Хаос ада. Вне нити

Я медленно перевела взгляд на напольные часы, стрелки безжалостно отсчитали мое последнее свободное время.

— Спасибо, Мэриан. Я сейчас спущусь, — выдохнула я через силу, чувствуя, как в горле мгновенно пересохло, а к желудку подступил знакомый, липкий спазм тошноты. Едва дверь за ней закрылась, я осталась наедине с холодной тишиной своей комнаты. — Черт, — это ругательство, сорвавшееся с моих губ, принесло мимолетное, злое облегчение. Подойдя к зеркалу, я дрожащими пальцами поправила растрепавшиеся черные пряди, упрямо ущипнула себя за бледные щеки, чтобы вернуть лицу хоть каплю живого цвета, и уставилась в свои потемневшие от ярости голубые глаза. Отражение выглядело жалко и испуганно. — Всего лишь один ужин. Пошли они все к черту, — прошептала я своему двойнику, выпрямляя плечи. Стало немного легче.

Столовая особняка Беллроузов была одной из самых колоссальных комнат первого этажа и моей самой искренней персональной пыточной. Бабка Амелия почитала ее за эталон аристократического шика, и именно поэтому здесь все казалось мне удушающим, мертвым и враждебным. Высокий потолок давил на плечи тяжелой лепниной, массивная хрустальная люстра отбрасывала на стены дрожащие золотистые тени, похожие на копошащиеся лапы гигантских пауков, а вдоль дубовых панелей высились буфеты, ломящиеся от фамильного серебра и фарфора. Тяжелые портьеры цвета бычьей крови полностью закрывали окна, отсекая нас от внешнего мира, и хотя в камине весело трещали сосновые поленья, простор комнаты все равно обдавал кожу могильной прохладой. Сегодня стол ломился от вызывающей, кощунственной роскоши: накрахмаленная белоснежная скатерть, хрустальные бокалы, отражающие пламя свечей, и серебряные приборы, разложенные с хирургической точностью. Между высокими канделябрами исходили паром блюда с запеченной дичью, соусами и крупным темным виноградом, который в этот морозный декабрь стоил неприличных денег. Вся эта декорация казалась мне пышным убранством для моей собственной публичной казни.

Я вошла в столовую последней, заставив всех присутствующих обернуться. Мама первой подняла на меня свои, полные безмолвного искупления глаза, и этот ее виноватый, затравленный взгляд заставил мое сердце болезненно сжаться. Я поспешно отвернулась, усаживаясь на свое место и раскладывая на коленях тяжелую льняную салфетку. Отец сидел во главе стола, демонстрируя безупречную осанку и напускное спокойствие, но я слишком хорошо знала Рейнара, чтобы не заметить, как сильно побелели его костяшки на ножке бокала и как нервно дергалась жилка на его челюсти. Оливия сияла праздничной, торжествующей ухмылкой, бабка Амелия величественно поджимала губы, а прямо напротив меня сидел Тристан Уитмор. Он был чертовски, неестественно красив в своем строгом черном фраке и белоснежной сорочке с темным жилетом. Его темные волосы были аккуратно зачесаны назад, но одна непослушная прядь все равно скользнула на его бледный лоб, делая лицо еще более хищным. Его серо-зеленые глаза в свете свечей казались холодными серебряными зеркалами, которые медленно, безжалостно препарировали меня сквозь пространство стола. Тонкие губы Тристана изогнулись в едва заметной полуулыбке, от которой у меня по спине пробежали отвратительные мурашки.

— Добрый вечер, мисс Беллроуз, — его бархатистый, глубокий голос заставил мои пальцы судорожно сжаться под столом. — Позвольте лично поздравить вас с блестящей сдачей экзамена. Профессор Хатчинсон был в восторге от вашей работы.

— Благодарю, мистер Уитмор, — я заставила себя вежливо кивнуть, хотя в горле пересохло, а к горлу подступил новый приступ тошноты от этого приторного лицемерия. — Не знала, что мои скромные успехи в университете могут интересовать столь занятого человека.

— Ваша жизнь интересует меня во всех ее проявлениях, Кристин, — мягко парировал он, и его взгляд скользнул по моим ключицам, заставляя кожу покрыться ознобом.

Ужин продолжался в удушающей атмосфере фальшивого благополучия. Слуги бесшумно порхали вокруг стола, меняя блюда и наполняя бокалы дорогим вином, а я сидела как каменное изваяние, не прикоснувшись к еде. Аромат запеченного мяса вызывал у меня лишь отвращение. Я настолько погрузилась в свои яростные мысли, что не сразу расслышала, как отец и Тристан перешли к обсуждению деталей сделки, ради которой мы здесь собрались.

— …поэтому я считаю, что нет никакого практического смысла откладывать формальности, Рейнар, — ровно произнес Уитмор, аккуратно срезая кусочек мяса со своей тарелки. — Чем скорее мы закроем ваши обязательства перед банком, тем лучше для репутации вашей семьи.

Отец коротко, тяжело кивнул, его голос прозвучал глухо.

— Я согласен. Тянуть не имеет смысла.

Я резко вскинула голову, чувствуя, как нервозность перерастает во вспыльчивый гнев.

— Что именно вы не собираетесь откладывать?

В столовой мгновенно воцарилась гробовая тишина, прерываемая лишь сухим потрескиванием дров в камине. Тристан медленно отложил нож и посмотрел на меня своим немигающим, ледяным взглядом.

— Нашу церемонию, Кристин.

— Какую еще церемонию? — я упрямо вздернула подбородок, игнорируя предупреждающий пинок Оливии под столом.

Амелия раздраженно, с присвистом вздохнула, звеня фамильными перстнями по краю бокала.

— Господи, Кристин, имей хоть каплю приличия! Свадьбу, разумеется. О чем еще, по-твоему, может идти речь?

— Я прекрасно понимаю, о чем речь, Амелия. Я спрашиваю, что значит «не откладывать».

Отец тяжело положил вилку на тарелку, и этот металлический звук отозвался болью в моих ушах. Он посмотрел на меня с невыносимой, рабской мольбой.

— Мы решили провести скромное венчание здесь, в нашей приходской церкви. Без лишнего шума и прессы.

— Когда? — этот вопрос сорвался с моих губ хриплым шепотом.

— Через два дня, — спокойно, без тени сомнения произнес Тристан, и на его бледных губах снова заиграла та самая снисходительная полуулыбка хищника, который загнал жертву в угол.

Два дня. Всего два дня свободы. Воздух мгновенно покинул мои легкие, а по ногам прокатилась волна парализующего страха. Я резко отодвинула стул, намереваясь встать и высказать этому ублюдку всё, что я думаю о его сделках, но в этот момент мой взгляд наткнулся на лицо матери. Рун смотрела на меня в немом, умоляющем ужасе. Она судорожно комкала льняную салфетку под столом, ее серые глаза были красными от безмолвных слез. И я застыла, осознав страшную вещь: если я сейчас устрою грандиозный скандал и сбегу, моя мать окажется наковальней между молотом моего гнева и отчаянием отца. Ее просто разорвет на части в этом доме. Я медленно, со скрипом опустилась обратно на стул, с силой вонзив зубы во внутреннюю сторону щеки. Физическая боль и металлический вкус крови во рту помогли мне сохранить остатки самообладания. Я перевела взгляд на Амелию — та сидела с высоко поднятым подбородком, торжествующе улыбаясь своей беззубой, довольной улыбкой воровки, чьи грехи снова оплатили. И внутри меня что-то окончательно сломалось, переплавившись в ледяную, расчетливую ярость. Хорошо. Если вы решили превратить мою жизнь в товар, я сама продиктую условия этой сделки.

Я расправила плечи, глядя Тристану прямо в его серо-зеленые омуты.

— Раз уж вы все так увлеченно обсуждали мою свадьбу без единственного человека, которому предстоит стоять у алтаря, я тоже хочу озвучить свои требования.

— Кристин, не надо… — попытался вклиниться отец.

— Нет, папа. Теперь говорить буду я. А вы молча слушать, — я заставила Рейнара замолчать одним лишь взглядом и снова повернулась к Тристану. — Я соглашусь на этот брак. Я поставлю свою подпись под вашим контрактом. — Моя мать тихо, испуганно ахнула, прикрыв рот ладонью. Оливия мгновенно перестала улыбаться, а Амелия удивленно захлопала глазами. Только Тристан остался абсолютно неподвижен, словно заранее знал каждое мое слово. — Но у меня есть два жестких условия, — отчеканила я, сжимая кулаки под столом до боли в ногтях. — Первое. Я продолжаю свое обучение в университете. До самого конца. Без ваших дурацких попыток убедить меня бросить книги, без внезапных путешествий, переездов и прочей ерунды, которая может этому помешать. Мне нужно мое образование.

Тристан медленно откинулся на спинку стула, его глаза хищно блеснули в полумраке.

— Хорошо, Кристин. Вы действительно думали, что я стану запрещать вам развивать ваш и без того острый ум? Учитесь сколько вашей душе угодно. Это условие принято.

— Прекрасно, — я положила ладони на белоснежную скатерть, чтобы он не заметил, как сильно они дрожат от нервозности. — Теперь второе условие. И оно не подлежит обсуждению. Не смейте ожидать от меня исполнения супружеских обязанностей.

Тяжелая серебряная вилка Рун с громким, дребезжащим звоном упала на ее фарфоровую тарелку. Амелия шумно, со свистом втянула воздух, ее лицо побагровело от святотатственного возмущения. Оливия удивленно округлила свои красивые глаза, а затем на ее лице проступило выражение почти искреннего, извращенного восхищения моей наглостью.

— Кристин! — глухо, со стоном выдохнул отец, пряча лицо в ладонях. — О боги, прекрати эти непристойности…

Но я не отвела взгляда от Тристана, буравя его глазами.

— Вы прекрасно меня услышали, мистер Уитмор. Я выйду за вас замуж. Буду носить вашу фамилию на приемах, если вам так необходим этот трофей под рукой. Перед высшим светом мы можем разыгрывать какую угодно счастливую партию. Но настоящей женой я вам не стану. Никогда. В вашем доме у нас будут абсолютно разные, раздельные спальни, и вы не посмеете переступить порог моей комнаты без моего личного, письменного разрешения. Это моя цена за спасение Беллроузов.

— Какая мерзость! Какое бесстыдство! — взорвалась Амелия, колотя сухими кулаками по столу. — Рейнар! Ты позволишь этой девке произносить подобные отвратительные вещи прямо за ужином?! Она говорит о супружеской постели перед слугами! В ней нет ни капли стыда!

— Мама, пожалуйста, замолчи… — тихо, сквозь слезы прошептала Рун.

— По-моему, наш дорогой Тристан многое упустит в этом браке, — лениво протянула Оливия, медленно вращая ножку своего хрустального бокала и наслаждаясь разыгравшейся драмой. — Кристин умеет быть колючей.

Рун резко повернулась к ней, ее серые глаза сверкнули редким гневом.

— Достаточно, Оливия! Прикуси свой язык!

Старшая сестра лишь невинно приподняла брови, сделав глоток вина и откидываясь на спинку стула. Я продолжала неотрывно смотреть на Тристана, и его абсолютное, ледяное спокойствие раздражало меня сильнее бабкиных криков. Он не выглядел ни оскорбленным, ни смущенным. Он медленно взял свой бокал с виски, сделал крошечный глоток, катая жидкость во рту, и произнес со своей вечной, сводящей с ума полуулыбкой.

— Итак… вы хотите продолжать тратить время на книги и не желаете делить со мной постель в моем особняке. Больше никаких капризов, Кристин?

Я прищурилась, чувствуя, как под ребрами неприятно холодеет.

— Пока нет.

— Тогда по рукам, мисс Беллроуз. Я согласен на ваши условия, — просто ответил он.

Амелия резко развернулась к нему, ее перья на шляпке задрожали.

— Тристан! Вы совершенно не обязаны потакать этой вздорной девке в ее безумных…

— Все в порядке, миссис Беллроуз. Я уже озвучил свое решение. Сделка заключена, — его голос оставался мягким, но в нем прозвучала такая стальная, непреклонная сила, что Амелия мгновенно заткнулась, испуганно поджав губы. Я напряглась. Все происходило слишком легко. Этот хищник не мог сдаться без боя.

— Вы действительно согласны не входить в мою спальню без разрешения? — недоверчиво спросила я.

Тристан медленно опустил свой серо-зеленый взгляд к моим губам, и это мимолетное прикосновение заставило мою кожу вспыхнуть от постыдного жара, а затем его глаза снова поднялись к моим.

— Не войду, Кристин. Обещаю. А там… посмотрим.

Слабое облегчение, едва успевшее зародиться в моей груди, мгновенно испарилось, сменившись парализующей тревогой.

— Никаких «посмотрим», мистер Уитмор.

В его глазах на долю секунды вспыхнуло то самое древнее, зловещее пламя.

— Вы так свято уверены, что никогда сами не измените своего решения?

— Абсолютно.

— «Никогда» — это слишком долгое слово во вселенной, Кристин.

— Для вас я готова сделать его вечным, — процедила я сквозь зубы.

Уголок его рта порочно дрогнул вверх.

— В другой жизни тоже?

Я мгновенно похолодела, чувствуя, как дыхание перехватило. Никто за этим роскошным столом не понял истинного значения этих слов. Ни отец, ни мать, ни Оливия. Но я поняла. Он помнил. Он знал обо мне всё.

— Не смейте… — тихо, сдерживая дрожь в руках, произнесла я.

Тристан продолжал смотреть на меня с той самой ухмылкой, в которой теперь читалось не просто торжество, а глубокое, вековое знание моей сути.

— Хорошо, мисс Беллроуз. Никаких «посмотрим». Ваши условия приняты в полном объеме.

Отец шумно, облегченно выдохнул, вытирая салфеткой лоб.

— Ну вот и славно. Раз уж все формальности улажены, предлагаю закончить этот деловой разговор и наконец нормально поужинать.

Нормально. Я посмотрела на свою тарелку, где кусок нежного мяса уже покрылся неприятной жирной пленкой. Запах еды, который еще час назад казался мне манящим после долгой смены в пекарне, теперь вызывал лишь острую, лихорадочную тошноту. Перед глазами все плыло. За этим столом сидели люди, которые только что хладнокровно продали мою свободу: бабка-воровка, трусливый отец, плачущая мать и Тристан Уитмор — чудовище, которое через два дня станет моим законным мужем. С меня хватит. Я резко сбросила салфетку на стол и поднялась. Ножки моего стула с противным, визгливым скрежетом проехались по паркету.

— Простите, — мой голос прозвучал тихо, но твердо. — Я сыта по горло вашим гостеприимством.

Оливия смерила взглядом мою нетронутую тарелку.

— Ты же ничего не съела, сестренка.

— Удивительно, правда? — я одарила ее самым ядовитым взглядом.

— Кристин, сядь на место, — хмуро приказал отец.

— Нет, папа. Вы хотели получить мое согласие? Вы его получили. Мистер Уитмор хотел себе покорную жену — через два дня он получит мою подпись в церковной книге. Бабушка хотела, чтобы ее грязные долги снова кто-нибудь оплатил — поздравляю, Амелия, твоя кража удалась. Думаю, мое присутствие за этим праздничным столом больше никому не требуется. Спокойной ночи, мама.

Рун едва слышно, давясь слезами, выдохнула мне вслед.

— Спокойной ночи, милая…

Я развернулась и быстрыми шагами направилась к выходу.

— Кристин, — глубокий голос Тристана заставил меня замереть у самой двери. Я медленно, преодолевая висцеральное отвращение, обернулась. Он больше не улыбался, его серо-зеленые глаза смотрели на меня с пугающей, запредельной серьезностью: — Еще раз поздравляю с экзаменом. Вы умница.

— Наслаждайтесь вашим ужином, мистер Уитмор, — выплюнула я, шагнула в прохладный коридор и с силой захлопнула за собой дверь.

Только оказавшись в темной тишине, я позволила себе остановиться, прислонившись спиной к прохладной деревянной панели. Мои ладони крупно, неуправляемо дрожали, а сердцебиение колотилось где-то в самом горле, мешая сделать вдох. Через два дня.

Всего через два дня я стану Кристин Уитмор. Эта мысль казалась настолько чудовищной, неправильной, что я невольно зажала рот ладонью, подавляя крик. Нет. Плакать здесь я не буду. Только не тут. Я выпрямилась и медленно побрела к лестнице на второй этаж.

Если бы я обернулась в ту секунду, я бы не увидела ничего необычного. Не увидела бы, как после моего ухода вся вежливая улыбка мгновенно стерлась с лица Тристана Уитмора, превратив его в гранитную маску. Как он перестал слушать глупые вопли Амелии, продолжавшей возмущаться моим поведением. Как его бледные пальцы медленно, до хруста сжали ножку хрустального бокала, заставив стекло пойти невидимой трещиной. И уж точно я не услышала бы ту страшную, леденящую кровь мысль, которую Тристан никогда бы не озвучил при моем отце.

Два дня. Оставалось всего два дня до того момента, когда я добровольно произнесу «да» перед алтарем, даруя ему абсолютную власть над моей душой. И если он ошибся в своих расчетах хотя бы на одну ночь, эта свадьба уже не будет иметь никакого значения во вселенной.

Глава 3.

Голос профессора Харрингтона обычно обладал тем самым редким, гипнотическим свойством, которое мгновенно заставляло замолчать даже самых отпетых бузотеров на задних скамьях аудитории. Невысокий, иссушенный годами мужчина далеко за пятьдесят, с густыми седыми бакенбардами, напоминавшими сухой лишайник, и острым, коршуньим носом, он никогда не повышал голоса. Ему этого просто не требовалось. Стоило профессору прервать лекцию на полуслове, медленно, с достоинством снять свои тонкие круглые очки и приняться методично протирать стекла безупречно сложенным платком, как в огромном зале воцарялась такая звенящая, мертвая тишина, что было слышно лишь сухое потрескивание угля в тяжелой чугунной печи у стены. Харрингтон читал свой предмет обстоятельно, требовал от студентов невозможного, хвалил раз в десятилетие и обладал зловещей способностью внезапно задавать каверзный вопрос именно тому, кто позволил себе хотя бы на секунду отвлечься от конспекта. Обычно меня это ничуть не беспокоило. Его лекции по римскому праву действительно увлекали меня, мои тетради всегда пестрели аккуратными записями, а тайная радость ответить там, где остальные испуганно мычали, согревала мое самолюбие. Но сегодня монотонный, сухой голос профессора превратился для меня в ровный, отдаленный гул, долетавший словно сквозь толщу грязной воды.

Я сидела у самого окна, подпирая затекший висок дрожащими пальцами, и уже в третий раз перечитывала одну и ту же строчку в тетради, тщетно пытаясь осознать, в какой момент чернила на кончике моего пера успели засохнуть, превратившись в черную корку. За высоким стеклом медленно, равнодушно падал тяжелый снег. За ночь мороз укрепился настолько, что нижнюю часть оконных рам затянуло толстым слоем мертвенно-белых ледяных узоров, а от щелей ощутимо тянуло могильным холодом, заставляя мои колени мелко дрожать под суконной юбкой. На улице лениво проезжали редкие экипажи, изнуренные лошади выбрасывали из ноздрей густые клубы пара, закутанные в темные пальто прохожие торопились по скользкому тротуару, и вся эта обыденная, суетливая чикагская жизнь казалась мне сегодня недосягаемым, прекрасным раем. Эти люди шли по своим мелким делам, ругались с кучерами, несли покупки и… господи, среди них наверняка не было ни одной девчонки, которой предстояло через два дня выйти замуж за омерзительного человека.

Через два дня. Эти три слова со вчерашнего вечера гвоздями вбились в мой мозг, превратившись в пыточное эхо. Они преследовали меня повсюду: когда я проснулась в ледяном поту на рассвете, когда умывалась ледяной водой, когда сидела за завтраком напротив бледного, раздавленного долгами отца и торжествующей бабки Амелии. Даже сейчас, сквозь скрип десятков перьев по бумаге, этот шепот просачивался мне в душу: через два дня, через два дня, через два дня… Еще вчера у меня впереди было два года учебы и призрачной свободы. Теперь у меня осталось сорок восемь часов перед тем, как Уитмор наденет кольцо на мой палец, забирая права на мою плоть. Я до боли сжала перо, чувствуя, как к горлу подкатывает удушливая тошнота от этого бессилия.

— …поэтому сама по себе способность бездумно воспроизвести услышанный материал, — донесся до меня лекторский голос Харрингтона, который медленно прохаживался вдоль первого ряда, заложив руки за спину, — еще не свидетельствует о наличии у вас понимания предмета, господа. Попугай также способен заучить и повторить отдельные латинские термины, однако диплом юриста ему по этой причине пока не выдается.

По аудитории прокатился волна приглушенных смешков. Я даже не улыбнулась. Перед глазами стояло вчерашнее лицо Тристана. Его идеальные скулы, холодные серо-зеленые глаза и эта снисходительная, торжествующая полуулыбка, когда я озвучила свои требования о раздельных спальнях. «А там посмотрим». Самодовольный, порочный мерзавец. Я стиснула зубы так сильно, что в челюсти хрустнуло, а кончик пера с тихим треском прорвал бумагу тетради, оставив на листе жирную черную кляксу, похожую на каплю яда.

— Мисс Беллроуз, — этот голос прозвучал слишком близко. Я не среагировала, продолжая сверлить глазами черное пятно. — Мисс Беллроуз!

Чей-то локоть осторожно, но настойчиво ткнул меня в бок. Я судорожно вздрогнула, резко вскинув голову, и обнаружила, что в аудитории воцарилась та самая мертвая, зловещая тишина. Профессор Харрингтон стоял в двух шагах от моей парты, глядя на меня поверх своих круглых очков с выражением глубокого, разочарованного недоумения. Несколько студентов на соседних рядах обернулись, злорадно ухмыляясь. Мои щеки мгновенно обдал пунцовый, удушливый жар смущения, а в горле окончательно пересохло.

— Простите, профессор… — выдавила я хрипло.

Харрингтон медленно снял очки и принялся складывать свой платок. Это был скверный знак.

— Я спросил вас, мисс Беллроуз, — произнес он с той убийственной, ледяной вежливостью, которая всегда предвещала студенту публичную казнь, — способны ли вы объяснить аудитории, по какой причине приведённый мною прецедент в корне противоречит довольно смелому утверждению мистера Уилсона?

Я растерянно посмотрела на исписанную мелом доску, затем на профессора, чувствуя, как сердце испуганно заколотилось в самой груди, отдаваясь пульсацией в висках. Я не имела ни малейшего понятия, о каком прецеденте шла речь и что вообще нес несчастный мистер Уилсон.

— Боюсь, я… я не слышала вашего вопроса, сэр.

По аудитории прокатился новый, более громкий смешок. Элис рядом со мной судорожно прикусила губу, пряча лицо в ладонях, чтобы не расхохотаться вслух. Харрингтон тяжело вздохнул, водружая очки обратно на переносицу.

— Это печальное обстоятельство я уже успел констатировать, мисс Беллроуз. Меня гораздо больше занимает причина вашего столь глубокого ментального отсутствия на моей лекции.

— Я задумалась, профессор.

— Надеюсь, над чем-нибудь поразительно значительным для развития человеческой мысли?

Если бы этот старик только знал, что через два дня меня продадут как вещь ради спасения Беллроузов от позорной долговой ямы.

— Для меня да. Абсолютно значительным, — тихо, но твердо ответила я, глядя ему прямо в глаза.

В глазах Харрингтона на секунду мелькнуло неподдельное удивление — обычно примерная студентка Беллроуз не позволяла себе дерзить преподавателям. Но мой ответ, кажется, скорее заинтриговал его, чем рассердил. Он сухо кашлянул в кулак, возвращаясь к кафедре.

— Что ж, в таком случае я искренне надеюсь, что ваши судьбоносные размышления разрешились благополучно. А теперь, с вашего милостивого позволения, мы все же вернемся к римскому праву, которое остальные присутствующие имели несчастье выбрать на этот час.

Студенты рассмеялись уже открыто, и я почувствовала, как уши горят от стыда.

— Да, профессор. Извините.

— Великолепно. Мисс Беллроуз снова почтила нас своим присутствием. Продолжим.

Элис немедленно наклонилась ко мне, прикрывая рот тетрадкой, ее карие глаза блестели от сдерживаемого веселья.

— Крис, боги, ты сейчас красная как спелая свекла!

— Замолчи, Элис, — прошептала я сквозь зубы, не поворачивая головы и судорожно вытирая чернильное пятно на пальце.

— С удовольствием, мисс Беллроуз, — прыснула подруга. — Не смею мешать вашим поразительно значительным думам о великом.

Я чувствительно пнула ее под столом носком ботинка, заставив ее охнуть и уткнуться лицом в парту. С другой стороны Лизи бросила на нас строгий, предупреждающий взгляд своей идеальной светлой головки, но в ее глазах тоже плясали озорные смешинки. Только Амира, сидевшая через проход, не улыбалась. Она слегка нахмурилась, едва заметно приподняв соболиные брови, словно спрашивая без слов: Что с тобой происходит? Я лишь едва заметно покачала головой, давая понять, что разговор не для этих стен. Но подруги знали меня слишком хорошо. И если даже сухой Харрингтон заметил мою нервозность, то три девчонки, с которыми я делила все тайны последние годы, тем более не могли пропустить это мимо ушей.