Дорогами войны. 1941-1945

– Что тут решили?

– Крой к разведчикам со всех ног. Передай: «Отбой». Заверни старшего лейтенанта назад, – распорядился командир роты.

Командир разведгруппы залез в шалаш, поблагодарил за помощь и молча стал собирать свои вещи, свертывать плащ-палатку.

Алексей давал ему напутственный совет:

– Больше с такой артелью появляться ко мне не советую. Сам убедился. А мое предложение остается в силе. Только учти, у меня теперь фрицы поднялись в цене. Я не знал, почем этот товар, за которым вы ходите с пушкой. Будут мне попадаться – буду связывать и складывать с кляпом во рту, вон там, в воронке, и выдерживать по неделе. Когда потребуется, присылай своего человека. Желаю удачи в другом месте.

Я просто пожелал ему успехов.

Начальник разведгруппы был, видимо, так расстроен неудачей, что ничего не ответил, и только отойдя уже от нас, обернулся и нехотя процедил сквозь зубы.

– Пока! Учтем!

Все разведчики к своему сборному пункту прошли разрозненно, где-то в стороне от нашего шалаша.

– Мы с ним еще встретимся, – усмехнулся Алексей, провожая взглядом фигуру начальника разведгруппы. – Ему некуда деваться. Здесь в соседних дивизиях нет мест, где стояли бы в такой близости к фрицам, как мы.

Вскоре немцы, после необычного обстрела, очевидно, заволновались: всю ночь строчили из пулеметов и стали чаще освещать ракетами местность. Мы до самого утра не сомкнули глаз. Алексей обходил своих солдат, а я, уже вполне освоившись с обстановкой, выползал вперед, до самых воронок и, используя активность противника, засекал по трассам и вспышкам источники огня, ползал вокруг шалаша, осматривая каждую кочку и ямку, которые могли пригодиться в качестве укрытия при корректировке артогня.

С утра мы по очереди отсыпались, а когда бодрствовали, то изредка поглядывали из-за шалаша в сторону противника. Всю вторую половину дня мы опять сидели снаружи, у входа в шалаш, прислонившись спиной к стенке, обхватив руками колени и положив на них свои подбородки. Было по-прежнему тихо, лишь изредка где-нибудь раздавался винтовочный выстрел. Время тянулось мучительно медленно.

В моих разбитых позвонках творилось что-то неведомое, я ерзал на своем месте, приподнимал корпус тела, опираясь на руки, – ослаблял нагрузку на позвоночник, потом вытянул ноги.

– Подбери ноги, – тихо проговорил Алексей, – на банке сегодня дырку обнаружил.

Он кивнул на одну из консервных банок, надетую на колышек, которые служили индикаторами направления огня противника.

– Неужели могут видеть? – удивился я. – Посмотри, как идет линия: угол шалаша – носок сапога. Что они, совсем сбоку нашего шалаша пулемет поставили, под носом у наших солдат?

– Раз дырка появилась, значит, в полосе огня. Ночью проверим.

Я поджал ноги и положил на колени подбородок.

Мы смотрели, как уходило за горизонт солнце и багровое пламя прорезало облака. Эта необыкновенная картина природы поглотила наше внимание. Она наводила на размышления, порождала воспоминания, умиротворяла чем-то наши души, заполненные лишь отсветами пожаров и вспышками оружейных зарниц, – ведь это были краски самой природы, которая властно заявляла о себе и здесь, где все окружающее пространство, наполненное обманчивой тишиной, таило вокруг нас смерть.

– Давай понаблюдаем этот необыкновенный закат, – подал голос Алексей. – Ничего подобного не приходилось видеть. Смотри, как лучи прорезают тяжелые тучи.

Мы на некоторое время расслабились, и предусмотрительность покинула нас. Никто не подумал, что нас подсвечивают эти обворожительные лучи. Алексей забылся и, устраиваясь поудобнее, вытянул правую ногу, обхватил руками левое колено, положил на него подбородок и молча впился глазами в сторону заходящего солнца. Я машинально тоже переменил позу, вытянул левую ногу, зажал руками согнутое колено и, склонив к нему голову, направил свой взгляд в том же направлении.

Неожиданно слева, со стороны заходящего солнца, в пятнадцати-двадцати метрах от нас раздался продолжительный дробный стук пулемета, и прежде чем я успел что-либо сообразить, впереди меня на уровне моего колена прошел веер знакомых звуков «хуть-хуть-хуть-хуть-хуть», будто порожденных неисправностью бешено вращающегося маховика. В тот же миг, словно тяжелым поленом, меня ударило в правую сторону правого колена. Вместе с ударом оборвались звуки пулемета.

– Есть левая!.. Вот где пулемет: под самым носом поставили, – изумленно прошептал Алексей.

– Меня тоже, в правую, – почти беззвучно вымолвил я.

– Замри! Не шевелись! Прижмись к стенке, – прошептал Алексей.

Мы затаились. Обождали минуту, другую.

– Так вот почему тогда утром фрица здесь взяли, – продолжал шепотом говорить Алексей. – У них пересменка была. Как это нам в голову не пришло? Эх, надо было самому допросить. Но ничего, меня легко задела, чуть выше колена прошла. Через месяц буду здесь, – еще встретятся со мной сволочи. Как у тебя?

– Штанина быстро наполняется кровью, надо скорее перевязать. Меня сильно ударило в правую сторону колена. Справа, наверное, били.

– Быть не может этого! Били только слева, почти в упор. Нас одной очередью срезало. Взгляни за угол осторожно, на всякий случай, что там впереди нас, – забеспокоился Алексей. – Я пока не буду обнаруживать себя. Уж не разведку ли боем они теперь делают? Как бы не обошли.

Я повалился на бок и выглянул за угол шалаша.

– У меня никого не видно. Может быть, они впереди, прямо за шалашом, – прошептал я.

– Обождем, надо слушать внимательно. Треск веток будет, если ползут. Положи свои гранаты рядом, под правую руку мне. Если у меня появятся, я буду действовать гранатами, а ты прикрывай свой угол пистолетом. Наши что-то тоже затаились. Пулемет у них под носом бил. Должны бы уже взглянуть в мою сторону. Надо им знак подать, сообщить, что ранены. Дай сучок, я брошу низом к ним.

Алексей действовал хладнокровно и предусмотрительно, непрерывно оценивая обстановку. Я беспрекословно выполнял его распоряжения, полагаясь на его опыт. Нам, однако, было не ясно, видели нас, когда били из пулемета, или это была обычная очередь. Мы были готовы ко всему и стремились не выдавать себя лишними движениями.

– Требуется срочная перевязка, уже в сапог потекло, – тихо доложил я, ожидая указаний командира роты. Он повернулся в мою сторону.

– Ого! Видно, разворотило. А у меня только пятно расползается. Постарайся тихо, без лишних движений забраться в шалаш сам. Перевяжись, посмотри, что там у тебя, – шептал Алексей. – Послушай, что слышно впереди шалаша, загляни в щелку, там есть внизу. Если увидишь их, брось пилотку наружу. Подвинь мне немецкий автомат с магазинами, он в правом углу под плащ-палаткой. Пошарь там еще гранаты, собери их в кучу у входа.

Я останусь пока снаружи.

Я залез внутрь шалаша, исполнил все его распоряжения, достал из нагрудного кармана индивидуальный перевязочный пакет, полулежа спустил брюки и взглянул в полумраке на ногу. С правой стороны, повыше колена, была небольшая, с пятикопеечную монету, рана, из которой ручейком текла кровь. Входного отверстия я не заметил и, решив, что пуля только задела кожу или сделала рикошет, стал накладывать обычную повязку, которая на глазах промокала.

В шалаш забрался Алексей.

– Мои выглянули, дали знак. Все в порядке. Сейчас будут здесь. Надо свою тоже перевязать. Ну, что там у тебя?

– Кожу содрало с правой стороны колена. Справа огонь был.

– Ищи входное, должно быть. Били с одной стороны.

– Может быть, разрывная попала с другой стороны?

– Если бы разрывная, она разворотила бы тебе все колено.

Вопрос об источнике огня для нас имел принципиальное значение. Надо было знать, в каком направлении опасность. Я продолжал считать, что меня только царапнуло, мне и в голову не приходило наложить жгут. После перевязки все бинты быстро промокли. Я стал их подматывать прямо на брюки.

В шалаш приполз наш солдат, рассказал, что они пулеметной очереди под носом удивились, переполошились. Взглянули в нашу сторону, увидели, как мы прижались к стенке. Доложил, что два человека поползли с ножами далеко в обход, чтобы перекрыть путь пулеметчикам назад. Мы стали обсуждать, чем вызвана такая дерзость противника. Перебирали все возможные причины: охота за командиром роты, месть за пленного, обстрел артиллерии, разведка боем с их стороны, наши разминки с Алексеем по утрам и появление меня, нового человека.

– Шума, шума только не поднимать, – отдавал распоряжения Алексей. – Успокойте их. Постарайтесь взять сегодня живьем. Узнать надо, что затевают.

Смеркалось быстро. Мы решили выбираться в медсанбат, когда совсем стемнеет. Проверили раненые ноги, на что они способны. Моя висела, как плеть. От потери крови я с трудом мог оторваться от пола, сильно кружилась голова. Алексей держался крепче. Он распорядился немедленно направить одного человека в санвзвод и вызвать для меня двух санитаров. Сам решил добираться самостоятельно с палочкой.

Появились еще солдаты, вызвались сопроводить своего командира до окопов. Я посоветовал ему тоже идти в медсанбат с сопровождающим, поскольку добираться туда с раненой ногой по такой местности придется долго. Эти предложения были решительно отклонены.

– Я буду здесь, пока не явятся санитары за лейтенантом. А ты, – он кивнул в мою сторону, – еще не знаешь, сколько времени их приходится дожидаться, кровью изойдешь, пока они будут собираться и добираться сюда, если не будет меня.

Немного подумав, он отправил еще одного человека с устным донесением к знакомому другу в окопах, чтобы проконтролировать выход санитаров, и таким образом продублировал вызов. На выходе шепнул солдату условное для друга слово, которое обозначало святость просьбы и могло касаться только жизни человека.

Двое солдат, напомнив командиру роты о моем «царском» подарке по папиросе «Казбек», предлагали настойчиво свои услуги, чтобы донести меня до своих.

– Нельзя! – по-дружески разъяснил он им. – Сразу шестерых не станет здесь. И потом, это надо уметь. Здесь быстрота нужна и сила.

Командир роты отдавал последние наставления в связи с выбытием из роты. Настроение у солдат было унылое – они понимали, что фактически расстаются навсегда.

Вскоре в шалаш влезли два здоровенных санитара и наши посыльные.

Они тяжело дышали.

– Теперь все в порядке, – сказал Алексей, отрезая принесенную ему палку. – С тобой, – кивнул он в мою сторону, – прощаться не будем. В медсанбате увидимся. Меня один проводит до середины поляны, а там, если что и случится, доползу как-нибудь сам.

Он направился с сопровождающим к выходу, а все остальные понуро гуськом потянулись за ним. Глядя на процессию, я почувствовал, какая глубокая неподдельная любовь была у солдат к своему командиру.

Пришедшие санитары степенно присели возле меня и достали свои кисеты.

– Сначала перекурим немного и отдохнем, потом понесем быстро, – успокоили они меня.

– Первый раз ранило-то? – спросил пожилой кряжистый сибиряк. Их лица нетерпеливо вытянулись в мою сторону. Они напряженно ожидали ответа.

– Второй. Первый раз контузило, когда батарея стояла чуть дальше впереди, метров за пятьсот отсюда. Я только из госпиталя вышел, и вот опять.

Не повезло.

Они весело переглянулись.

– Значит, доберемся благополучно, – потер руки старший. – Мы тут на тебя загадали, когда шли сюда.

– Здорово, однако, бьют. Как только пройдем? – заметил молодой.

Они молча с наслаждением затягивались, и шалаш наполнился дымом.

Дождались, когда погасла очередная немецкая осветительная ракета.

– Выноси его, Федя. Только полегше, полегше бери, – подал команду пожилой.

Молодой, ладно сложенный коренастый санитар взял меня запросто подмышку, выволок из шалаша, положил на развернутую плащ-палатку. Они поплевали на руки, взяли за концы и быстро понесли – головой к своим. Пулеметы противника неистовствовали, трассирующие пули то и дело проносились рядом. Я сбросил здоровую ногу с плащ-палатки, опасаясь, что перебьют и ее.

– Ниже держи, – говорил старший переднему санитару, – чтобы тело только земли не касалось. А ты, сынок, – наставлял он меня, – голову не поднимай, забрось ее за край носилок, ногой здоровой не тормози, закинь ее на брезент тоже. Попадет в нее, черт с ней. Все равно операцию будут делать. Нам главное – живым тебя доставить. Очень нас за тебя просил один хороший человек в батальоне. Хорошие у тебя друзья. Ух, как лупят, сволочи. С чего бы это? Давно такого не было.

Даже этим сибирским здоровякам нести меня было нелегко. Они тяжело дышали, при свете ракет опускали меня на землю, ложились рядом и отдыхали, потом по команде пожилого поднимались и двигались дальше среди огненных трасс, проносившихся во всех направлениях. Одна очередь прошла вдоль нашей процессии, и пули просвистели чуть выше нас, уходя в сторону веером.

– Стойте! Стойте! – стал тихо призывать я. – Опустите меня на землю и ложитесь сами. Тащите меня ползком за концы спереди, я буду руками помогать и одной ногой. Убьет вас при таком огне обоих.

Во мне все восставало против того, чтобы из-за меня погибли эти двое отважных людей, этот пожилой приветливый санитар, который называл меня сынком. А он отмахнулся:

– Главное, чтобы тебя не задело. А у нас работа такая. Будешь ползать, много не наработаешь. Ты лежи спокойно, не сползай на края, не сбивай ход. Ты не бойся, я тебя сзади полностью прикрываю собой. Еще немного осталось.

Я впервые узнал, что такое работа санитаров в пехоте, и проникся к ним безграничным уважением.

Они еще раз остановились, чтобы отдышаться, потом, оказавшись у проволочного заграждения, не стали искать вход в траншею, приподняли в одном месте проволоку, протащили ползком по земле, перемахнули в узком месте через окоп, еще немного пронесли и положили за насыпью земли в небольшое углубление.

– Ну вот, считай, что ты теперь уже в госпитале. Тут за насыпью тебе и удобно лежать будет и безопасно. Сами придумали и устроили это место, – с гордостью приговаривал пожилой, стоя на коленях возле меня и устраивая голову поудобнее в этом ложе. – А мы верно-то загадали на тебя, вишь, как хорошо получилось. Сейчас позовем твоих людей.

– Спасибо вам. Скажите, как звать вас, кто вынес меня, – пошевелил я губами.

– Два Федора несли тебя. Так и передай в санбате: два Федора. Там знают. Воды принести?

– Слабость у меня, скажите моим, чтобы хлеба кусочек принесли. Наш НП вот тут, рядом.

У меня от потери крови кружилась голова, была слабость, ходили круги перед глазами. Ко мне прибежали командир батареи с разведчиком, принесли мой дневной рацион. Я с жадностью поглощал куски хлеба, посыпанные сахарным песком, которые тут же возвращали мне силы. Из тыла уже вызвали повозку для эвакуации.

Только рано утром, когда кругом стоял еще туман, меня погрузили на телегу и доставили в медсанбат, расположенный между станцией Мясной Бор и совхозом «Красный ударник». Санитары сняли с меня сапоги, занесли в палатку и положили на операционный стол, вызвали врача и медсестру.

Хирургом оказалась невысокая черноволосая женщина средних лет.

– Тоже с ногой, – сказала она, подходя ко мне. – И где это только вы пули находите? Как это тебя угораздило сюда попасть? Вроде и войны давно не слышно, можно подумать, что разучились стрелять. Ну, что у тебя? – в серьезном, но приветливом голосе ее слышались нотки фронтового юмора.

– Пуля рикошетом, наверное, ударила. Впереди пехоты был в боевом охранении, там сильный огонь.

– А ну посмотрим, какой рикошет. Мне с рикошетами на подводах еще не привозили. Это кто же тебе бинтов на брюки намотал? Сам, что ли, санитарил?

– Сам. Сделал перевязку – кровь не остановилась, потом подматывал уже поверх брюк.

– Когда ранило?

– Вчера вечером.

– О, боже! Неужели тебя нигде не научили, как делать перевязку при ранении? Почему жгут сразу не наложил? Ведь ты командир, знать должен был.

Она кромсала ножницами брюки, а я оправдывался:

– Кожу задело… Рикошетом… Потом туго сверху мотал…

– Хорош рикошет! Сквозное пулевое с повреждением кости. Открытый надмышелковый перелом в нижней трети правого бедра, – диктовала она медсестре, заполнявшей историю болезни. – Считай, что тебе повезло: еще немного, и без ноги остался бы.

Она сделала обезболивающие уколы и стала готовиться к операции.

– Можешь сидеть и смотреть на свой рикошет, – покачивая головой, сказала она, перебирая скальпели и отыскивая инструменты. – Я сейчас тоже посмотрю, какие командиры в шестом гвардейском. Тебе сколько лет?

– Двадцать.

– И уже врать научился! Сколько для солидности командира прибавил? Ведь меньше же!

– Скоро двадцать уже исполнится, – уточнил я.

– То-то же! А сейчас посмотри внимательно на сестру, которая тебе улыбается, и определи, сколько ей лет.

Под эти разговоры она сделала на входном и выходном отверстиях глубокие длинные разрезы, увидев которые, я покрылся потом.

– Что вы делаете, – залепетал я, – тут муха укусила, а вы располосовали так, что и через полгода не заживет…

– Ты смотри, еще один командир нашелся, который дает указания. Уж не твой ли приятель был на этом столе до тебя?

– С ранением в левое колено? Нас одной очередью срезало. Он уже здесь и прооперирован? – оживился я, заглядывая в глубину разрезов.

– Сейчас встретитесь.

Она быстро делала свое дело и стала проталкивать по следу пули длинный скрученный бинт. От этой процедуры меня снова прошиб пот. Боль была невыносимая, заморозка на кости не действовала, было ощущение, что кость протыкают раскаленной железкой.

– Что вы делаете? – вскричал я.

– Потерпеть надо, ведь ты командир. Или ругаться, как все, начнешь? Ты уже научился ругаться? Что молчишь? А если я приду к вам на батарею и стану в дырку пушек заталкивать спереди снаряды, ты какие слова тогда скажешь? От этой мысли я расхохотался и в то же время скорчился от боли, пытаясь вырвать привязанную ремнями ногу со стола, – она продолжала чистить рану, не обращая внимания на мои крики. Когда моим потугам вырвать ногу она противостоять не могла, попросила сестру вызвать санитара. Плотный сибиряк тут же вошел в операционную палатку, лег поперек на мою грудь, придавил к столу и намертво прижал привязанную ремнями ногу, зажав здоровую между колен. Я буквально завопил и через спину санитара пытался рассмотреть, что делает хирург. Мои вопли оглушали меня самого, а санитар ласково приговаривал, отпуская мне грудь, чтобы я мог набрать воздуха:

– Покричи, покричи, сынок, легче будет, мы потерпим немного.

Наконец, хирург вставила в раны резиновые трубки, набросила на них салфетки, приказала отвязать ремни и, улыбаясь, посмотрела на меня.

– Ух ты какой! Сразу видно, что командовать сможешь.

– Ладно, – насупившись, ответил я, – зашивайте скорее и кончайте.

Она вскинула свои черные глаза и удивленно развела руками.

– А вот зашивать тебе раны не буду… За то, что ты вмешиваешься не в свои дела. Оставлю так.

– Как так? – встрепенулся я.

– А вот так! Перевяжите его, – распорядилась она, – оставим его с незашитыми ранами!

Она вышла из палатки. Подошла сестра с бинтами и салфетками.

– Отойдите! – потребовал я. – Позовите врача.

Она тут же явилась. – Что случилось?

– Доделайте все сами, прошу вас.

– Ну что ж! Так и быть, придется уважить молодого командира. Ложись! Только теперь закрой глаза и не заглядывай.

Врачи медсанбатов во время обороны тоже иногда скучали и развлекались по-своему. Шутила тогда Нина Яковлевна Кренгауз. Я узнал ее имя только через тридцать пять лет от бывшего начальника медсанбата во время встречи ветеранов дивизии в Москве 9 мая 1977 года. А через полгода отыскалась и она сама – в Белоруссии.

После того как все было сделано, она оставила меня на столе и удалилась с медсестрой из палатки. Так пролежал я на операционном столе десяток минут. Потом она подошла ко мне и примирительно сказала:

– Ну, довольно дуться. Все уже позади. Сейчас я тебе расскажу, что такое столбняк и гангрена, а также, что тебе было сделано, чтобы уберечь от них, почему не зашили тебе раны.

Когда санитары положили меня на носилки и понесли из операционной в другую палатку, она проводила меня до выхода и у дверей спросила:

– Кто тебя выносил с поля боя?

– Два Федора.

– Опять они. Поставь две палки в тетрадь, – обратилась она к медсестре. – Скоро появятся. Сколько там за ними записано, подсчитай.

Врачи медсанбата поощряли санитаров за отвагу, без нудной переписки со штабом о представлении отличившихся к награде.

В палатке, где лежало всего несколько раненых, я встретился на короткое время с Алексеем.

– Вот это попали мы с тобой, – сокрушался он. – Располосовали и тебя. Не довелось нам вместе повоевать. Но я отсюда с места не двинусь. Через месяц там в любом случае буду. Рассчитаюсь за все.

…Рассчитаться довелось нескоро. Только 14 января 1944 года, через полтора года, окончились томительные месяцы обороны, и началась битва за Новгород.

Плацдарм, который удерживал командир роты Алексей Дьяченко, пригодился. 65-я стрелковая дивизия, введенная ночью в узкий прорыв в направлении деревни Тютицы, быстро взломала вражескую оборону и начала обходить и сокрушать фашистские гарнизоны, перехватывать и уничтожать охваченные паническим страхом колонны противника. В районе мясокомбината, западнее Новгорода, один из полков дивизии, которым командовал Александр Иванович Бородин, перехватил колонну отступающего противника и устроил «трехкилометровое кладбище».

О том, чтобы устроить немецко-фашистским захватчикам такое побоище на подступах к Новгороду, мы мечтали долгими зимними ночами в своих землянках. Все знали, что недалеко Чудское озеро, где в 1242 году немецкие псы-рыцари были разбиты дружиной новгородского князя Александра Невского. В юбилейный год, через семьсот лет после этой битвы, каждому солдату хотелось преподать еще один запоминающийся урок потомкам этих захватчиков. Вот почему ярости наших войск не было предела, когда началась битва за Новгород.