсолютно все равно, что подумает этот рогатый монстр. Слова, которые еще несколько минут назад я под страхом смерти не произнесла бы перед посторонним человеком, тем более перед этим кошмарным существом, вдруг хлынули из меня безудержным, хаотичным потоком. Наверное, потому, что панический страх за судьбу моих родителей наконец оказался сильнее любого девичьего унижения и гордости.

— Ты... ты понятия не имеешь, что происходит в моей семье! — кричала я, и мои пальцы судорожно сжимали и разжимали рваную ткань сорочки на груди. — У моего отца огромные, немыслимые долги! И не потому, что он глупец, бездельник или игрок, не потому, что он бессмысленно промотал наше состояние на кутежи! А потому, что он годами, десятилетиями молча расплачивался за чужой, безграничный эгоизм! Моя эгоистичная бабушка Амелия играет в карты в подпольных клубах так, словно деньги растут на деревьях в нашем саду! Она проигрывает колоссальные суммы, отец безропотно платит, чтобы спасти семейную честь. Она снова проигрывает — он снова отдает последнее. Ее ничему не учит даже то, что она своими руками почти уничтожила будущее собственной семьи! И она продолжит это делать, обязательно продолжит, если ее не остановить, потому что Амелия Беллроуз за всю свою долгую, праздную жизнь ни разу не задумалась о том, что последствия ее поступков должны касаться ее самой, а не окружающих!

Я принялась лихорадочно ходить перед ним из стороны в сторону по гладкой мозаике террасы, уже совершенно не замечая острой, колющей боли в содранных босых ступнях. Перед моими глазами с пугающей отчетливостью стоял темный отцовский кабинет, раскрытые гроссбухи, его осунувшееся, постаревшее лицо и тот страшный вечер, когда он тихим, надломленным голосом назвал мне имя Тристана. Моя былая злость на отца, казавшаяся мне тогда такой огромной, справедливой и оправданной, сейчас вдруг показалась мне невыносимо мелкой, эгоистичной и жалкой. Да, он предал данное мне когда-то обещание никогда не выдавать меня замуж против воли. Но он был моим отцом, который искренне любил меня. И сейчас, когда я бесследно исчезла из запертой комнаты, ему, должно быть, казалось, что он потерял свою единственную дочь именно потому, что проявил жестокость и заставил ее пойти под венец ради денег.

От этой ужасной мысли мне стало физически дурно, к горлу подкатил тяжелый ком тошноты, а в висках застучала кровь.

— Оливия их не спасет, — продолжала я свою бессвязную, отчаянную исповедь, уже не заботясь о том, насколько жалко и дико я выгляжу в глазах этого существа. — Кому она теперь нужна в Чикаго? Ее собственный муж просто взял и вернул ее обратно в родительский дом после четырех лет брака, словно... словно какую-то бракованную вещь, которую он больше не желает видеть в своем особняке! В нашем лицемерном обществе мужчине достаточно просто заявить, что его жена невыносима, и все светские гости тут же начинают ему сочувствовать, а женщина остается с позорным клеймом на всю оставшуюся жизнь! Да и Оливия... — я раздраженно, со злостью выдохнула сквозь зубы, вспомнив ее высокомерное, довольное лицо за сегодняшним ужином, — она скорее найдет тысячу способов обвинить в своих несчастьях кого угодно, только не себя. Я... я была единственной возможностью для моего отца получить эти проклятые деньги Уитмора! Единственной надеждой спасти наш дом от молотка аукциониста! А теперь меня нет... Меня просто нет.

Последние слова сорвались с моих губ совершенно иначе — тихо, глухо, без прежней ярости. Я резко остановилась посреди террасы, и весь мой вспыльчивый гнев ушел так же внезапно, как и пришел, оставив после себя лишь звенящую пустоту и холод в груди.

— Мама... — едва слышно выдохнула я.

В глазах нестерпимо защипало. Я поспешно отвернулась в сторону, потому что совершенно не собиралась вновь позорно плакать перед этим чудовищем, демонстрируя свою беззащитность, но мое собственное тело предало меня раньше, чем я успела взять себя в руки. Мой подбородок мелко задрожал, дыхание сбилось на прерывистые, судорожные всхлипы, а в груди возникло то самое тяжелое, сдавливающее ощущение удушья, когда слезы еще не хлынули из глаз, но ты уже твердо знаешь, что до них осталось всего одно неосторожное слово.

— Боже мой, мама просто сойдет с ума от горя, — прошептала я в пустоту, обнимая себя за плечи. — Они ведь действительно подумают, что я сбежала. Конечно, подумают... Я ведь так отчаянно кричала отцу, что ненавижу его, что не желаю выходить за Тристана. А теперь... теперь они найдут пустую комнату. Отец всю оставшуюся жизнь будет винить во всем только себя. Мама будет сходить с ума, думая, что я где-то одна... что со мной случилось что-то ужасное...

Я резко развернулась к нему всем телом, протягивая исцарапанные ладони в умоляющем жесте:

— Пожалуйста... верни меня обратно.

Но мужчина, даже не взглянув на меня, просто молча развернулся спиной и неторопливо зашагал прочь, в глубь своих роскошных покоев.

Несколько секунд я просто ошеломленно смотрела ему вслед, не веря своим глазам.

— Что?.. — выдохнула я. Никакой реакции. Он продолжал удаляться своей ленивой, покачивающейся походкой. — Эй! Постой! — закричала я.

Он проигнорировал мой зов. Во мне мгновенно, горячей лавиной вскипело яростное возмущение. Забыв обо всем на свете, я сорвалась с места и бросилась следом за ним по мозаичному полу. Почти сразу же я с силой, болезненно наступила босой ступней на какой-то острый металлический стык в плитке; острая боль прострелила ногу до самого колена, заставив меня зашипеть и прикусить губу, но я не остановилась, упрямо хромая следом за его широкой спиной.

— К моему глубочайшему сожалению, Кристин, это невозможно, — негромко произнес он, даже не оборачиваясь ко мне.

Я ускорила шаг, едва не наступая на длинный подол его тяжелого плаща.

— Тогда куда ты идешь?! Зачем ты уходишь?!

— Есть хочу, — коротко, буднично бросил он через плечо.

Я от такого ответа чуть не споткнулась на ровном месте, широко распахнув глаза:

— Есть?! Ты... ты идешь есть?!

Теперь он все-таки соизволил слегка повернуть ко мне свою голову. Медно-рыжие с красным отливом волосы красивой волной скользнули по его широкой спине, а выражение его безупречного лица с полуприкрытыми янтарными глазами было настолько невозмутимым, словно мы обсуждали с ним меню для званого ужина, а не крушение моей жизни.

— Ты меня изрядно утомила, Кристин, — ровно произнес он.

У меня от возмущения буквально перехватило дыхание, а во рту стало горячо и сухо.

— Я... я тебя утомила?! — задыхаясь, переспросила я, прижимая кулаки к груди.

— Именно так, — спокойно подтвердил он, продолжая свой путь по коридору. — Ты бесцеремонно вызвала меня посреди моей ночи, заставила бросить важные государственные дела, несколько раз попыталась ударить меня по лицу, кричала без остановки с момента своего появления в моем доме, а теперь еще и решила посвятить меня в финансовые затруднения всей своей многочисленной родни. Да, Кристин Беллроуз. После всего этого я испытываю вполне понятное плотское желание поесть.

— Я тебя не вызывала! Это была случайность!

— Это я уже слышал, — отмахнулся он, даже не прибавляя шагу.

— Тогда просто верни меня обратно в Чикаго! Избавь себя от моего присутствия!

— Твои мелкие земные неприятности и финансовые крахи меня совершенно не интересуют, — равнодушно бросил он, отворачиваясь.

В этот момент мне нестерпимо, до зуда в пальцах захотелось схватить какую-нибудь тяжелую бронзовую вазу или статуэтку из ниши и со всей силы запустить ему в голову. Желательно так, чтобы расколоть его черные рога.

— Раз тебя настолько не интересуют мои «мелкие земные неприятности», — крикнула я ему в спину, едва поспевая за его длинными шагами, — то избавь себя от мучительной необходимости выслушивать их дальше! Просто верни меня назад, в мою постель, и тебе больше никогда в жизни не придется слышать мой ненавистный голос! Соглашайся!

— Весьма заманчивое предложение, признаю, — протянул он с легкой насмешкой.

— Так соглашайся же! Чего ты ждешь?!

Ответа на мою реплику не последовало. Мы покинули его личные покои через высокий арочный проем и оказались в длинной, величественной галерее дворца, которая была настолько роскошной, что при любых иных обстоятельствах я бы наверняка остановилась, чтобы завороженно рассмотреть тончайшую резьбу на стенах и золотые узоры на потолке. Но сейчас мне приходилось практически бежать, позорно ковыляя на цыпочках, чтобы не отстать от этого мужчины, который, что раздражало меня сильнее всего, двигался абсолютно не торопясь. Его шаги были размеренными, ленивыми, широкие плечи едва заметно покачивались под темной тканью плаща, но колоссальная разница в нашем росте превращала каждый его шаг почти в два моих быстрых прыжка. Через несколько минут такого бешеного бега я уже тяжело, со свистом дышала, мысленно проклиная и его длинные ноги, и полное отсутствие обуви на моих израненных ступнях, и весь этот безумный, чужой мир.

Коридоры уходили один в другой, переплетаясь в сложный лабиринт. Темный, гладко отполированный камень стен здесь перемежался высокими колоннами, на которых золотистыми и багровыми нитями мерцали незнакомые, живые символы, медленно менявшие свою форму; из огромных стрельчатых окон лился яркий дневной свет, ложившийся на мозаичный пол длинными, пыльными прямоугольниками, а в нишах стояли массивные вазы с темными, почти черными цветами, источавшими терпкий, пряный и удушливый аромат, от которого кружилась голова. Нам навстречу то и дело попадались обитатели этого странного замка в утесе. Некоторые из них выглядели почти как обычные люди, если не считать заостренных ушей или необычного янтарного цвета глаз, другие же обладали закрученными рогами, длинными тонкими хвостами или сложенными за спиной кожистыми крыльями. И каждый, абсолютно каждый, кто замечал моего спутника, мгновенно застывал на месте, низко склоняя голову в почтительном поклоне, или испуганно отходил к самой стене, уступая дорогу.

Я заметила это безмолвное почтение после третьего раза. Потом после четвертого.

Никто из них не смел заговорить с ним первым. Никто даже не задерживал на нем своего взгляда дольше секунды, поспешно опуская глаза в пол.

«Кто же ты такой на самом деле?..» — невольно подумала я, чувствуя, как липкий страх вновь леденящей змеей сжимает мое сердце. Этот рыжеволосый рогатый мужчина определенно не был обычным хозяином богатого особняка или знатным вельможей. Его власть здесь была абсолютной, непререкаемой и страшной.

Я не успела развить эту пугающую мысль дальше. Резкий, аппетитный запах жареного на углях мяса, свежеиспеченного пшеничного хлеба, каких-то незнакомых, острых пряностей и сладковатого дыма сухих трав ударил мне в нос гораздо раньше, чем мы вошли в следующее помещение. Этот аромат заставил мой рот мгновенно наполниться слюной, а измученный желудок болезненно и спазматически сжался. Только в этот самый момент я с пугающей ясностью осознала, насколько я безумно, мучительно голодна — ведь я ничего не ела с самого вчерашнего обеда, а все пережитые за ночь кошмары полностью истощили мои физические силы.

Мы вошли в просторную, залитую светом кухню, и я невольно замедлила свои шаги, озираясь по сторонам. После холодной, подавляющей торжественности дворцовых коридоров здесь было на удивление тепло и почти уютно: в огромном каменном очаге весело полыхал яркий огонь, над которым на тяжелых цепях висели начищенные медные котлы, вдоль стен тянулись бесконечные полки с глиняными банками, связками сухих трав, посудой и плетеными корзинами, а за длинными дубовыми столами трудилось не менее десятка слуг. Один из них сосредоточенно разделывал крупную птицу, женщина с маленькими изогнутыми рожками на висках помешивала густой, вкусно пахнущий соус в чане, а молодой парень как раз доставал из печи на широкой лопате золотистые круглые лепешки.

Но стоило нам переступить порог, как все разговоры на кухне мгновенно, разом стихли. Установилась мертвая, звенящая тишина.

Мужчина лишь слегка, почти небрежно приподнял свою правую руку в перчатке. Он не произнес ни единого слова, не сделал ни одного грозного жеста. Но в ту же секунду просторная кухня начала стремительно пустеть. Люди — если их вообще можно было назвать людьми — безмолвно отложили в сторону свои ножи, ложки, полотенца и один за другим, низко кланяясь, быстро и бесшумно вышли через боковую дверь, оставив все блюда на столах.

Я медленно приподняла свои брови, чувствуя, как внутри нарастает тяжелое беспокойство. Теперь вопрос о том, кем именно являлся этот рыжеволосый монстр в своем мире, начал пугать меня по-настоящему серьезно. Его безмолвное могущество было абсолютным.

Он спокойно прошел к массивному деревянному столу в центре кухни, на котором уже дымилось несколько готовых изысканных блюд, легким движением отодвинул тяжелый стул со спинкой и сел, вольготно откинувшись назад.

Я осталась стоять у самого входа, упрямо скрестив руки на груди. Несколько секунд я молча, с нарастающим раздражением наблюдала за тем, как он совершенно хладнокровно взял нож, отрезал сочный кусок темного запеченного мяса, затем почему-то передумал пользоваться столовыми приборами, бесцеремонно отломил его длинными пальцами и отправил в рот. Я буквально закипала от злости с каждым мерным движением его челюсти. Его невозмутимость была оскорбительной.

— Зачем я тебе нужна здесь? — резко спросила я, делая шаг к столу. Он не торопясь прожевал мясо, выдержав томительную, издевательскую паузу, пока я ждала ответа, сгорая от нетерпения. Затем он спокойно потянулся за вторым куском. — Я задала тебе конкретный вопрос, — процедила я сквозь зубы.

— Я прекрасно слышал его, Кристин, — ровно ответил он, даже не глядя на меня.

— Тогда соизволь ответить на него!

Он наконец поднял на меня свои янтарные глаза, в которых вновь плясали едва заметные багровые огоньки:

— Ты голодна.

Это не было вопросом или предположением — это была констатация очевидного факта.

— Нет! Я не голодна! — соврала я, гордо вскинув подбородок. — И в то же мгновение мой предательский желудок издал невероятно громкое, отчетливое и протяжное урчание, эхом разнесшееся по пустой кухне. Я в ужасе закрыла глаза, чувствуя, как щеки мгновенно заливает густой, удушливый румянец стыда. «Предатель... Какое же ничтожное у меня тело...» Когда я снова открыла глаза, на лице мужчины уже цвела откровенная, издевательская насмешка. — Не смей говорить ни слова, — прошептала я, указывая на него пальцем.