Четверняшки мафии

Валерьян

Я веду Клэр по коридору к синей комнате в его конце. Сквозь открытую дверь виднеются её сапфировые шёлковые шторы. Подойдя ближе, я замечаю её нерешительность: она переводит взгляд с меня на комнату и обратно.

– Это будут твои покои на время пребывания здесь, – говорю я, приглашая её войти.

Она делает робкий шаг внутрь, окидывая взглядом роскошную обстановку. Её внимание привлекает коллекция яиц Фаберже, и она замирает, любуясь замысловатыми узорами. – Они прекрасны, – бормочет она. Её пальцы зависают над одним из яиц, но не касаются его.

Я остаюсь в дверях, давая ей пространство для осмотра. – Можешь смотреть, но, пожалуйста, не трогай их руками. Они довольно хрупкие.

Клэр кивает и отходит от витрины. Она ставит сумку на кровать и начинает разбирать вещи размеренными движениями. Я наблюдаю, как она раскладывает своё имущество, и замечаю дрожь в её руках, когда она ставит на ночной столик фотографию в рамке.

– Твоя семья? – спрашиваю я, хотя уже знаю ответ.

Она бросает на меня настороженный взгляд. – Да. Мои родители и брат.

На мгновение я чувствую себя чужаком, вторгшимся в её жизнь. Этот краткий взгляд на её личный мир одновременно завораживает и тревожит. Я напоминаю себе, что это её выбор, сделка, на которую она согласилась. И всё же, когда она поворачивается ко мне и в её глазах, полных вызова и страха, я понимаю, что не хочу сломить её дух.

Я хочу распутывать её, слой за слоем, пока она не станет моей.

Разумом, телом и душой.

Клэр достаёт из сумки пижаму и кладёт на кровать. Её движения точные, почти механические. – Господин Ростова, – произносит она, и, несмотря на явный дискомфорт, голос её твёрд, – я должна спросить ещё раз. Вы собираетесь сохранять профессиональные отношения между нами?

Я обдумываю её вопрос, восхищаясь её смелостью. – Этого я не обещаю, Клэр, но если между нами что-то и произойдёт, это будет не просто по обоюдному согласию, а по страстному желанию.

Её глаза слегка расширяются от моих слов, а по шее расползается румянец. – Понятно.

Я делаю шаг в комнату, сокращая расстояние между нами. Она напрягается, но не отступает, вызывающе вздёрнув подбородок. – Ты не похожа ни на кого из тех, с кем мне приходилось иметь дело. Ты обычная и в то же время необыкновенная в своей решимости стоять на своём.

– Не знаю, как это расценивать, – говорит она с ноткой сарказма в голосе.

Я усмехаюсь, искренне позабавленный её духом. – Расценивай как комплимент. Интересно встретить кого-то, кто не съёживается тут же в моём присутствии.

Брови Клэр хмурятся. – А вы этого хотите? Чтобы перед вами съёживались?

– Нет, – отвечаю я, не сводя с неё глаз. – Я хочу, чтобы кто-то бросал мне вызов, держал меня в тонусе.

Она с трудом сглатывает, всматриваясь в мои глаза. – И вы думаете, что это я?

Я подхожу ещё ближе, так близко, что улавливаю её лёгкий цветочный аромат. – Я знаю, что это ты, Клэр. С того самого момента, как ты вошла в мой кабинет, я знал, что ты другая.

Клэр отступает на шаг, упираясь ногами в кровать. – Господин Ростова, я…

– Валерьян, – прерываю я. – Когда мы одни, зови меня Валерьян, – напоминаю я ей снова.

Она кивает, её дыхание учащается. – Валерьян, – произносит она, пробуя имя на вкус. – Мне нужно знать, чего ты от меня ждёшь. Кроме массажа, я имею в виду.

Я тщательно обдумываю её вопрос. – Я жду твоей честности, твоей преданности и твоего умения хранить тайны. Всё остальное… мы выясним вместе.

Глаза Клэр сужаются. – Не очень-то ясный ответ.

– Да, это так, но это правда. Я не знаю, что между нами возникнет. Знаю только, что хочу это выяснить.

Она делает глубокий вдох, расправляя плечи. – А если мне неинтересно исследовать что-либо за рамками профессиональных отношений?

Я улыбаюсь, восхищаясь её храбростью. – Это твой выбор, и я буду его уважать. Но мне кажется, тебе тоже любопытно, не так ли?

В её глазах на миг вспыхивает желание, прежде чем она отводит взгляд. – Мне нужно закончить разбирать вещи, – говорит она, уклоняясь от ответа.

Я киваю и отхожу к дверям, где и остаюсь, наблюдая, как она распаковывается. Вид того, как она раскладывает свои вещи в этой комнате, пробуждает во мне нечто неожиданное. Её присутствие здесь кажется одновременно и неуместным, и странно правильным.

– Клэр?

Она оборачивается, во взгляде – настороженность. – Да?

– Я тут подумал, может, посмотрим кино перед сном? Например, «Крепкий орешек»? – Приглашение удивляет даже меня самого. Я этого не планировал, но раз уж я это сказал, надеюсь, она согласится. По крайней мере, она уже не выглядит такой уставшей, как в конце ужина, когда зевала. Моё нежелание заканчивать этот вечер говорит мне о чём-то, что я не хочу признавать, поэтому я это игнорирую.

Клэр моргает, явно застигнутая врасплох. – Вы уверены? – спрашивает она.

Я киваю, сохраняя самообладание, несмотря на странное трепыхание в животе. – Внизу есть гостиная. Могли бы посмотреть там.

Она колеблется, и на мгновение я уверен, что она откажется. К моему удивлению, она кивает. – Хорошо. Только дайте мне переодеться во что-нибудь поудобнее.

– Конечно. Встретимся внизу через пятнадцать минут.

Я оставляю её переодеваться, а сам направляюсь в свою комнату, чтобы сменить костюм на спортивные штаны и футболку. Это очень далеко от моего обычного вечернего наряда, но для непринуждённого кинопросмотра вполне подходит.

Пятнадцать минут спустя я уже в гостиной и настраиваю фильм, когда входит Клэр. На ней фланелевые пижамные штаны и футболка оверсайз, волосы собраны в небрежный пучок. Её расслабленный и беззащитный вид застаёт меня врасплох. – Располагайся, – говорю я, указывая на плюшевый кожаный диван.

Она садится, поджимая под себя ноги. Я устраиваюсь на противоположном конце, стараясь сохранять уважительную дистанцию. Между нами стоит миска с попкорном – до странности обыденная деталь в этой сюрреалистической ситуации. Когда начинается фильм, я обострённо ощущаю её присутствие. Я нервничаю, как на первом настоящем свидании, которое тоже было в кино. Но это не свидание, строго напоминаю я себе.

– Я сто лет не видела этот фильм, – говорит она, нарушая тишину.

Я смотрю на неё, удивлённый промелькнувшей на её лице улыбкой. – Это классика.

– Мой папа его обожает. Мы смотрели его каждое Рождество.

Упоминание о её семье напоминает мне об обстоятельствах, которые привели её сюда. Неожиданный укол… чего-то пронзает меня. Вины? Сожаления? Я отгоняю это чувство, сосредоточившись на фильме.

Клэр ёрзает на диване, подтягивая ноги и обхватывая колени руками. Она старается не вторгаться в моё пространство, сохраняя уважительную дистанцию между нами. Миска с попкорном стоит на подушке дивана – нейтральная территория, которую никто из нас не пересекает.

На экране Джон Макклейн ползёт по вентиляционной шахте, что-то бормоча себе под нос. Клэр тихонько хихикает. Я больше смотрю на неё, чем на фильм, заворожённый её реакцией.

– Знаешь, – говорит она, не отрывая взгляда от экрана, – Джей всегда хотел стать героем боевиков, как Макклейн. Вечно бегал по дому в одних трусах, размахивая бананом, словно пистолетом.

Эта картина заставляет меня ухмыльнуться.

– Уверен, это было то ещё зрелище.

Клэр кивает, и её улыбка слегка угасает.

– Он всегда был таким энергичным, всегда мечтал о большем. Наверное, это и привело его к… – она умолкает, и её лицо омрачается.

Я сдерживаю порыв дотронуться до неё. Вместо этого я говорю:

– Люди совершают ошибки. Это их не определяет.

Она поворачивается и смотрит на меня.

– Даже если эти ошибки причиняют боль тем, кого они любят?

Вопрос повисает в воздухе между нами. Я тщательно подбираю слова.

– Особенно тогда. Важно то, как мы решаем двигаться дальше.

Клэр медленно кивает, снова переключая внимание на фильм. Мы погружаемся в молчание, которое нарушают лишь хруст попкорна и выстрелы с экрана телевизора. По ходу фильма веки Клэр тяжелеют. Сначала она борется со сном, быстро моргая и меняя позу, но в конце концов её голова начинает клевать носом, и она каждый раз вздрагивает, ловя себя на том, что засыпает.

Я делаю вид, что не замечаю, и не отрываю взгляда от экрана. Часть меня хочет предложить ей пойти спать, но куда большей части слишком нравится её присутствие, чтобы её отсылать.

В конце концов Клэр проигрывает битву со сном. Её голова склоняется набок и опускается на спинку дивана. Дыхание выравнивается, становится глубоким и ровным.

Теперь я позволяю себе открыто её разглядывать. Во сне с её лица исчезает настороженность, которая обычно его сковывает. Она выглядит моложе и уязвимее. Прядь волос упала ей на лицо, и я борюсь с желанием её убрать.

Фильм заканчивается, по экрану ползут титры, и я выключаю телевизор, погружая комнату во мрак, если не считать мягкого света от ближайшей лампы. Клэр не шевелится. Я встаю, разминая мышцы, затёкшие от долгого сидения. Мне следует разбудить её и отправить в свою комнату. Так было бы разумнее всего.

Вместо этого я обхожу диван. Осторожными движениями я подсовываю одну руку ей под колени, а другую – под спину. Она легче, чем я ожидал, и, когда я поднимаю её, она легко умещается у меня на груди.

Клэр бормочет что-то неразборчивое, её голова безвольно падает мне на плечо. Я замираю, уверенный, что она сейчас проснётся, но она лишь вздыхает и прижимается ближе к моему теплу.

Я несу её через тихий дом. Голубая комната недалеко, но путь кажется бесконечным. Каждое малейшее движение Клэр в этой тишине кажется оглушительным. Толкнув дверь плечом, я вхожу в голубую комнату и осторожно, стараясь не потревожить, кладу её на кровать.

Она переворачивается на бок, сворачиваясь калачиком. Я натягиваю на неё одеяло, укрывая по самые плечи. Моя рука на мгновение задерживается, паря прямо над её волосами.

Я отступаю на шаг, оглядывая её. Лунный свет падает ей на лицо, подчёркивая изгиб щеки и разлёт ресниц. Она выглядит умиротворённой, не обременённой ни проблемами своей семьи, ни сделкой со мной.

Я хмурюсь, размышляя об осложнениях, которые она привнесла в мою жизнь. Она не похожа ни на кого, с кем мне приходилось иметь дело раньше. Я не могу предсказать, как её присутствие повлияет на мой тщательно выстроенный мир.

Может, она пойдёт мне на пользу, встряхнув однообразие моего существования. А может, станет моей погибелью, слабостью, которой воспользуются враги. Возможно, и то и другое – благословение и проклятие в одной интригующей упаковке.

Я отворачиваюсь, заставляя себя выйти из комнаты, прежде чем совершу какую-нибудь глупость, например, коснусь её волос или поцелую в лоб. Закрывая за собой дверь, я бросаю последний взгляд на спящую Клэр. Какие бы сложности она ни принесла, я с нетерпением жду возможности их разгадать.

Клэр

На следующий вечер я вхожу в серую гостевую комнату, теперь превращённую в массажный кабинет. Пространство кажется уютным и уединённым. Мягкие серые стены манят в приглушённом свете, а в нос ударяет свежий хлопковый аромат чистого белья. Всё тщательно подготовлено, но мои руки всё равно дрожат, пока я регулирую яркость света.

Присутствие Валериана давит мне на спину, отчего волосы на затылке встают дыбом. Он медлит в дверях, наблюдая за мной, его взгляд – тяжёлый и непроницаемый.

– Вы кажетесь нервной, Клэр, – его голос, низкий, с нотками веселья.

Я выдавливаю из себя профессиональную улыбку и занимаюсь расстановкой массажных масел. – Просто хочу убедиться, что всё идеально. – Я поворачиваюсь к нему. – Какое эфирное масло вы предпочитаете? Лаванду для расслабления, эвкалипт для ясности ума или мяту для бодрости?

Он слегка прищуривается. – Удивите меня.

Я киваю, выбирая лаванду – больше для себя, чем для него. Её успокаивающий аромат наполняет воздух, пока я настраиваю диффузор. – Температуру в комнате можно регулировать. У вас есть предпочтения?

– Меня всё устраивает, – его низкий голос вибрирует во всём моём теле, тревожа так, как я не могу себе позволить признать.

Я сосредотачиваюсь на раскладывании свежих полотенец, силой воли заставляя руки перестать дрожать. – Есть ли какие-то определённые участки, на которых вы хотели бы, чтобы я сосредоточилась? Какие-либо травмы или хронические боли?

– В плечах есть некоторое напряжение, – говорит он. – В остальном полагаюсь на ваш профессионализм.

Я делаю успокаивающий вдох. – Хорошо. Если хотите раздеться и лечь лицом вниз, я могу выйти, чтобы вас не смущать.

– Не нужно.

Я оборачиваюсь как раз в тот момент, когда он сбрасывает с себя халат. Тот лужей растекается у его ног, оставляя его совершенно нагим. У меня вырывается вздох, прежде чем я успеваю его сдержать. Валериан – это сплошные чёткие линии и гладкая кожа, его тело – атлас мышц и мужской притягательности. Рукав замысловатых русских татуировок спускается по его правой руке, переходя в геометрические узоры, охватывающие грудь.

Ненавижу себя за то, что замечаю, насколько рельефен его пресс и как напрягаются его мощные бёдра, когда он двигается. Я резко отвожу взгляд, чувствуя, как жар подступает к шее.

Валериан с лёгкой грацией забирается на массажный стол и ложится лицом вниз. – Я готов, как только будете готовы вы.

Я медленно выдыхаю, приступая к привычным действиям. – Я начну с вашей спины и плеч, – говорю я, сохраняя нейтральный тон. – Дайте знать, если нажим будет слишком сильным или слишком слабым.

Разогрев масло в ладонях, я прижимаю руки к его спине. Его кожа горячая, мышцы под моими пальцами напряжены. Я начинаю с долгих, скользящих движений, постепенно входя в работу.

– Приятно, – бормочет он, его голос глухо доносится сквозь отверстие для лица.

Я усиливаю нажим, разминая мышечные узлы на его плечах. Когда я нахожу особенно напряжённое место, он тихо стонет, и я стараюсь не обращать внимания на то, как этот звук на меня действует. На то, как от него жар скапливается внизу живота.

– У вас отлично получается, – говорит он через несколько минут.

– Спасибо. – Я сосредотачиваюсь на упрямом узле у его лопатки. – У меня было много практики.

– Как давно вы работаете массажисткой?

Я медлю, удивлённая личным вопросом. – Около пяти лет.

Валериан мычит – звук низкий и задумчивый. – У вас талантливые руки.

Я благодарна, что он не видит, как краска заливает мне лицо. – Спасибо. Я серьёзно отношусь к своей работе.

Между нами повисает тишина, нарушаемая лишь мягким ритмом моих движений. Становится почти комфортно, пока он не заговаривает снова. – Расскажите мне о своём брате, Клэр.

Я замираю, застигнутая врасплох. – Что бы вы хотели знать?

– Всё, чем вы готовы поделиться.

Я возобновляю движения, тщательно подбирая слова. – Джей… пытается найти своё место. У него доброе сердце, но ужасная зависимость от азартных игр.

Валериан издаёт тихий звук в знак понимания. – А вы? Вы всегда хотели быть массажисткой?

– Нет. – Теперь я работаю над его правой рукой. – В юности я хотела стать художницей, но у жизни были другие планы.

– Это как?

Я смеюсь. – Поразительное отсутствие таланта – вот что мне по-настоящему помешало.

Его спина содрогается под моими руками, когда он усмехается. – С этим трудно стать художником. – Он на мгновение замолкает. – Вы всё ещё занимаетесь искусством?

Его вопрос застаёт меня врасплох. – Иногда, когда есть время и вдохновение, но я бы никогда никому этого не показала.

– В какой технике?

– В основном акварель. Мне нравится, как смешиваются и перетекают краски.

– Я бы хотел когда-нибудь увидеть ваши работы.

Я с трудом сглатываю. – Поверьте мне. Не хотели бы.

– Это уж я решу, – говорит он с ноткой веселья в голосе.

Я переношу внимание на его ноги, и мощные мышцы снова заставляют меня остро осознать его наготу. – Ваши татуировки, – говорю я, отчаянно пытаясь сменить тему. – Они имеют какое-то особое значение?

Валериан отвечает не сразу. Затем тихо произносит: – Каждая из них – это маленький кусочек моей жизни.

Я сосредотачиваюсь на татуировках Валериана, проводя кончиками пальцев по замысловатым узорам. – Можете рассказать о них подробнее? Что они означают?

Его мышцы напрягаются под моим прикосновением. – Каждая имеет значение в мире воров в законе. – Его голос звучит низко. – Звёзды на плечах обозначают мой ранг. Собор на спине – отбытый срок в тюрьме.

Мои руки скользят по его коже, пока он говорит. – А эта? – спрашиваю я, касаясь стилизованного креста у его лопатки.

– Это значит, что я «вор в законе», принятый в братство. – В его тоне слышится нотка гордости.

Я опускаюсь ниже, прорабатывая мышцы его поясницы. – А эти символы?

– Они рассказывают историю моей жизни. Мои преступления, мои триумфы… – Он делает паузу. – Мои потери.

Уязвимость в этих последних словах поражает меня. Я хочу спросить больше, но не уверена, стоит ли давить. Я подбираюсь к его ягодицам и останавливаюсь.

Валериан слегка поворачивает голову. – Вы собираетесь продолжать?

Жар приливает к моему лицу. – Конечно, – говорю я, стараясь, чтобы мой голос звучал профессионально. Я массировала бесчисленное множество ягодиц. Этот случай ничем не отличается.

Вот только отличается. Тело Валериана – это сплошные поджарые мышцы и горячая кожа. Пока я разминаю упругие мышцы его ягодиц, я остро ощущаю каждое их сокращение и подрагивание. Мое дыхание учащается, и я мысленно проклинаю свое тело-предатель.

С губ Валериана срывается тихий стон, и я едва не отдергиваю руки. Но вместо этого я заставляю себя сохранять ровный ритм.

– У вас превосходная техника, – бормочет он, его голос звучит хрипловато.

– Спасибо, – выдавливаю я, благодарная за то, что он не видит моего раскрасневшегося лица. Я откашливаюсь. – Сейчас я перейду к вашим ногам.

Я переношу внимание на его икры и бедра, отчаянно пытаясь вернуть себе профессиональное самообладание. – Так, эм, как давно вы сделали эти татуировки?

– Первую я набил в шестнадцать, – отвечает Валериан. – Остальные появлялись со временем, отмечая разные главы моей жизни.

Я киваю, хотя он и не может меня видеть. – Должно быть, было больно.

– Боль временна, – говорит он. – А смысл остается навсегда.

Его слова повисают в воздухе между нами. Несколько мгновений я работаю молча, обдумывая эти отрывки из его прошлого.

– А вы, Клэр? – внезапно спрашивает Валериан. – У вас есть татуировки?

Я тихо смеюсь. – Нет, ничего столь постоянного. Я скорее любительница временной хны.

– А, вас привлекает непостоянство?

– Думаю, мне нравится идея перемен. Возможность не быть вечно связанной одним решением.

Валериан задумчиво мычит. – Иногда именно постоянство придает чему-то ценность.

Я размышляю над его словами, заканчивая массаж его ног. – Может быть, вы и правы, – тихо говорю я, – но иногда самые драгоценные моменты – именно мимолетные.

Когда я отступаю на шаг назад, давая понять, что массаж окончен, что-то между нами меняется. Воздух становится наэлектризованным, заряженным.

Он медленно садится, простыня собирается складками у него на поясе. Его глаза встречаются с моими – напряженные и непроницаемые. – Спасибо, Клэр. Это было… познавательно.

Я с трудом сглатываю, внезапно остро осознав, как мы близко. – Пожалуйста. Надеюсь, это помогло снять напряжение.

В уголках его губ играет улыбка. – О, безусловно, помогло. – Он томно потягивается.

Я отвожу взгляд, когда он тянется за халатом, но невозможно не заметить его огромную эрекцию, хоть я и вижу ее лишь краем глаза.

– Гораздо лучше. – Он небрежно завязывает пояс, почти скрывая выпуклость. Почти. – У вас дар, Клэр.

Я занимаюсь уборкой, предельно остро ощущая его присутствие и стараясь не вспоминать мельком увиденный член. – Рада, что смогла помочь.

Он подходит ближе, и я заставляю себя встретиться с ним взглядом. Его глаза смотрят напряженно, изучающе. – Спасибо за массаж и за то, что поделились со мной частичкой себя.

Я киваю, мой пульс сбивается. – Завтра в то же время?

Легкая улыбка изгибает его губы. – Как только мне понадобится.

Он поворачивается и выходит, оставляя после себя наэлектризованный воздух.

Я судорожно выдыхаю. Во что я ввязалась?

Я выбегаю из массажной комнаты, мое сердце трепещет, а кожа пылает. После этого чересчур чувственного массажа коридор кажется слишком узким и тесным. Я обращалась с ним не иначе, чем с любым другим пациентом, но бессмысленно притворяться, что ощущения не были иными. До этого момента я никогда не возбуждалась, делая массаж пациенту. Мне нужен воздух. Мне нужно пространство. Мне нужно сбежать от Валериана и того влияния, которое он на меня оказывает.

Мой номер неподалеку, но даже закрыв за собой дверь, я все еще чувствую жар кожи Валериана под своими руками. Воспоминания о его мускулистой спине, изгибе позвоночника и о том, как он стонал, когда я растирала его задницу, разом нахлынывают, вызывая головокружение.

– Соберись, Клэр, – бормочу я, прижимая ладони к горящим щекам.

Ванная манит, обещая облегчение. Я сбрасываю одежду, оставляя ее неряшливой кучей на полу. Это так на меня не похоже, но сейчас мне все равно. Ручка душа скрипит, когда я ее поворачиваю, и вниз обрушиваются потоки холодной воды.

Я встаю под ледяные струи, ахнув от их прикосновения к моей разгоряченной коже. По идее, этот шок должен был прояснить голову и смыть оставшиеся ощущения тела Валериана под моими руками. Но вместо этого он, кажется, лишь обостряет каждое нервное окончание.

Мои мысли блуждают, непроизвольно рисуя образы сильных рук Валериана на моей талии. Его губ, скользящих по моей шее. Его тела, вжимающего меня в матрас…

– Прекрати, – говорю я вслух, делая воду еще холоднее. У меня стучат зубы, но фантазии не отступают.

Я стою под ледяным потоком, пока губы не синеют, а пальцы не сморщиваются. Когда я наконец выхожу, меня сильно знобит, но жар в промежности никак не унимается. Завернувшись в пушистое полотенце, я прохожу в спальню. На стуле лежит мой открытый чемодан, и я роюсь в нем в поисках хоть чего-нибудь, что могло бы меня отвлечь. Мои пальцы натыкаются на корешок книги, и я вытаскиваю ее. Исторический любовный роман. Идеально.

Голая, я сворачиваюсь на кровати, открывая книгу на случайной странице. Слова плывут перед глазами, отказываясь складываться в осмысленный текст. Я выхватываю отдельные фразы: «вздымающаяся грудь», «сильные руки», «страстное объятие» – и со стоном захлопываю книгу.

– Это не помогает, – бормочу я, отбрасывая роман в сторону.

Мой взгляд падает на рабочую сумку. Внутри лежит журнал для массажистов – сухой, технический текст о группах мышц и терапевтических методиках. Уж это-то точно охладит мое разыгравшееся воображение.