Вивисекция

– Погибель! Этот мир обречён на скорую погибель!

Я вздрогнул и осторожно приподнял голову. С верхней полки на меня абсолютно безумными глазами таращился сморщенный лохматый старик.

– Люди разгневали природу, пытаясь подчинить себе то, что им неподвластно! И теперь нас всех ждёт страшная кара! Реки и моря уже отравлены! Звери и птицы переносят в себе этот яд! Ждать осталось недолго – расплата настигнет каждого!

«Ну вот, – с усталым раздражением подумал я, – опять меня угораздило нарваться на сумасшедшего – хотя, наверное, без такого яркого финала эту поездку можно было бы считать слишком блёклой».

Старик продолжал возбуждённо описывать картину грядущего апокалипсиса, а я судорожно запихивал вещи в чемодан, стремясь поскорее покинуть купе и мысленно сожалея о том, что сосед не дотерпел такую малость и не пролежал в отключке вплоть до моей станции.

– Люди придумали эти дьявольские приборы, – продолжал кричать дед, указывая ошалелым взглядом на мой мобильник, – поражающие бесовскими лучами всё вокруг! Но это ещё полбеды… Некоторые люди, а точнее нелюди, замахнулись на то, чтобы переделать саму человеческую душу!..

Старик сделал такой энергичный взмах руками, что я инстинктивно пригнулся, представив, как тот сваливается с верхней полки прямо мне на голову. К счастью, конструкция, изобретённая лучшими советскими инженерами, всё-таки выдержала.

– Уже сотни тысяч подопытных подверглись этому бесовскому влиянию! Их бессмертные души попытались переделать, изуродовать, искромсать!..

Внезапно старик убавил пыл, пристально посмотрел на меня и произнёс неожиданно тихо и вкрадчиво, так что мне стало не по себе:

– Ты один из них. Ты тоже меченый. И не думай, что от тебя отстали. Обратного пути нет! За тобой по-прежнему следят!

Я на мгновение застыл в растерянности, но тут же опомнился, лихорадочно утрамбовал оставшиеся вещи в чемодан, застегнул его, больно прищемив молнией палец, и пулей вылетел из купе.

Слова старика почему-то очень остро впились мне в мозг: казалось бы, обыкновенный бред полоумного хрыча, но его последние фразы ощущались, словно тончайшие иголки, вонзающиеся точно в цель, болезненно о чём-то напоминающие и не дающие свободно вздохнуть.

В тамбуре я простоял минут сорок, постепенно приходя в себя и отрешённо наблюдая за пролетающими мимо пейзажами: к привычным столичному глазу деревьям прибавились кипарисы, а кое-где даже пальмы, искусственно высаженные по приказу администрации для создания курортного антуража.

– Ветроморск! – громко объявила проводница, выходя в тамбур и приступая к своему традиционному ритуалу покорения выдвижной лестницы.

Спустя полминуты я уже ступил ногами на горячий вокзальный асфальт – а, поэтически выражаясь, на родную землю. По сравнению с московской суматохой здешняя скромная толкучка на перроне выглядела даже какой-то милой: горстка торопящихся выйти в город пассажиров, пробегающая мимо продавщица мороженого, паренёк, раздающий рекламные листовки мобильного оператора…

На привокзальной площади, словно поджидающие жертв хищники, засели таксисты. Прекрасно помня, что стоимость поездки здесь определяют, исходя из того, насколько ты похож на туриста, я заранее приготовил свой местный южный говор.

Отыскав свиду не слишком жадного водителя, направился к нему. Тот сразу же радостно выскочил из машины, помог мне водрузить чемодан в багажник и поинтересовался пунктом назначения.

– Ореховая, 23, – ответил я и сел в автомобиль.

Закрывая за собой дверцу, вдруг нервно покосился куда-то вдаль: странное тревожное чувство, будто кто-то за мной следит, вспыхнуло в груди сигнальным огнём. Проклятый старик со своим бредом…

Мы тронулись с места, и я стал изо всех сил пытаться себя отвлечь, глядя в окно на знакомые с детства улицы. Освещённые солнцем деревья и дома с черепичной крышей, натянутые над дворами верёвки с сохнущей одеждой, ларьки с фруктами, чурчхелой и сувенирами – вроде бы всё здесь было по-старому. Ну разве что прибавилось баннеров с наружной рекламой, да некоторые отели сменили внешнее оформление на более новомодное… Но всё же что-то меня смущало, не давало покоя, нагоняло непривычное ощущение пустоты, и вдруг я поинтересовался у таксиста:

– А почему так мало туристов для августа?

– Хах, – тот горько усмехнулся, – дык у нас уже который сезон так. Столичные нынче разбогатели, ездят в Египты, Испании всякие… А к нам, в основном, те, кто просто неподалёку живёт.

Я задумчиво кивнул. Ребёнком, растущим у моря, я привык к тому, что каждое лето неизменно приносит всеобщее оживление, толпы отдыхающих, дискотеки… И, хотя далеко не всегда меня радовал наплыв туристов, нынешнее состояние города всё же как-то угнетало: наверное, продолжать жить в таком месте и наблюдать, как год от года людей становится всё меньше, должно ощущаться подобно увяданию природы или старению.

Преодолев несколько кварталов, состоящих, в основном, из мелких гостиниц, мы свернули на заветную Ореховую улицу. Двухэтажный светло-жёлтый домик за невысоким деревянным забором – я разглядел его издалека, и сердце тут же ёкнуло от волнительного, но радостного предвкушения долгожданной встречи.

Впервые я оказался здесь в семь лет, когда мне посчастливилось переехать из интерната в приёмную семью. Тамара и Арнольд – хотя я полюбил их всем сердцем, почему-то так и не смог начать называть «мамой» и «папой» – стали моими родителями, когда им обоим было уже хорошо за сорок. Завести собственных детей они не могли по медицинским причинам, а на усыновление решились, когда узнали, что местный интернат закрывают, а всех его воспитанников собираются распределить по оставшимся учреждениям в разных уголках огромной страны.

Хотя характером я сильно отличался и от Тамары, и от Арнольда, с годами всё же впитал в себя некоторые их черты и перенял многие привычки. Тамара всегда была ходячим вечным двигателем, совершенно неутомимым и умудряющимся, невзирая ни на какие трудности, не только неустанно обустраивать быт, но и поддерживать окружающих в позитивном расположении духа. Арнольд, напротив, столь неуёмной энергией похвастаться не мог: он относился к той породе тонко чувствующих интеллигентов, которых угораздило родиться в очень грубой реальности, поэтому присущую ему от природы тягу к философствованию и созерцанию прекрасного он сочетал с бытовым пьянством и эпизодическими неохотными уступками прозе жизни.

– Ро-о-омка! – радостно закричала полненькая женщина в вырвиглазном оранжевом спортивном костюме и красной шляпке с клубничками, как только я расплатился с таксистом и вылез из машины.

Это была Тамара. Я расплылся в улыбке и, не без труда вызволив чемодан из багажника, поспешил ей навстречу.

Калитка открывалась по-свойски – нужно было лишь просунуть руку между двумя верхними брусками и повернуть спрятанную за одним из них щеколду. Участок с моего последнего визита ничуть не изменился: у входа, под тенью фруктовых деревьев, скучала давно заброшенная чугунная ванна с плавающими внутри яблоками и утонувшими комарами, а затем сразу начинался роскошный Тамарин огород с ровненькими морковными, кабачковыми и клубничными грядками, внушительной теплицей с помидорами и огурцами, а также стройными рядами ягодных кустов по бокам.

Мы с Тамарой бросились друг к другу в объятия. В этот момент на крыльце показался худощавый седой мужчина с бокалом вина в руках, пока ещё явно пытающийся скрывать радость под своей привычной иронической маской.

– Как же я рада! Дождалися! Приехал! – воскликнула Тамара.

– Ну неужели – возвращение блудного попугая! – с усмешкой сказал Арнольд, но тут же не выдержал и тоже пошёл обниматься.

– Истощал-то как в своей Москве! – Тамара окинула меня озабоченным взглядом. – И бледнющий – тень отца Гамлета! Ну ничего, у нас оклемаешься. Я сегодня постаралася – уже столько вкуснячего наготовила!..

– Ну как вы вообще поживаете? – осторожно отпуская объятия, поинтересовался я.

– Да хорошо поживаем! – ответила Тамара. – Сейчас вот урожай поспел – только и успеваю всё собирать. Ношуся, как угорелая кошка, нету времени ни подумать, ни потупить. А вот этот мыслитель хоть бы чем-то помог…

– А я помогаю тем, что не мешаю, – парировал Арнольд, глотнув ещё вина. – К тебе за частью урожая под видом помощи соседки со всего района прибегают. Ну и чего мне к вашему колхозу присоединяться? Ты же знаешь: я коллективному бессознательному всегда предпочитал сознательно бесколлективное.

Тамара цокнула и привычно отмахнулась, поспешив в дом:

– Иди вон лучше помоги мне стол накрыть! И салфетки захвати хозяйственные… Хозяйственные – не то шо ты!

Арнольд ни капли не заторопился, но всё-таки прогулочным шагом и с остановками на очередные глотки послушно направился в дом. С внутренним удовлетворением я отметил, что у них в отношениях всё осталось по-прежнему.

Обернулся и взглянул в сторону калитки – такси уже уехало, а вместе с ним, кажется, пропало и тревожное чувство преследования, терзавшее меня всю дорогу. Ну вот, дома и стены помогают.

Едва переступив родной порог, я убедился, что внутри всё тоже сохранилось в неизменном виде. Маленькая прихожая, со всех сторон уставленная необъяснимым количеством тапочек, была украшена висящими на стенах красно-белыми рушниками с узорами и приветственными пословицами вроде «Хороший гость всегда вовремя». Когда-то Тамара вышила их собственноручно и очень этим гордилась.

Пока я разувался, из соседней комнаты появился старый кот Завьял, вальяжно ко мне подошёл, с подозрением обнюхал и, легонько боднув, показал, что всё-таки признал.

Я затащил чемодан по лестнице на второй этаж и с замиранием сердца открыл дверь в свою комнату. В этот же миг меня словно перенесло на много лет назад: запах книг, ослепительный солнечный свет из окна, летающие в нём пылинки… Круговорот детских и подростковых воспоминаний нахлынул огромной волной, и от него у меня закружилась голова. Я присел на аккуратно заправленную пледом постель и мысленно поблагодарил приёмных родителей за то, что они ничего здесь не меняли и оставили комнату в том виде, в котором я её запомнил.

Начав разбирать чемодан, открыл старенький деревянный шкаф и принялся размещать в нём привезённые вещи. Среди одежды, что уже там висела, заметил любимые белые футболку и шорты, которые постоянно носил в подростковом возрасте. Примерив их, подумал, что, возможно, Тамарины причитания на тему моего веса были небезосновательны, – одежда пятнадцатилетней давности теперь висела на мне мешком.

На письменном столе заметил свою детскую фотографию: маленький я, робко стоящий около ёлки на школьном новогоднем утреннике и крепко сжимающий в руках подарочную коробку с конфетами. Ещё больше ценных артефактов прошлого я обнаружил, когда открыл выдвижные ящики: там хранились толстенные стопки моих старых рисунков, школьных тетрадок и личных дневников.

Детство я помнил хорошо, правда, все воспоминания начинались ровно с того момента, как я оказался у Тамары с Арнольдом. О собственной жизни до семи лет я знал лишь одно: она прошла в интернате. Никаких подробностей, эмоциональных воспоминаний или даже просто сухих фактов – абсолютно ничего конкретного – о том времени отыскать в сознании я не мог. Мне всегда это казалось странным, ведь обычно люди не помнят себя лишь в младенчестве, но теперь, когда я быстренько пролистал свои записи школьных лет, мне стало как-то совсем горько: получалось, что важный этап моей биографии оставался слепым пятном, некой тёмной бездной, в которой тонул солнечный свет.

Выйдя из комнаты, я спешно заскочил в душ, а, когда спустился на кухню, обнаружил, что стол уже просто ломится от еды. Тамара и в обычные дни готовила много, но сегодня решила устроить пир горой.

На праздничной скатерти с цветочками красовались огромное блюдо с запечённой курицей, бесчисленные тазики с традиционными майонезными салатами и длинные тарелки с овощными, сырными и колбасными нарезками. В духовке же тем временем, судя по наполнившему всю кухню сладкому аромату, пёкся яблочный пирог.

Арнольд, успевший до обеда почти полностью осушить бутылку вина, отставил её в сторону, достал из серванта вторую и торжественно разместил на столе. Заворожённо засмотрелся на то, как стеклянные стенки изящно преломляют солнечные лучи. Тамара, заметив это, бросила на мужа строгий взгляд:

– Арик, принеси-ка сверху новые чайные чашечки, которые мне кума подарила на Медовый Спас.

Тот даже не пошевелился, продолжая увлечённо любоваться игрой света на бутылке.

– Ну же, вижу цель – не вижу препятствий! – Тамара изобразила руками поторапливающий жест, напоминающий водоворот.

– Вижу цель – не вижу смысла, – равнодушно ответил Арнольд и плюхнулся на табуретку.

Тамара округлила глаза и в поисках поддержки посмотрела почему-то на Завьяла, который в этот момент столь же безразлично почёсывал пузо.

– Да ладно, эти чашки тоже красивые! – решил вклиниться я. – Боже, как я соскучился по твоей селёдке под шубой!

Сев за стол, я принялся накладывать в тарелку любимый салат из детства. Тамара тут же забыла про чашки, расположилась напротив и умилённо улыбнулась.

– Ну как дела на работе? – спросила она, подперев рукой щёку.

Я отмахнулся:

– Да всё так же… Ни одна моя попытка поэкспериментировать с более интеллектуальными рубриками успехом не увенчалась: аудитория хочет того, к чему привыкла. Вот и мусолим одну и ту же муру по кругу.

– А я иногда ваш журнальчик из любопытства покупаю – ничего, весело, – сказал Арнольд, разливая вино по бокалам. – Я даже благодаря вам уже стал некоторых певичек различать между собой. И пишете вы про все эти гламурные сопли живенько – чувствуется, что с душой. А то, бывает, в некоторых изданиях читаешь статью – и кажется, что автора просто стошнило словами.

Тамара смущённо хихикнула. Арнольд побудил нас поднять бокалы, торжественно произнёс: «За современную журналистику!», мы чокнулись и выпили.

Я решил сменить тему и поинтересовался тем, как обстоят дела в городе. Впервые увидев его настолько пустым летом, я не мог избавиться от странного чувства растерянности.

– Да и хорошо, что стало меньше людей: я давно заметил, что постоянные контакты с людьми меня нервируют и провоцируют экзему, а обращение вглубь себя улучшает артериальное давление и обогащает словарный запас, – привычно съязвил Арнольд.

– Ох, – вздохнула Тамара, – а я чувствую, шо всё это неспроста. Шо-то поменялося в воздухе. Раньше как: выходишь на улицу – и дышишь полной грудью. А сейчас сплошная затхлость вокруг, духота – даже когда совсем не жарко. Кажется, будто самой жизни стало меньше вокруг. Туристы чувствуют это, вот и не приезжают. И Розалинда об этом много раз говорила: шо-то неладное стало с нашей местностью твориться.

Арнольд закатил глаза:

– Ой, ты больше эту Верховную ведьму Кубани слушай! Она там как, ещё козлам для жертвоприношений глотки не режет?

– Не надо так про неё! – неожиданно жёстко возразила Тамара. – Она моей сестре дом очистила, когда у той духи завелися! Никто не знал, шо с этим делать, а Розалинда пришла, вбила ей пару иголок в косяки да полы промыла с солью – и нечисть поутихла! Таким людям нужно быть благодарными!

Арнольд прикрыл лицо ладонью и, благоразумно решив ничего не отвечать, залпом опрокинул бокал. Переглянувшись, мы с Тамарой тоже выпили.

Каждый из нас вспомнил за этот вечер ещё не одну смешную или странную историю из прошлого, и как-то незаметно за окном стемнело. Уже прилично опьянев, Тамара встала из-за стола, подошла к радиоприёмнику, включила его и стала приплясывать под заигравшую мелодию из какого-то советского фильма.

– Арик, а ну-ка тряхнём стариной, а?! – весело позвала она мужа потанцевать.

Тот не сдвинулся с места:

– Ой, Тома, что ты опять чудишь – из нас с тобой давно уже вся старина вытряслась.

Тамара обидчиво хмыкнула и, продолжая чуть пританцовывать, стала собирать со стола грязную посуду. Мы с Арнольдом, прихватив бокалы, вышли на крыльцо. Я прекрасно помнил, что во хмелю его тянуло вовсе не на веселье, а скорее на меланхоличные задумчивые разговоры.

– Хорошо, что ты приехал, – тихо сказал он, сделав глубокий вдох. – Если честно, и правда в последнее время стало как-то не по себе.

Вокруг царила ночная тишина, которую робко нарушал лишь едва различимый стрёкот сверчков – после столичного круглосуточного шума-гама такое всепоглощающее безмолвие казалось странным и не убаюкивало, а наоборот настораживало.

Вдруг где-то внизу послышался шорох травы: опустив глаза, я увидел скользящую прямо под крыльцом большущую чёрную змею. Меня вмиг словно пронзило током: она выглядела точь-в-точь, как гадина из моего вчерашнего сна…

В немом ужасе я уставился на Арнольда. Тот схватил прислонённую к косяку двери длинную палку и несколько раз со всей силы ударил ею по земле рядом с рептилией. Та на мгновение резко свернулась в клубок, но тут же выпрямилась и, сильно ускорившись, уползла прочь. Посмотрев на перепуганного меня, Арнольд спокойно сказал:

– Я здесь уже ко всей живности привык… кроме людей.

Залпом допив бокал, он пошёл внутрь. Я же неподвижно простоял на крыльце ещё несколько минут, пытаясь осмыслить увиденное. Как такое может быть? Ведь не могло же мне это просто померещиться – не так уж много я выпил: именно эта самая змея, которую я запомнил вплоть до мельчайших подробностей, снилась мне вчера в поезде!

Голова закружилась, и я, чуть пошатнувшись, побрёл обратно в дом. Меня не покидали путанные мысли о том, что всё-таки человеческий разум иногда попадает в странные когнитивные ловушки, из которых невозможно найти очевидного рационального выхода: взять хотя бы феномен дежавю, причину возникновения которого никто научно так и не смог объяснить… Да и мало ли какие ещё аномалии могут случиться в нашей несчастной черепной коробке.

Дотащившись до своей комнаты, я, не включая свет, вошёл внутрь, приблизился к окну и непослушными пальцами стал медленно стягивать с себя одежду. Напряжение всё ещё витало в воздухе, отдаваясь в ушах беспокойной вибрацией.

Постоянно теряя фокус, я вглядывался в ночную темноту, едва нарушаемую стоящим где-то вдали одиноким фонарём. Тамарины грядки, старенький забор, силуэт…

Я вздрогнул от неожиданности. Сощурился, постаравшись приглядеться: недалеко от калитки, среди пышных кустов, виднелась неподвижная высокая фигура, напоминающая человека в плаще. Застыв и, кажется, перестав дышать, я пронаблюдал за ней с полминуты: силуэт ничуть не пошевелился.

Ощутив бесконечную усталость, я отошёл от окна, стянул с себя до конца джинсы и резко, как поваленное бревно, упал на кровать. Спать, только спать. Мои заржавевшие шестерёнки в голове больше не справляются с окружающей действительностью, выдумывают всякую чушь… Спать!

Я опустил тяжёлые веки и провалился в чёрную бездну.

Глава 3.

Алиса

Ночь выдалась беспокойной: сумбурные тревожные образы то и дело вторгались в темноту, наваливались на меня откуда-то сверху, словно лишая воздуха, и я просыпался.

Грохот несущегося поезда. Беспорядочно бегающие по огромной площади люди. Лязг металлических пластин вперемешку с электрическим жужжанием.

В очередной раз разбуженный этим мучительным потоком сознания, я медленно приподнялся на кровати, несколько секунд неподвижно просидел на краю, тщетно пытаясь утихомирить головокружение, но в итоге всё-таки встал и шагнул в сумрак комнаты. Фонарь за окном немного освещал путь, так что зажигать свет я не стал. Безумно хотелось пить, поэтому направился я на кухню. В коридоре оказалось ещё темнее. Опасаясь упасть, стал медленно переступать по слегка скрипящему дощатому полу, держась рукой за стену.

Когда до конца коридора оставалось всего несколько шагов, я вдруг услышал характерный скрип половицы со стороны лестницы. Резко поднял глаза: в полутьме передо мной стояла Тамара в ночной сорочке и держала в руке нечто продолговатое.

– Шо, Ромка, не спишь? – спросила она и, судя по интонации, улыбнулась.

– Не… – коротко ответил я, настороженно приглядываясь к непонятному вытянутому объекту.

В какой-то момент тусклый луч лунного света отразился от него, и предмет блеснул в полумраке. Меня обдало холодом: это был нож. Я испуганно уставился на лицо Тамары, разглядеть которое почти не получалось, ведь она стояла спиной к окну.

– Это я позаботилася о самообороне, – тут же ответила она на незаданный вопрос и захихикала. – И ты возьми себе шо-нибудь острое. Двери-то у нас хлипкие… Надо чем-то защищаться, когда Он придёт.

Тамара приподняла нож и провела пальцем по острию.