Кино, любовь и полтергейст

– И где вы такое чмо болотное откопали? – лениво проворчал Розенштейн.

Взял со столика бутылку с янтарно-коричневой жидкостью, налил в пузатый бокал, и никому не предлагая, выжрал половину. Мерзкий гоблин.

– Давид, он идеально подходит. Похож на Северцева. Ты видел пробы? Переснимем пару сцен и почти без задержек пойдём дальше. Талантливый. Звезда саратовского театра драмы.

– Очередной твой племянник? Или сын незаконнорождённый? – хрипло заквакал, что означало смех.

– Прекрасный вариант, лучше ничего не найдём, – не слушая его, продолжал бубнить Верхоланцев.

– Пятьсот деревянных и пусть гуляет.

– Давидик, но у нас же массовка столько получает. Парня надо заинтересовать, давай пятьсот зелёных.

– Ты спятил, Дима? За такое говно пятьсот баксов? – зевнув, сказал Розенштейн таким тоном, будто покупал пучок завядшей зелени на базаре.

Безумно захотелось приложить его по лысине, ярко блестевшей под светом шикарной люстры.

– Давид, Северцев тебе дороже обходился, – возразил Верхоланцев.

– Северцев был звезда, – Розенштейн воздел толстые, как сардельки, пальцы к небу, то есть к украшенному лепниной потолку. – Одно имя все окупило бы, а этот пацан ничего делать не умеет. И ничему не научится. Ну, если он тебе так нравится, плати ему сам. Из своего кармана.

– Хорошо. Только тогда мой гонорар возрастёт на штуку. В сутки. Или я ухожу из проекта. Давид, мы будем снимать кино или не будем снимать кино? Мы уже в простое три дня. Твою мать, чего ты ломаешься, как девка красная?

Розенштейн выпятил пузо и потянулся за бутылкой.

– Ребята, подождите меня в фургоне, – сказал Верхоланцев.

Лифшиц, схватив меня за рукав, потащил к выходу с такой скоростью, будто убегал от стаи чертей. Я лишь успел слышать, как Верхоланцев, перейдя на сплошной мат, бурно убеждал Розенштейна.

Мы просидели в фургоне около часа, Лифшиц угрюмо молчал. Откинувшись на спинку мягкого сиденья, я закрыл глаза, стараясь ни о чем не думать. Когда отъехала дверь, мы синхронно повернули головы. Верхоланцев был навеселе, но по выражению лица сразу понял, он доволен. Главреж с большим трудом влез в фургон и плюхнулся напротив меня.

– Выбил я тебе ставку, – проронил он устало. – Будешь мне по гроб жизни обязан. Чтоб я ещё так унижался, козлина, – тихо пробурчал он себе под нос.

Я содрогнулся, услышав мелодию гимна Советского союза, ну то есть гимна России. Все равно, когда слышу эту музыку, на ум приходят слова, которые услышал от бабушки: «Нас вырастил Сталин на верность народов». У Верхоланцева не дрогнул ни один мускул на лице.

– Все сделали? Точно? Ладно, – выловив из кармана мобилу, спросил он. – Верстовский, соберись, – добавил он мрачно, засовывая телефон в карман. – Едем кино снимать.

Через полчаса фургон остановился, я вылез наружу и увидел длинное помещение без окон, со стенами из бетона, где в ряд стояло ещё несколько машин. Верхоланцев вылез и, не сказав ни слова, быстро ушёл.

– Пошли, – сказал Лифшиц. – На съёмочную площадку.

Я шагнул в дверь, открытую Лифшицем, и замер от удивления – мы словно оказались на улице американского городка, выстроенного в стиле начала прошлого века – низкие домики, яркие неоновые вывески на английском. Единственным отличие от настоящего было отсутствие неба. Где-то над головой маячил потолок. Представляю, сколько вбухали бабок в создание подобных декораций. Не проще было найти натуру? Мы свернули в незаметный переулок, вошли в дверь, оказавшись в коридоре, по которому, громко переговариваясь, сновали люди.

– Вот здесь, – проронил Лифшиц, кивнув мне на дверь в конце коридора.

Это комната представляла собой гримёрную: высокий трельяж со столиком с массой блестящих баночек, коробочек и флаконов. Около стены – раскрытый гардероб с нарядами. Возле большой камеры крутилось несколько человек. Парень с лицом хищной птицы, Кирилл Невельский, оператор-постановщик, ходил по комнате, отдавая указания.

– Здесь прибор погас, быстро восстановить. Шторки открой. Так хорошо. Костя, что у тебя на двери падает тень.

– Тень? Какая тень? – задумчиво проронил толстый парень в спецовке.

– Быстро исправили. А здесь что горит? Точка какая-то.

В дверях появился Верхоланцев в сопровождении Миланы, одетой в футболку с коротким рукавом и бриджах песочного цвета. С собранными сзади в пучок волосами, совершенно без макияжа, она походила на симпатичного мальчика. «Свой парень», не вызывавший сексуальных чувств.

Заметив меня, Верхоланцев буркнул:

– Сценарий дали тебе? Твою мать, что за люди. Все я должен сам делать. Верстовскому сценарий быстро! – скомандовал он. Рядом возникла тётка в зелёном балахоне, сунула в руки скреплённые листы бумаги. – Так. Объясняю задачу. Милана, сидишь за столиком, входит Олег. Вскакиваешь и резко спрашиваешь: «Как ты смог пройти?». Он оказывается рядом, говорит: «Белла, твои смешные ухищрения тебе не помогут». Берет за руку, пытается поцеловать. Вырываешь руку, пытаешься оттолкнуть. Это его распаляет, он сжимает тебя в объятьях, целует в шею. Бьёшь его по голове. Понятна задача?

Мне совсем не понравилось, что меня собираются бить. Д ещё по голове.

– А чем мне его ударить? – спросила Милана спокойно, будто речь шла о нежном поцелуе.

Верхоланцев задумался, вытащил сценарий. Заглянув туда, он недовольно крикнул:

– Твою мать, Семён! Иди сюда!

Через пару минут в дверях показался сутулый худой мужчина. Длинное вытянутое лицо с крупным носом, глубокими носогубными складками и усталыми, печальными глазами.

– Что случилось? – спросил он задорно низким, хрипловатым голосом, что совсем не ввязалось с унылой внешностью. – Что за шум, а драки нету?

– Семён, чем Милана будет бить? – спросил Верхоланцев.

Тот на мгновение задумался.

– Ну, скажем пепельницей. Нормально?

Представил, как Милана приложит меня этой штукой по башке, и стало нехорошо. Первой мыслью было сказать: «Ребята, с вами было хорошо, но я, пожалуй, пойду. Дел невпроворот. Призраки, духи, колдун в седьмом поколении», и удалиться, как можно быстрее в сторону моря.

– Хорошо. Начали! – крикнул Верхоланцев. – Олег, входишь, говоришь текст. Милана, садись к столику.

Я решил послушаться, стало стыдно за малодушие. Ну, стукнет меня Милану пару раз, не умру из-за этого.

По команде Верхоланцева я стремительно вошёл в комнату, остановился на середине и произнёс с широкой улыбкой:

– Белла, сегодня ты была просто великолепна! Я восхищен!

Милана вскочила с места, повернулась и прочла монотонно текст по сценарию:

– Как ты смог пройти, черт возьми?

– Дорогая, твои смешные ухищрения тебе не помогут.

– Подходи ближе! – сказал режиссёр.

Я взял Милану за руку, пытаясь поцеловать, она вырвалась. Но я сжал её в объятьях, погрузившись в облако пьянящего аромата духов.

– Милана, ищешь лихорадочно, чем ударить этого нахала. Заговариваешь ему зубы.

– Как ты мне надоел! Когда ты, наконец, отстанешь от меня! – воскликнула Милана, делая вид, что хочет высвободиться.

– Тебе не удастся так легко от меня отделаться, – проговорил я свой текст с выражением.

Милана, наконец, подняла большую пепельницу зелёного стекла и сделала жест, будто бьёт меня по голове.

– Милана, уходишь из кадра! Уходишь! – крикнул Верхоланцев. – Олег, изображаешь, что тебе больно. Хватайся за ушибленное место.

Я прижал руку к голове, потом вопросительно взглянул на Верхоланцева, который задумчиво стоял посредине комнаты.

– Милана, побольше на лице страха. Олег, не кидайся на Милану, словно баб сто лет не видел. И улыбайся меньше, выглядишь идиотом. Не забывай, тебе сорок два, а не пятнадцать лет. Продолжим.

Мы повторили сцену раз десять. И с каждым разом, Верхоланцев становился все раздражительней. Ему не нравилось, как я вхожу, как говорю, как обнимаю Милану. Он матерно ругался, обидно подшучивал надо мной. На глазах дюжины свидетелей! И самое обидное, он мог послать меня в задницу, а я его – нет. В конце концов, мне жутко захотелось дать ему в морду и уйти.

– Ладно. Перерыв, – наконец, бросил Верхоланцев. – Потом будем на камеру репетировать.

Ещё репетиции? Ужас. У меня жутко подвело живот от голода. Я обошёл все помещение, пытаясь найти хоть что-нибудь съестное. Но, кроме столика с пустыми, пластиковыми стаканчиками, которые от нечего делать выжрал технический персонал, ничего не нашёл. Верхоланцев с Лифшицем куда-то исчезли, а больше я никого не знал.

Вышел в коридор и вдруг ощутил ошеломляющий аромат докторской колбасы, которую обожаю. Пошёл, как сомнамбула на запах и оказался на пороге гримёрки Галины Николаевны.

– Заходи, Олежек, – сказала она с мягкой улыбкой. – Проголодался? С чем хочешь – с сыром, колбасой, бужениной?

Божественно! Мне показалось, что оказался дома.

– С докторской.

Она достала несколько бутербродов и протянула мне.

– Чай, кофе?

– Кофе, – ответил я с набитым ртом.

Она взяла большой термос, налила в стаканчик чёрной, пенящейся жидкости и присела на диванчик рядом.

– Устал?

Я кивнул, взял ещё один бутерброд и начал уплетать.

– Никогда так вкусно не ел!

– Гриша тоже любил с докторской бутерброды, – проговорила она задумчиво.

Я на миг остановился, собираясь с мыслями.

– Северцев? – уточнил я. – А какой он был человек, Галина Николаевна?

– Зови меня Галей. Сложный человек. Как все артисты, ранимый, обидчивый. Капризный, как ребёнок. Тщеславный.

– А какие отношения у него были с остальной группой?

Она усмехнулась и проговорила:

– По-разному. С кем хорошие, с кем – как кошка с собакой.

– И с кем были плохие отношения?

– В основном с Игорем. Гриша должен был главную роль играть, а продюсер решил иначе. А тут и гонорар меньше, и съёмочных дней. Гриша был очень не доволен. Хотел даже уйти с картины. Он же не меньше звезда, чем Игорь. Народный артист. Но потом остался.

– А Верхоланцев не понравилось, что так решили?

– Ему было все равно. Он относился хорошо к обоим. Правда, с Игорем он несколько картин сделал, а Гришу взял в первый раз. И очень Дмитрий Сергеевича огорчало, что Игорь и Гриша ссорились. Они так ругались порой, дым столбом стоял.

В таком случае Северцев должен был убить Мельгунова, а не наоборот. Впрочем, эта могла быть лишь очередная ссора, которая и привела к трагедии.

– Верстовский! Быстро дуй на площадку! – в гримёрку влетел Лифшиц.

Я с сожалением покинул уютное место и вернулся в зал пыток. Кирилл стоял за камерой, один техник прикреплял белый отражатель, другой рядом с Миланой делал замеры флешметром.

Увидев меня, Верхоланцев пробурчал:

– Олег, соберись. Проведём репетицию и снимаем. Пока у тебя ни хрена не получается.

Я потратил столько сил, чтобы выглядеть естественно и играть по системе Станиславского! После слов Верхоланцева настроение сниматься пропало напрочь. Милана села около столика. Один из техников измерил рулеткой расстояние от камеры до её места. А я ждал, когда они закончат, проклиная всех и все, на чем свет стоит.

– Тишина на площадке! – проорал кто-то в мегафон. – Начинаем.

Я вошёл в дверь, проговорил текст, который уже выучил наизусть. И остановился около Миланы, целуя ей руки. Она уже старалась играть, а не произносить текст. Настал решающий момент, она схватила пепельницу и довольно больно ударила меня в висок. Я вздрогнул и ошеломлённо взглянул на неё.

– Повторим! – крикнул Верхоланцев. – Кирилл, запомни, пепельница будет в детали. Крупно. Понимаешь, берёшь крупно, потом резко переводишь на удар.

– Понял, – пробурчал Кирилл.

Сцену повторили, и я понадеялся, что мучения, наконец, закончились. Но тут же услышал истошный вопль Верхоланцева:

– Олег, твою мать, ты будешь работать?! Или будешь дурью маяться? Не бойся удара! Ты не знаешь, и не можешь знать, что тебя ударят. Ты весь сжимаешься ДО того, как Милана берет пепельницу! Ты понял? Балбес!

Зверски разболелась голова. От резкого, яркого света, заливающего всю площадку, от механического повторения заученных движений и фраз, от воплей режиссёра. Если вначале я ощущал прилив желания, когда обнимал Милану, то теперь мне казалось, что прижимаюсь к фонарному столбу, холодному и бездушному.

– Ладно, – наконец, бросил Верхоланцев. – Переодеваться и гримироваться. Начнём снимать.

Я зашёл в гардеробную, нацепил на себя брюки, белую плиссированную рубашку, повязал кашемировый шарф. Все-таки странно, что раньше никто не замечал, что я похож на известного актёра.

Я вернулся к маме Гале, уселся за столик, она начала наносить грим.

– Что морщишься, Олежек? – спросила она участливо.

– Голова раскалывается. Верхоланцев орёт на меня. Ничего у меня не выходит.

Она тут же достала пластиковый стаканчик, бросила в воду таблетку и подала мне.

– Он на всех орёт, – проговорила она с мягкой улыбкой. – Манера такая. На самом деле он переживает за всех. За тебя тоже. Все у тебя получится. Главное верь в себя.

Она взяла расчёску, провела ласково по моим волосам. Я успокоился, боль растаяла, оставив лёгкий туман в голове. Я с удовольствием следил в зеркале, как мама Галя наносит на моё лицо свой шедевр.

Люблю наблюдать за работой профессионалов, особенно тех, чью работу никогда бы не смог выполнить. «Состарившись» лет на десять, вернулся на площадку в приподнятом настроении. Через полчаса появилась Милана в золотистом, блестящем платье с разрезом сбоку, которое подчёркивало безупречную линию бёдер и тонкую талию. И я залюбовался ею, убедившись ещё раз, как она соблазнительна.

– Мотор. Начали! – крикнул Верхоланцев.

Лиля выбежала перед камерой, пробормотала: «Тридцать девять, сто сорок семь. Дубль первый» и щёлкнула хлопушкой с прилепленными к ней бумажками.

Я отключился от всего, что мешало мне сосредоточиться, видел только ярко-алый рот Миланы и потрясающие глаза в обрамлении пушистых ресниц. Вдруг ощутил себя настоящим актёром и мужественно сносил удары по башке пепельницей.

– Все! Сняли, – наконец, воскликнул Верхоланцев. – Молодцы.

Я взглянул в его лицо и понял, что он устал не меньше меня, но очень доволен. Он подошёл ко мне, похлопал по плечу и сказал:

– Неплохо получилось. Чувствую, не ошибся я в тебе.

И расхохотался.

Я вернулся домой в радостном волнении. Вышел из фургончика на улице, которая шла перпендикулярно той, где находился дом Екатерины. На небе засеребрился тонкий серп луны, было прохладно, я поёжился. Усталый, но жутко довольный направился домой. И услышал за спиной громкий лай собак. Он усиливался, я ускорил шаг, уже показался заборчик, за которым виднелся дом с погасшими окнами. На улицу выкатилась свора здоровенных лохматых псов. Злобно рыча и скаля зубы, они начали медленно сжимать кольцо. От общей массы отделился главарь – огромный чёрный как ночь ротвейлер, сильно напоминающий посланца дьявола из фильма «Омен».

По спине потекли струйки холодного пота. При свете уличных фонарей глаза мерзкой псины загорелись адским огнём. Демонстрируя ослепительно острые, как бритва, зубы, он готовился к прыжку. А я понимал, что не успевал ни перелезть через забор, ни позвать на помощь. Замерев, ждал, когда дьявольская тварь нанесёт удар. Зверь оттолкнулся от земли и прыгнул на меня, целясь в самое горло.