Не время умирать. Назад в ГДР

Я слушаю, киваю в нужных местах и считаю. Высокий пульс у него написан на шее — явно частит. Корн он выпивает одним движением, не поморщившись, тут же запивает пивом до половины кружки. Так пьют не для вкуса, только для того, чтобы занять руки. Взгляд его дважды обходит зал, оценивая окружение, посетителей, потом разглядывает дверь, стойку, тамбур.

«Готовится стрелять, бросает последние взгляды по сторонам», — теперь очень хорошо понятно мне.

Но оба раза быстро возвращается ко мне с одним и тем же выражением, которое я потом сотни раз видел у людей, принимающих какое-то серьезное решение, то есть постепенно пустеющим.

Из него, как вода из ванны, уходит всё лишнее — вежливость, легенда, три года нашего знакомства. Сейчас на дне остаётся только то темное дело, которое он пришёл обязательно сделать.

— Материал принёс? — спрашиваю я, потому что Андрей Соболев обязан такое спросить.

Биндер загадочно смотрит на меня долгим взглядом, потом улыбается уголком рта.

— После, — говорит он. — Сначала выпью пиво. Имею я право выпить пива со старым другом?

«Имеешь», — думаю я.

У тебя вообще сегодня много прав, Клаус. Право на корн, право на пиво, право на два выстрела в упор, ведь всё уже оплачено. И я даже уверен, в каких именно марках пришла оплата, в западных, конечно.

«Но основная часть денег должна его ждать в ФРГ, куда Биндера, наверняка, пообещали обязательно вывезти. Поэтому Клаус уши и развесил, хотя ему сейчас и так деваться некуда», — спокойно и доброжелательно разглядываю я меняющееся на глазах выражение лица информатора.

Весной семьдесят второго года, когда в Бонне качается канцлер, поэтому любая ниточка, тянувшаяся из Саксонии к боннской арифметике, стоит дороже золота, в такие вёсны не стреляют по мелочи.

По мелочи сначала всегда вербуют. Стреляют уже потом, когда надо просто ослепить разведку вероятного противника.

— Пей, — говорю я. — Куда нам вообще торопиться, Клаус? Старый дружище!

Подпускаю ему небольшую шпильку против шерсти, вдруг как-то подействует на него упоминание про дружбу, немного приостановит его торопливые шаги до моей смерти.

Но нет, никакие слова уже не смогут поменять его решение.

Он допивает пиво одним глотком, ставит кружку, промокает губы тыльной стороной ладони и поднимается — легко, буднично, одёргивая пиджак.

— Отойду, — говорит он. — Пиво, сам понимаешь.

«Все же полностью допил кружку, ничего не оставил, — подобного тоже не было в протоколе. — Какой же ты аккуратный и педантичный человек, Клаус. Настоящий немец».

И вот он идёт через зал к тамбуру, во двор, где в холодном фаянсовом бачке, примотанный чёрной изолентой, его ждёт маленький тёмный пистолет.

Соболев в тот вечер остался сидеть за столом. Ждал, как ждут друга, просто вышедшего на минуту. Я сорок семь лет читал, чем его терпеливое ожидание закончилось.

Ждать его возвращения означает ждать пулю. Вот так сидя, лицом к тамбуру, с кружкой в руке, очень просто ее получить. Здесь за столом, разделяющим нас, от нее никуда не денешься, как не делся тогда Соболев. А вот там, в будке, в ближайшие полминуты у Клауса Биндера обе руки будут заняты изолентой. Поэтому ствол пока останется холодным и невзведённым, голова тоже будет занята молитвой, чтобы никто случайно не вошёл в туалет.

«Другого окна мне никто сегодня не предложит», — решаю я.

Кладу на стол приготовленные монеты, поднимаюсь спокойно, как поднимаются по нужде, и иду следом.