- -
- 100%
- +
– Кто вам сообщил?
– Генерал Сербицкий. Только что. Сейчас он в банке. По словам управляющего Куртлебса, его заместитель Ширбаев допустил оплошность и дал добро на выдачу крупного кредита проходимцу. Фирма оказалась липовой, и деньги канули. Боясь ответственности, разгильдяй застрелился.
«Он мне все события преступления растолковывает, будто собственными глазами наблюдал. Не Сербицкий ли рядом подсказывает?..» – невольно подумал Данила и спросил:
– А что же генерал?
– Он прибыл на место по звонку управляющего. Полагаю, ваше присутствие там необходимо.
– Конечно. Я выезжаю немедленно с оперативной группой.
Соединившись с генералом, Ковшов высказал недовольство, что его не поставили в известность.
– Исключительный случай, – сухо извинился тот, – признаться, Данила Павлович, в моей практике такое чепэ впервые, поэтому я позвонил Первому. Похищенная сумма уж больно велика…
– Я скоро буду с криминалистом и следователем по особо важным делам. Побеспокоюсь и о медицинском эксперте, – не дослушал его объяснений Данила.
У входа в банк его поджидал городской прокурор.
– Твоя территория, Дедов? – вместо приветствия, нахмурился Ковшов. – Два трупа за сутки! Мух ловишь? Какие мысли?
– К сожалению, трупов уже три, Данила Павлович.
– Как? Кто ещё?
– Тело оперативника Шипучкина найдено в озере у сквера. Убийца тоже не обнаружен, а по гибели Ширбаева информацию только собираем, – опустил тот глаза. – Фугас в этой же связке, но доказательства лишь косвенные.
– Предположения?
– Интуиция.
– К вечеру чтобы были факты! Занимайтесь. Здесь вы нам не нужны.
Ковшов почти вбежал наверх, важняк, тяжело дыша, едва поспевал за ним. Молодой охранник банка отстал. Возле кабинета, отмеченного вывешенной фотографией покойника в чёрной рамке, Данила замер на секунду и, распахнув дверь, сухо поздоровался с бросившимся навстречу управляющим.
– Куртлебс Станислав Миртович, – представился тот.
«Сравнительно молод, кучеряв с заметно подкрашенными под голубую седину висками, – отметил для себя Ковшов. – Красавчик! А красавчики деньги любят».
– Ширбаев – мусульманин, – подошёл, поздоровавшись, Сербицкий, – застрелился ночью. Сегодня по их обычаям его положено придать земле до захода солнца.
– Не будем спешить… – поморщился Ковшов. – Медики прибыли? Осмотр и последующее вскрытие для исследований – это прежде всего. Какова причина смерти?
– Данила Павлович, – шепнул на ухо генерал, – здесь Иван Данилович, к нему с просьбой обратились родственники.
– Обойтись без вскрытия?
– Ну да… – замялся генерал.
– Где он? Я объясню сам.
Сербицкий провёл его в соседнюю комнату, где Дьякушев, обмякнув в кресле, принимал успокаивающий укол медсестры.
– Дурно действует на него вся эта обстановка, – опять шепнул генерал. – Чуть не упал, увидев труп.
– А какого рожна надо было его туда водить? – вспылил Данила.
– Попросил… Своими, так сказать, глазами увидеть пожелал…
– Покойник его знакомый, друг?
– Что вы! Дьякушев близок лишь с управляющим.
– Родня?
– Никак нет.
– Так что же?
Сербицкий пожал плечами. Они подошли к Первому, когда медсестра закончила с процедурой.
– Вот некстати, – изобразил кислую улыбку тот.
– Иван Данилович, – твёрдо глядя в глаза Дьякушеву, отчеканил Данила, – вам придётся извиниться перед родственниками погибшего, но закон запрещает хоронить тело без вскрытия в случае насильственной смерти, что имело место быть. Желаете, я сам объявлю им об этом?
– Нет, нет… – к удивлению не возразив, забормотал Первый и даже смутился. – Поступайте, как положено в любой цивилизованной стране. Кто вам сказал, что я собирался препятствовать…
– И хотел бы уведомить всех, – сжал губы Данила. – Первым в помещение с трупом должен был войти следователь с экспертом.
– Выстрел услышал охранник, заглянул, а потом вызвал управляющего банком, – буркнул явно уязвлённый генерал.
– Хорошо. – Приоткрыв дверь в соседнюю комнату, где, сложив руки на груди, лежал на столе прибранный в белое покойник, Ковшов впустил туда следователя.
– Слушай, Данила Павлович, – отвёл его в сторону Сербицкий, едва сдерживаясь от ярости. – Для кого ты ломаешь всю эту комедию? Для Первого? Так ему плевать. Управляющий без тебя в штаны наклал и дрожит за свою шкуру. Заключение медика никому не нужно. Ширбаев незадолго до смерти прибегал вечером домой, клялся жене, что натворил кучу дел, за которые придётся расплачиваться: кредит выдал аферной фирме и плакался о самоубийстве, чтобы не позорить семью.
Сербицкий вошёл в раж, начал размахивать руками:
– У него имелось разрешение на личное оружие. Он не только начальник охраны, но одновременно и заместитель управляющего банком. Вот и психанул, да ещё нажрался водки, наверное.
– Растям Мунирович был непьющим… – неслышно подошёл к ним управляющий.
– Значит, в холодном, так сказать, рассудке. – Генерал нервно заходил по комнате. – Возможно, вполне возможно, что совершил он это небескорыстно. Хапнул на лапу. Но что с покойника теперь взять? Написал предсмертное письмо, записку объяснительную. Сколько бумаги извёл!.. – Генерал схватил Ковшова за руку и потащил за собой в комнату, где следователь осматривал труп. – Обрати внимание, как далось ему смертоубийство!
Рядом с покойником на столе лежали скомканные листы, а в пепельнице – куча пепла. Глядя на пепел, Данила попытался задать вопрос генералу, но сзади послышались шум и крики. Оглянувшись, они увидели проследовавшего за ними Дьякушева. Чрезвычайно побледнев, он, покачнувшись, упал бы, но его подхватил Куртлебс и поволок к распахнутому окну. Внизу, среди собравшейся толпы людей, Ковшов заметил робко махавшего ему фетровой шляпой человека. Перекрикивая уличный гвалт, Данила позвал дежурившего на дверях охранника:
– Пропустите его! Это ко мне!
Когда седеющего интеллигента провели наверх и подвели к Ковшову, Данила крепко его обнял:
– Хочу представить блестящего медицинского эксперта, профессора Дынина Илью Артуровича. – Ковшов будто невзначай подтолкнул гостя к генералу. – Прошу любить и жаловать, Генрих Антонович. В неординарно сложившейся ситуации я решил воспользоваться его исключительными способностями.
Дынин раскланялся, начав с Дьякушева, но тот уже собрался покинуть банк, подхваченный с двух сторон под локти Сербицким и Куртлебсом. Однако Ковшов преградил им дорогу.
– Извиняюсь, Иван Данилович, – обратился он к Первому, – я вынужден задержать на некоторое время Станислава Миртовича.
Куртлебс побледнел и закачался на подкосившихся ногах.
– Ну, ну, Станислав, – подбодрил его генерал, хотя смятение посетило и его физиономию, – это простая формальность. Не так ли, прокурор? Расска́жете следователю, что вам известно о самоубийстве заместителя… и т. п. и т. д.
– Я полагаю, следователь сам разъяснит обязанности свидетелю, – не сдержался от сарказма Ковшов. – Однако задержанный в скором времени в банке не появится.
– У меня же большое совещание на днях! – взмолился управляющий. – Серьёзный вопрос надо готовить на рассмотрение бюро обкома, Иван Данилович!
Но Первый, окрепнув на глазах, шагнул к дверям, будто ничего не слышал.
– Версия самострела, – продолжил ему в спину Данила, – одна из многих, а главное – нет заключения о причине смерти Ширбаева, для чего я и пригласил опытнейшего судмедэксперта в прошлом, в настоящее время – профессора медицины Дынина. Неизвестно также, что написано в предсмертной записке. Пепел, увы, если и «заговорит», то не скоро. Криминалистам над ним работать да работать. Одним словом, вопросов много, товарищ первый секретарь обкома.
– Разбирайтесь, – донёсся до Данилы уже из коридора приглушённый хрип Дьякушева. – Докладывайте результаты следствия лично мне.
Великий эксперт Дынин Илья ибн Артурович
Как ни торопил Данила Илью, придав ему в помощь все лучшие силы бюро судебных экспертиз, Дынин обещал готовность только через двое суток, при этом насчёт заключений в отпечатанном виде зарёкся сразу.
– Чем тогда порадуешь? – не торопился класть телефонную трубку Ковшов.
– Не имею права трепаться, пока сам не созрел.
– Помнишь, помнишь, старина, чему учил тебя Югоров, – подсластил Данила, – а я вот порой нарушаю кое-какие его заповеди. Жизнь подстёгивает.
– От Галицкого давно по шее не получал. Щадит он тебя, любимчика.
– Загостил Аксентий в парижах, – посетовал приятель. – Слушай, Илья ибн Артурович, а может, забежишь ко мне, потолкуем, как раньше бывало? Вспомним молодость… Я Петруху Квашнина приглашу…
– Про Очаровашку что-то помалкиваешь. Не разгонит наш мальчишник?
– Уехала Очаровашка. Взяла дочку и укатила на моря́. Так что один я мыкаюсь и рад буду вам обоим. Бутылку коньячка выставлю.
– Должен тебя огорчить, Квашнина увидеть не удастся.
– Что случилось? На днях мы с ним у трупа Фугасова общались.
– Занемог, бедолага, нет его на работе. Хороший наш знакомый, помнишь майора Донцова, шепнул мне – загулял Петро.
– Неужели заколобродил? С чего бы?
– Убили его лейтенанта голубоглазенького.
– Шипучкина?
– Его. Простить себе не может Петро нелепую потерю.
– Будь он хоть в лёжку, а вечером чтоб вы оба были у меня! Убийц искать надо!
– Вряд ли мне удастся поставить его на ноги.
– На то и наука, профессор, – жёстко отрезал пути к возражениям Ковшов.
Светлое начало – чёрный конец
Совпадения поначалу обрадовали, потом шокировали, затем начали пугать, да так, что Дынин отбросил скальпель.
Профессор не мог ничего понять. Увлёкшись, где-то не заметил?.. Обмишурился при большом объёме исследуемого материала?.. Понадеялся на опыт, а там, ослеплённый лёгкой удачей, съехал в колею и само собой покатилось-понесло?..
Дынин, оставив операционный стол и синюшное тело покойника, в глубокой задумчивости заходил по кабинету. Со стороны он напоминал человека не в себе. Покуривавший в приоткрытую дверь помощник попробовал подать голос, но ответа не получил.
А Дынина терзали сомнения. Понятно было одно: душегуб, лишивший жизни Ширбаева, понаставил ловушек и пеньков эксперту. Надо отдать ему должное, сделал он это умело и даже достаточно профессионально, у Ильи Артуровича мелькнула мысль: не врач ли злодей? Но присутствовали элементы слишком явных, бросающихся в глаза повторений. Переборщил, хитрец! А это свидетельствует о стереотипе. Убийца надеялся, что профан или поспешавший эксперт заглотит все расставленные им закавыки и успокоится сделанным ложным выводом. Успех вскружит голову недотёпе, и вот оно – желаемое. Страшная ошибка, а вернее, желаемая ошибка. Этого душегуб не дождётся!
– Достоин уважения сей бандит! – вскричал в пустом кабинете профессор. – Хотя и по колено в крови, он велик. Но я ещё не сказал последнего слова!
Дынин величаво обвёл взором пустые стены кабинета и заорал:
– Жора! Куда вы пропали?
Ассистент немедля подскочил, скомкав сигарету.
– Жорик! – потряс перед его носом грязным халатом профессор. – В таком одеянии мысль учёного тонет и гибнет! Сменить на стерильное, а мне чашку кофе покрепче. И как когда-то говаривал Данила Ковшов – вперёд и с песней!
Одухотворённый ассистент умчался. Он не помнил, когда видел шефа таким последний раз.
А Дынин, размахивая руками, с кем-то спорил, соглашался, посмеивался, тут же хмурился, и со стороны это походило на спор Фауста с Мефистофелем, с той лишь разницей, что возле вскрытого трупа метался один человек и не мелькала битая посуда.
– Нет, не услышали ещё от меня последнего слова… – внятно завершил длинную тираду профессор. – Врачей выручает пациент. Даже при смерти он ещё способен указать перстом или глазом на болезненное место…
– Наш пациент, увы, подобен льду, – напомнил ассистент, помогавший облачиться Дынину в стерильное одеяние.
– Вот здесь и зарыта собака! – вскричал профессор.
– Упаси бог! – опешил Жорик.
– Я это в переносном смысле, коллега. Все наши три пациента, увы, не способны вымолвить ни слова. Как бы им этого ни хотелось. Но это их преимущество, а не недостаток.
– В чём?
– Как же вы недогадливы! Они жертвы и недвижимы, чёрт возьми!
– Я вам ещё нужен, Илья Артурович? – Ассистент посчитал за лучшее ретироваться.
Шутка ли сказать: меняя помощников, профессор за прошедшие полтора суток обработал полностью трёх пациентов: труп Фугасова, принёсший чудесное озарение, оказался последним.
– Спасибо, дружище, вы свободны.
– Профессор, – всё-таки замялся ассистент. – Может, что-нибудь?..
– Спасибо, я совершенно здоров, – ответил Дынин. – Ты принял меня за полоумного?
– Как можно?..
– Можно! – успокоил его тот. – Я не стыжусь, хотя выгляжу, наверное, таким. Но успокойся, мой друг, это случается. И поверь мне, великое счастье редко приходится переживать живому существу, в особенности учёному.
Жорик потупил глаза: бежать ли ему за помощью или слушать дальше?
– Исследование я закончил, – объявил вдруг ни с того ни с сего профессор.
– Как?
– Не удивляйся. Мне оставалось лишь завершить глубокий анализ всех деталей. Этим я и занимался на ваших глазах.
Профессор облегчённо вздохнул и огляделся: стрелки на настенных часах стыли, не двигаясь.
– Который час? – воскликнул он.
– Шестой… вечера, – промямлил ассистент.
– Любезный друг, приберитесь в лаборатории и передайте наши материалы в печать. Мне надо спешить. Извините. К утру всё должно быть готово.
И профессор, накинув прямо на халат свой старенький плащик, схватил шляпу, зонт, портфель, бросил туда кое-какие бумаги и торопливо откланялся.
Выйдя на засоренную толпой улочку, Дынин летел средь людей, словно на крыльях, не чувствуя ни толчков, ни ругани в спину; им двигала великая сила нетерпения. Маршрут был достаточно известен, с детства его выручала великолепная память. Профессор достаточно хорошо изучил предоставленные ему Ковшовым протоколы осмотра места происшествия, где были обнаружены трупы гражданина Фугасова и лейтенанта Шипучкина.
Когда наконец-то, намучившись спешкой и переведя дыхание, Илья Артурович шагнул под листву деревьев долгожданного скверика, там никого не оказалось. Обнявшиеся парочки разогнало темнеющее с ужасной быстротой небо. На город надвигался буран, шторм, а может быть, дикой силы ураган, одним словом, что-то страшное. Казалось, все нечистые силы слетались сюда.
Профессор подошёл к озерцу, долго вглядывался в зелёную глубь, как будто мучительно что-то вспоминал или рассчитывал. Наконец глаза его сверкнули, он слегка улыбнулся, опустил портфель, расстегнул его и извлёк резиновые перчатки. Скинув мешавшую шляпу и зайдя по колено в воду, он начал осторожно шарить по дну, ухватывая и ощупывая каждый куст и ямочку, каждый бугорок.
Вот он вскрикнул, разогнулся и, забыв про мокрые перчатки, почесал спину – проклятый радикулит не вовремя дал знать о себе. Но вновь полез уже увереннее в то же место. И новый вскрик, но уже радости, а не боли, раздался над водой. Профессор тяжело разогнулся, держа в перчатках внушительный свёрток. Дынин приоткрыл краешек, чтобы убедиться, что не ошибся, довольно хихикнул и зашагал из воды. На суше свёрток был аккуратно обмотан им в полиэтилен и упрятан в портфель.
– Ну вот, дело сделано, – прошептал профессор и… охнул, упав лицом вниз.
Квадратная, словно шкаф, фигура в тёмном плаще выросла над ним, потирая кулак.
– Не зашибить бы до смерти, – наклонился незнакомец над распростёртым телом и успокоился: – Нет. Сердце вроде тикает.
Широко раскорячив ноги, неизвестный высморкался, огляделся и мрачно прогнусавил:
– А ведь никто мне не верил…
Легко взвалив щуплое тело профессора на плечо, он прихватил портфель и, крякнув, зашагал из сквера, бормоча:
– Тянет всех этих злодеев на место смертоубийства какая-то сила. А ведь забывают, что излишнее любопытство есть путь не к познанию, а к собственному жизненному концу.
Бой дромадеров[4]
Налитый кровью немигающий глаз гигантского верблюда хищно косил на толпу галдящих вокруг него людей. Раздражённое животное, скаля жёлтые зубы, вращало башкой в разные стороны с неповоротливостью динозавра, намереваясь влепить струю слюны, капающей уже из пасти, в того, кто осмелится подобраться ближе остальных. Более всего дромадёру досаждали круживший рядом мужчина на стрекотавшем мотоцикле и покрикивающая женщина за его спиной. Не чуя опасности и страха, они мельтешили почти под копытами животного, зля его всё больше и больше.
– Делай кадр, Хоббио! Ещё, ещё! – Красивая, неистовая, со сверкающими глазами «пантера» торопила приятеля, позабыв обо всём на свете.
Но фотограф медлил, ловя единственный удачный миг. Помогавшая гостям, раскрасневшаяся от усердия, молодая казашка на жеребце в национальном костюме, словно угадав желание Хоббио, наотмашь стеганула верблюда лёгкой нагайкой по горбу. Тот взревел от боли, заплясал на месте и, задрав вверх передние копыта, пустил струю пенной слюны в надоевших обидчиков. Залитые потоком омерзительной пакости, Хоббио слетел с мотоцикла, «пантера» свалилась в песок бархана. Степнякам, наблюдавшим за сценой, это доставило большую радость, вызвав хохот и едкие остроты.
Взбешённый Хоббио, ругаясь и обтирая лицо, подбежал к одному из погонщиков, вырвал из его рук ружьё и бросился к вершине бархана, куда удалился удовлетворённый отмщением верблюд. Но не успел фотограф сделать и двух шагов, как тяжёлый удар кулаком в спину свалил его.
– Чёрт возьми, Арсенал! – вскочил он на ноги, подобрав выпавшее ружьё. – Не вмешивайся! Я убью поганую тварь!
Толстопузый верзила, названный Арсеналом, ударом ноги ловко выбил ружьё из его рук:
– Урод! Вокруг люди! Уймись!
Мгновение – и, казалось, фотограф набросится на обидчика, однако раньше этого между ними встряла женщина в чёрном костюме. Драчуны отскочили в стороны, опасаясь прикоснуться к ней.
– Возьми себя в руки, – буркнул верзила. – Сам раздразнил животное домогательством, ужимками, да ещё устроил посмешище для этих туземцев.
Остывая от гнева, Хоббио огрызнулся и принялся стирать пену с лица и одежды. Вид у «пантеры» был не лучше, так что Арсенал не сдержался от хохота.
Стремительная наездница соскочила с жеребца, подбежала к посрамлённым неудачникам и увела в юрту, где принялась заботливо обмывать их из кувшина, приговаривая:
– Тот, кого верблюд наградил плевком, обязательно разбогатеет. Народное это поверье старо как мир. Вам очень повезло, дорогие мои!
Причитания наивной степнячки развеселили парочку, и они принялись брызгаться водой, да так, что досталось и верзиле, явно не разделявшему их настроения.
– Арсенал, – не отставал задиристый фотограф, – а не подставить ли тебе рожу под плевок горбуна? Я мигом сфоткаю. В столице снимок станет сенсацией и обойдёт все модные журналы. Мы заработаем с тобой денег на халяву.
– Козёл! – сплюнул тот. – Как был пустобрёхом, так и остался. Занялся бы делом, а то слишком развеселился. Вытряс деньги из купца?
Глаза фотографа недобро засверкали. Драка могла вспыхнуть снова, но Ника и молодая наездница, подхватив обоих за руки, со смехом потащили в другую юрту к источающему аромат свежеприготовленных мясных блюд дастархану, вокруг которого рассаживались на ковре хозяин, аксакалы и приглашённые гости. Молодые девушки, словно газели, проносились с тазиками, кувшинами и полотенцами, сливая каждому на руки. Старейший – иссохший старик в халате и колпаке, возвышаясь посредине всей этой праздничной суеты, – оглядывал входящих важным взглядом и указывал каждому заранее уготованное место. Большое серебряное блюдо, заваленное кусками баранины, перемешанными лапшой, красовалось перед ним.
Дождавшись, когда все усядутся и воцарится тишина, аксакал поднял с блюда два бараньих уха и с поклоном вручил их хозяину и хозяйке, повелевая тут же съесть, напутствуя при этом:
– Любезные хозяева, это вкушать вам, чтобы вы издалека слышали подъезжавших гостей, успевали сварить лучшего барана, угостить гостей досыта от чистого сердца.
Понравившийся тост вызвал шумные возгласы одобрения и обильное возлияние спиртным.
– Нас осчастливила посещением красавица из Кремля! – продолжил старец. – Её профессия – сказочно рассказывать обо всём увиденном и услышанном. Великолепная, скушайте язык ягнёнка, и ваша речь зазвучит песней!
Низко поклонившись, Ника приняла яство и откусила кусочек под поощрительные аплодисменты.
Хоббио и Арсенал заёрзали на подушках в ожидании очереди, но глава застолья плавно перевёл приветственные речи на местных знаменитостей, и оба извелись от нетерпения, изрядно набравшись спиртного. Наконец, вспомнив о гостях, аксакал остановил взгляд на Хоббио:
– Любезный этот фотограф продемонстрировал несравненное искусство запечатлевать мгновения жизни на века. Он видит всё вокруг, не упуская главного. Пусть эти два глаза усилят твою зоркость!
Нику едва не стошнило, когда, рисуясь, Хоббио с победным видом лихо проглотил оба презента, запив гранёным стаканом водки. Оживился и Арсенал, пребывавший в некотором отупении от поглощенных яств и напитков.
– Был бы с нами твой отец, – между тем шептал на ухо Нике перебравший фотограф, – мозг из башки ягнёнка по праву принадлежал бы ему. Парацельз – гений и гарант всех наших успехов!
– Замолчи! – одёрнула его женщина. – И перестань пить! Ты становишься опасен несносной болтливостью!
Арсенал же, заполучив главный приз, разбрасывая жир и кусочки мяса, грыз баранью башку под дружный рёв разгулявшихся. Крупные зубы гиганта выделывали чудеса, и скоро обглоданный череп засверкал белизной.
– Эй, шустрик! – издеваясь, крикнул герой впавшему в ярость сопернику. – Хватай «мыльницу», лепи с меня снимки для столицы! Да гляди, чтобы моя физиономия уместилась в кадр с этим черепом!
– Нет, эта скотина просто напрашивается, чтобы я набил ему морду! – выругался Хоббио, едва сдерживаемый Никой.
– Кончайте лакать оба! – заметалась она между ними. – Завтра отец ждёт нас с деньгами. Забыли? Я с удовольствием бы покинула эти места сейчас, но темнеет, а заблудиться в барханах – трагедия.
Арсенал вразумился раньше и, облепленный расхваливавшими его мощь степняками, выбрался из юрты, отыскал отдыхавшего у колючек дромадера и взгромоздился на животное. Пока наездник не двигался, верблюд вёл себя спокойно. Но из юрты выскочил Хоббио, поднявший соперника на смех, и, не успокоившись, стал тоже подыскивать для себя скакуна.
Выбежавшая на поиски обоих Ника застала ужасную картину: в образовавшемся кругу подвыпивших любопытных два всадника, настёгивая несчастных дромадеров, съезжались в непримиримой схватке. Ника рванулась было в круг остановить побоище, но степняки повисли на ней, а начальствовавший в юрте аксакал грозно вознёс вверх руку:
– Назад, женщина! Это дело мужчин!
Куда девались былое почтение, возвеличивание и пестование! В этих суровых пустынных краях детей и женщин к делам мужчин допускать запрещалось.
Ника рвала на себе волосы: Хоббио затеял недоброе; ревнуя её к Арсеналу, он давно точил на него зубы. Отца поблизости не было, а ведь только Парацельза слушались и побаивались оба.
Между тем схватка уже заканчивалась на вершине бархана, и степняки облепили бойцов, азартно поддерживая криками.
Верблюды, кусая друг друга, сбиваясь грудь на грудь, дрались из последних сил, однако тот, на котором с трудом удерживался Арсенал, начал уставать. Его подводила правая задняя нога, вывихнутая в схватке и искусанная врагом. Когда верблюды падали и барахтались, эта беда была незаметна. Но всадники, жестоко стегая животных нагайками, поднимали их на ноги снова и снова. Тот, на котором гарцевал Хоббио, был молод, сух и жилист, под стать наезднику, ловко управлявшему горбуном. Верблюд Арсенала был старым зверем, в человеческой руке не нуждался и руководствовался собственным нравом. Подчиняясь природе, вопреки командам хозяина, он действовал иначе. Часто это вредило ему, так как он заметно уступал молодому врагу в скорости и крепости зубов. Молодой полосовал его брюхо и ноги, пытался дотянуться до шеи, где билась желанная аорта. До известного времени старому дромадеру удавалось увёртываться и спасать уязвимое место, однако при каждом столкновении делал он это всё медленнее.
Но вот с вершины бархана дромадеры свалились в яму и зарылись в песок так глубоко, что даже ужасная боль от ударов нагайками не могла их поднять. Теперь они вцепились друг в друга зубами, дико вращая огромными глазищами.
Первым сдался тот, который был под Арсеналом, он завалился на бок, отбросил башку на всю длину изъеденной противником шеи, закатил глаза и захрипел. Арсенал оказался под ним, придавленный грузным туловищем и задней ногой. Горбун, управляемый безжалостным Хоббио, добрался до шеи врага и вгрызся в неё острыми могучими зубами; мгновение – и фонтан чёрно-бурой крови вырвался со свистом в небо.