- -
- 100%
- +
— Андрей, — говорит он, даже не здороваясь, садясь напротив, спиной к залу. — Извини, трамвай долго стоял. На мосту опять затор.
«Здоровья Клаус мне все же не пожелал. Только извинился, наверно. заранее. Что вообще не удивительно в его случае», — констатирую я.
— Дождь, — говорю я. — В дождь всегда затор.
Он кивает, стягивает перчатки, пока я внимательно смотрю, как он это делает. Снимает слишком аккуратно, палец за пальцем по очереди, как человек, который занимает руки, чтобы они его не выдали. Мюллеру он машет привычно, просит корн и пиво. Пока тот наливает и несёт, говорит про литьё, про мастера, который путает план с божьей волей, про новую линию, на которой опять непонятно плывут допуски.
Я слушаю, киваю в нужных местах и считаю. Высокий пульс у него написан на шее — явно частит. Корн он выпивает одним движением, не поморщившись, тут же запивает пивом до половины кружки. Так пьют не для вкуса, только для того, чтобы занять руки. Взгляд его дважды обходит зал, оценивая окружение, посетителей, потом разглядывает дверь, стойку, тамбур.
«Готовится стрелять, бросает последние взгляды по сторонам», — теперь очень хорошо понятно мне.
Но оба раза быстро возвращается ко мне с одним и тем же выражением, которое я потом сотни раз видел у людей, принимающих какое-то серьезное решение, то есть постепенно пустеющим.
Из него, как вода из ванны, уходит всё лишнее — вежливость, легенда, три года нашего знакомства. Сейчас на дне остаётся только то темное дело, которое он пришёл обязательно сделать.
— Материал принёс? — спрашиваю я, потому что Андрей Соболев обязан такое спросить.
Биндер загадочно смотрит на меня долгим взглядом, потом улыбается уголком рта.
— После, — говорит он. — Сначала выпью пиво. Имею я право выпить пива со старым другом?
«Имеешь», — думаю я.
У тебя вообще сегодня много прав, Клаус. Право на корн, право на пиво, право на два выстрела в упор, ведь всё уже оплачено. И я даже уверен, в каких именно марках пришла оплата, в западных, конечно.
«Но основная часть денег должна его ждать в ФРГ, куда Биндера, наверняка, пообещали обязательно вывезти. Поэтому Клаус уши и развесил, хотя ему сейчас и так деваться некуда», — спокойно и доброжелательно разглядываю я меняющееся на глазах выражение лица информатора.
Весной семьдесят второго года, когда в Бонне качается канцлер, поэтому любая ниточка, тянувшаяся из Саксонии к боннской арифметике, стоит дороже золота, в такие вёсны не стреляют по мелочи.
По мелочи сначала всегда вербуют. Стреляют уже потом, когда надо просто ослепить разведку вероятного противника. И еще сорвать процесс разрядки между капиталистическим Западом и социалистическим Востоком.
— Пей, — говорю я. — Куда нам вообще торопиться, Клаус? Старый дружище! Как я рад тебя видеть!
Подпускаю ему небольшую шпильку против шерсти, вдруг как-то подействует на него упоминание про дружбу, немного приостановит его торопливые шаги до моей смерти.
Но нет, никакие слова уже не смогут поменять его окончательно принятое решение.
Он допивает пиво одним глотком, ставит кружку, промокает губы тыльной стороной ладони и поднимается, очень легко, буднично, одёргивая пиджак.
— Отойду, — говорит он. — Пиво, сам понимаешь.
«Все же полностью допил кружку, ничего не оставил, — подобного тоже не было в протоколе. — Какой же ты аккуратный и педантичный человек, Клаус. Настоящий немец».
И вот он идёт через зал к тамбуру, во двор, где в холодном фаянсовом бачке, примотанный чёрной изолентой, его ждёт маленький тёмный пистолет.
Соболев в тот вечер остался сидеть за столом. Ждал, как ждут друга, просто вышедшего на минуту. Я сорок семь лет читал, чем его терпеливое ожидание закончилось.
Ждать его возвращения означает ждать пулю. Вот так сидя, лицом к тамбуру, с кружкой в руке, очень просто ее получить. Здесь за столом, разделяющим нас, от нее никуда не денешься, как не делся тогда Соболев. А вот там, в будке, в ближайшие полминуты у Клауса Биндера обе руки будут заняты изолентой. Поэтому ствол пока останется холодным и невзведённым, голова тоже будет занята молитвой, чтобы никто случайно не вошёл в туалет.
«Другого окна мне никто сегодня не предложит», — решаю я.
Кладу на стол приготовленные монеты, поднимаюсь спокойно, как поднимаются по нужде, и иду следом.
Глава 2
Темный двор пивной встречает меня той же мелкой моросью, лёгким запахом помоев и пивной кислятины. Из зала сквозь неплотно закрытую дверь тянет человеческим тёплом — пивом, табаком, чужим гомоном. Подобный гомон сейчас мой лучший союзник, пока там звенят кружками и азартно спорят про футбол, здесь можно спокойно работать. Хотя времени лишнего все же нет, пиво часто зовет посетителей пивной пройтись по такому же самому пути.
Дощатая будка стоит у дальней стены двора, к ней ведёт тропка из вдавленного в грязь жёлтого когда-то кирпича. В тонкой щели между досками подрагивает слабенький свет. Ведь здорово продуманный старина Клаус, идя на встречу к старому другу Андрею, весьма предусмотрительно взял с собой спички.
«Не ожидал даже, ведь достать пистолет можно в полной темноте. Но со спичками все же попроще будет», — резюмирую я на ходу.
Подхожу без звука по кирпичу, сквозь узкую щель вижу то, что до этого видел только в изложении машинописного перевода. Человек стоит на коленях перед открытым фаянсовым бачком, как перед алтарём, обеими руками отдирает от него чёрный свёрток. Изолента поддаётся с сухим треском, спичка, воткнутая в цель между досками, дрожит и гаснет, сейчас весь он — спина, локти, затылок, как одна сплошная молитва, чтобы успеть выполнить задание.
«Которое нацелено на Соболева, значит, приказано кем-то Клаусу, теперь двойному агенту. Мне необходимо узнать первым делом, кем именно приказано? Значит, Биндер мне нужен живым и оставшийся на свободе, пусть уже не очень здоровым, — подвожу я нужные условия для дальнейшего взаимодействия. — Задерживать и сдавать его здешним товарищам пока точно нельзя!»
Биндер выбрасывает погасшую спичку в бачок, тут же зажигает вторую, теперь светит ей. Беру дверь на себя в тот самый момент, когда свёрток все-таки отрывается и оказывается в руках инженера. Задвижка, конечно, не выдерживает моего напора, тонко звякнув, отлетает в мокрую темноту, а я вваливаюсь в уборную.
Мы втроём, я, он и пистолет, не поместились бы в этой будке даже по частям. Такое положение мне на руку, ведь в тесноте не стреляют, как раньше, совсем безопасно с большого расстояния, в тесноте только ожесточенно возятся. Падаю на него сверху, старательно ловя обеими руками его правую кисть со свёртком. Он, после секунды потрясенного молчания, глухо взвывает, ударяется плечом о фаянс, спичка наконец-то гаснет. Потом в кромешной вони и темноте мы молча начинаем ломать друг друга очень зло, по-настоящему, как ломают не в кино. Приходится драться коротко, тесно, без всякого замаха. Он бьёт затылком, локтем, коленом, все вслепую бьет и мажет, но со звериной энергией отчаяния. Я плотно гашу удары, наваливаюсь на него, давлю весом и нужным углом, длится всё такое, наверно, секунд восемь. Только идут они, как все восемь полноценных раундов.
Я еще не вжился в новое тело, вообще не знаю его способностей, почти все делаю наугад. Теперь вот вижу, что Клаус ни в чем не уступает мне в тесноте нужника.
Он легче и гибче, зато я тяжелее и старше на одну прожитую жизнь. Изолента летит клочьями, свёрток становится стволом, ствол неуклонно идёт вверх, прямо к моему лицу. И вот теперь уже в упор, сдавленно и почти с мольбой, совсем не так высокомерно, как сохранено в протоколе, он сипит те самые два слова:
— Entschuldige, Andrej…
— Nicht heute, — шиплю я ему ответ в лицо.
Точно сегодня ты не убьешь меня!
И сильно бью локтем в бровь, пытаясь немного оглушить Клауса.
Выстрел рвёт тесноту, как граната, потом второй. Доска над моим плечом брызгает щепой, потом левое плечо обжигает горячим. Но попало вскользь, только по мясу, работать можно, отмечает служебный голос сквозь звон в ушах. И на этом самом звоне я доворачиваю его кисть до опасного хруста. Пистолет падает мне в ладонь, тёплый от его рук.
А Клаус мотает головой назад, потом врезает мне затылком в скулу, ловко выворачивается из-под меня угрём, оказавшись уже ближе к двери. Теперь его тут, на месте преступления, больше ничего не держит, если нет оружия, если не выполнено задание. Остается спасать свою теперь никчемную, нужную только мне жизнь. Биндер сразу вылетает из будки во двор, с разбегу и с сильным грохотом снося железный мусорный бак.
Тут же выскакиваю следом, потому что его нельзя сейчас никак потерять.
Он уже перемахивает через низкий штакетник в соседний двор отчаянным прыжком человека, которому страх выдал вторую молодость. Сразу иду за ним через штакетник, через двор с бельевыми верёвками, где мокрые простыни хлещут меня по лицу чужой стиркой, мимо взорвавшейся лаем собаки, через штабель ящиков у сарая. Где-то над нами уже стучит рама, звонкий старушечий голос обещает двору полицию и родителей, причем обоим хулиганам сразу.
Он отчаянно несется на максималках, поэтому Биндера заносит на поворотах, когда он почти пробуксовывает ботинками на промокшей земле. Я бегу экономно, режу углы, уклоняюсь от веревок и белья, от валящихся ящиков, неуклонно догоняю исчезающую время от времени в темноте фигуру. Он мог бы затаиться, попытаться ударить меня чем-то, чтобы стряхнуть погоню, но страх и горящие нервы не позволяют ему даже оглянуться.
«Тем более ствол уже у меня!»
На выходе из последнего двора я его почти достаю в сильно рискованном прыжке, пальцы захватывают мокрую ткань куртки, уверенно рвут к себе. Но он тут же крутится, выдёргивает руки из рукавов и выскальзывает, как выскальзывают из чужой жизни, оставляя куртку у меня в кулаке. Я же неуклюже растягиваюсь на мокрой земле после слишком большого усилия, не рассчитав свою скорость в чужом теле и его отчаянный маневр до смерти перепуганного беглеца. Еще ударяюсь о твердые камни начавшейся мостовой прямо раненым плечом, на несколько секунд почти теряю сознание от боли.
В моем размытом взгляде Клаус одним прыжком исчезает из вида, заскакивая за ближайший трамвай. Дальше идет депо, рельсы, мокрые спины спящих трамваев, работающий фонарь через три на четвёртый. Его смутная тень вдалеке ныряет под состав, теперь уже всё, он серьезно оторвался от меня.
«Ищи ветра между вагонами, теперь уже товарищ Соболев», — прихожу я в себя.
Поднимаюсь с мокрых, грязных камней, приваливаюсь к холодному железному трамвайному боку, слушая собственное сердце и далёкий, поднимающийся за домами крик. Это уже сейчас двор «Цур Линде» неудержимо просыпается после стрельбы.
«В семьдесят лет я умер бы на втором дворе подобной погони. В тридцать один всего лишь упускаю его, неудавшегося пока убийцу. Зато у меня остаётся его куртка», — признаю я свою текущую неудачу.
Отхожу в тень между вагонами и обыскиваю её на ощупь, быстро, по швам, как учили когда-то давно.
Мелочь и несколько банкнот. Мятая пачка «Каро» без фильтра, крепких сигарет, каких курит половина народной республики. Ключи на кольце, явно домашние, теперь уже бесполезные и ему, и мне.
«Домой он точно больше не вернется!»
Зато во внутреннем кармане меня ждет неожиданная находка — вокзальная книжечка-расписание. Как раз из тех, что продают в киосках за пятьдесят пфеннигов, сильно замусоленная, зато с загнутым уголком.
Что-то толкает меня в душу в предвкушении неожиданной удачи.
Я поскорее подскакиваю к фонарю, светящему ярче других, чтобы что-то найти в ней, какой-то путь или подсказку к будущему курсу беглеца. Если у него в данный момент при себе оказалась книжка с расписанием поездов, значит, его точно нигде не ждет машина для эвакуации. Значит, из города он должен выбираться сам по себе, очень экономя ресурсы заказчика и не светя его лишний раз.
«Да, машину могут остановить для проверки, она может сломаться или просто попасть в аварию. Явно не такой надежный вариант, как железная дорога! — понимаю я. — Еще приходится рисковать своими людьми лишний раз!»
На загнутой странице, поперёк колонки поездов, торопливым карандашом выведено: «N-St. 21.30».
Только теперь я слышу собственное дыхание — ровное, без хрипа, без навязчивого стука сердца в груди. Садят костяшки руки, ноет ушибленное колено, и на этом всё, молодое тело Соболева легко списывает ночную драку в мелкие расходы. Ноет раненое плечо, как и должно, тоже не смертельно. Семидесятилетний я после подобного испытания отлёживался бы неделю или две, если не целый месяц.
К чужой здоровой молодости и сильному телу привыкаешь постыдно быстро — гораздо быстрее, чем к чужому имени.
Стою с вокзальной книжечкой в руках между трамваями весь промокший и грязный, зато чувствую себя сейчас человеком, которому вдруг вернули выигрышный билет, уже выброшенный было в урну. Потому что моя старая самоуверенная голова уже успела назначить ему определенный вокзал для эвакуации Биндера из города — Хауптбанхоф.
Здесь самый главный, по вечной привычке мерить все дороги главными. Чтобы добраться до него, нужно миновать Эльбу, не слишком близкий и удобный путь из Пишена на самом деле.
Только вокзалов в этом городе больше одного.
«N-St.» — это именно Нойштадт, который находится на моей стороне реки. До него всего несколько трамвайных остановок, но зато можно без проблем дойти пешком.
«Очень удобное место для исчезновения именно из Пишена, — признаю я. — Разумная мера, чтобы меньше светиться и лишнего не ездить по большому городу. Данный маршрут ему придумал заказчик моего убийства, самому Биндеру собственную эвакуацию никто просто не доверил бы».
«Правда, Клаус без куртки и зонта при нем не было, явно промокнет весь за время ожидания поезда. Впрочем, может спокойно забиться под какую-то присмотренную уже давно крышу, чтобы дождаться трамвая в сторону Нойштадта. Или даже отсидеться в кнайпе. Времени у него с большим запасом осталось, почти три с половиной часа. Или все же побоится оказаться в освещенном месте, в том же трамвае, раз я все-таки остался жив. Ведь теперь его может искать та же народная полиция, если я сразу же дал им показания на неудавшегося убийцу? — размышляю я. — По большому счету Соболев не стал бы исчезать из пивной после стрельбы, ведь он еще не знает всего, что знаю я сейчас. Что Биндер только первое звено в серии постоянных провалов нашей агентуры и здесь, и на Западе?»
Да, тот печальный для Биндера момент, что жертва выжила и сама отлично знает неудавшегося стрелка, заставит Биндера прятаться еще старательнее и дольше теперь.
«Ему и на вокзале довольно опасно показываться сейчас, только выхода другого все равно уже нет. Так быстро путь эвакуации точно не изменить!» — хорошо понимаю я возникшие из-за того, что Соболев все же выжил, проблемы у самого «Ткача».
«Если маршрут эвакуации уже согласован с заказчиком, резко менять его вообще не положено. Без подобной договоренности ни одна разведка мира не отправит ликвидатора на работу. Он слишком много знает теперь, чтобы просто бросить его на произвол судьбы в руки местных контрразведчиков. Обычно путь эвакуации негласно контролируют обученные подобным вещам люди. Один ли он отправится куда-то прятаться или с сопровождением, его будут ждать именно в 21.30 на вокзале Нойштадта», — быстро рассуждаю я.
Если, конечно, здесь написан вокзал отправления, а не станция назначения. Если время относится именно к сегодняшнему вечеру, а не запасной вариант на вторник. Если писал он про себя, а не для кого-то ещё.
Есть еще и третий вокзал в Дрездене, но сейчас он работает в основном, как грузовая станция — Дрезден-Фридрихштадт. Хотя пассажирская платформа там все же есть, не стоит про нее забывать. Но в трофейной книжечке расписаний указано время и вокзал, лучшей подсказки мне теперь никак не получить.
Все подобное, конечно, пока просто мои гипотезы. Всё, что у меня теперь есть, называется именно данным казённым словом. Но наш стрелок тоже не профессионал-ликвидатор, не матерый, отлично обученный зубр западной разведки. Все же обычный инженер, прошедший легкое обучение у западников где-то прямо здесь, который от страха может забыть или перепутать время и место отправления. Поэтому записывает инструкцию самому себе карандашом в расписание, подобное очень похоже на правду. И еще очень похоже на самого педантичного Клауса, вот прямо деталь из его прошлой теперь жизни.
«Его хозяева очень ругались бы, узнав про подобную отметку в железнодорожном расписании поездов», — усмехаюсь я про себя.
Именно из прошлой жизни, в его настоящей сейчас все очень смутно, нельзя ничему и никому верить. Сейчас ему придется постоянно шарахаться от любой тени. Еще доверять свою жизнь и свободу совсем незнакомым теперь людям, которые должны обеспечить эвакуацию.
Слишком щедрым подаркам меня учили не верить, за сорок лет я дважды видел подобные находки, оба раза их клали нарочно. Только приманку-обманку всегда готовят тому, кого ждут на известном месте.
«Меня в этом городе сегодняшним вечером не ждал вообще никто — даже я сам. Так что обманка исключается точно», — уверен сейчас я.
Куртку топлю в мусорном баке тремя дворами дальше. Пистолет разряжаю на ходу, не вынимая рук из карманов. Магазин уходит в ливневый сток у восточных ворот депо, сам ствол скидываю ещё через квартал, в глубокий дренажный колодец под чугунной решёткой. Оба места отмечаю по приметным вывескам, потому что носить отнятое оружие мне нельзя ни часа.
Ствол, найденный возле пивной — просто история о том, как стреляли в какого-то советского инженера. Только этот же ствол, найденный в кармане самого советского инженера — история про совсем другого инженера, а её мне писать еще слишком рано.
«Внешний вид у меня сейчас явно привлечет всеобщее внимание, нужно смыть грязь с лица, рук и одежды, — напоминаю я себе. — Впрочем, грязь на одежде прикроет плащ, который остался в пивной. Остается позаботиться о лице и руках».
К «Цур Линде» возвращаюсь с улицы, через пять минут и через два квартала, потому что в пивной остались мой плащ, моя шляпа и мой портфель. Зато в портфеле, судя по весу и по инженерной жизни Соболева, лежит то, без чего мне просто не получится здесь существовать, все очень теперь нужные бумаги.
У дверей пивной уже толпятся посетители, здешние работяги, кто-то прибежал на выстрелы из соседних домов. В проходе сам Мюллер в фартуке размахивает полотенцем, как флагом капитуляции. Меня видят, толпа сразу ахает и раздаётся передо мной.
— Господин! — Мюллер вцепляется мне в рукав обеими руками, полотенце падает на пол. — Вы живы! Этот сумасшедший — он стрелял в вас? Мы слышали выстрелы! Два выстрела! Хайке видела, как вы за ним побежали… Матерь божья, у вас кровь! Полиция уже едет, я сам звонил два раза! Вы должны остаться, вы свидетель, вы…
— Должен, — легко соглашаюсь я, снимая с крючка у нашего стола плащ и шляпу, поднимая с пола портфель.
Зал смотрит на меня тридцатью парами глаз, для всех этих глаз я раненый, за которым гнался убийца. Именно такое они и расскажут полиции. И я сам убегал от него, хотя Мюллер только что назвал меня смельчаком, бросившимся в погоню.
У прохода на кухню, прижав к груди полотенце, стоит девушка, светлые косы, огромные от испуга глаза.
«Хайке, стало быть», — догадываюсь я.
Она смотрит не на меня, а сквозь меня, смотрит во двор, именно туда, где темнеет будка. По ее настолько потрясенному взгляду я понимаю — что-то из случившегося во дворе она видела своими глазами.
«Видела и все же молчала, потому что ее показаний почему-то нет в старом деле», — вспоминаю я.
Отмечаю её лицо и откладываю на полку. Полка тяжелеет на глазах.
— Тот человек может вернуться к входу, Мюллер. Я выйду через кухню и подожду полицию во дворе, — спокойно говорю я ему, заглядывая в имеющееся здесь на входе зеркало в старинной раме.
«Да, лицо в густой грязи, нужно ее побыстрее смыть», — быстро разглядываю себя.
Логика для свидетеля простая, раненый боится второго нападения, именно такие слова он запомнит. Мюллер кивает и машет рукой в сторону прохода за стойкой, а в спину мне кричит:
— Господин, вам к врачу надо!
«Надо, Мюллер. Только мой лечащий врач ещё не родился», — невольно улыбаюсь я.
Кухня встречает паром, руганью и жареным луком, повариха в косынке шарахается при виде меня к плите, прижимая полотенце. Я поднимаю ладонь:
— Спокойно, мамаша, уже ухожу, только умою лицо.
Сразу же ставлю портфель под раковину, открываю кран с холодной водой, тщательно умываюсь сам и мою руки от грязи, еще отряхиваю ее с колен. На ботинки уже нет времени, да они сейчас никому не нужны, на улице все равно грязно. Еще рукава пиджака от плеча до локтя хорошо испачканы, но под плащом мне до них не добраться, поэтому тоже пока не нужно.
— Вы за свое пиво заплатили? — вдруг вспоминает повариха, приняв меня за убегающего от расчета клиента.
— За мое пиво заплатит герр Мюллер, — говорю я ей, проходя мимо на выход.
Юмор из меня всю жизнь лезет в самые неподходящие моменты. Профессиональное, наверно.
Полицию во дворе я, разумеется, ждать не собираюсь. Ни я, ни «Ткач» не должны быть допрошены или задержаны сейчас. Мне подобное будет очень-очень некстати, тогда я потеряю источник или время, которого у меня сейчас лишнего просто нет.
Поэтому легко ухожу от пивной по уже немного знакомому пути, проложенному Биндером. Там так же приходится перелезать через штакетник, сталкиваться с мокрым бельем, слушать лай собаки, но теперь я просто спокойно иду, как уже приличный гражданин в плаще. Поэтому никто уже не кричит на меня сверху и не обещает вызвать полицию.
Глава 3
Через еще один квартал, в тёмной подворотне, но при свете соседнего качающегося фонаря позволяю себе пять минут потратить на здоровье. Которое пока из меня утекает по капле вниз по плечу, пачкая рубашку. Первым делом занимаюсь тем, что следовало устроить еще тридцать минут назад, сразу после ранения. Теперь приходится только констатировать имеющиеся проблемы.
«Кровопотеря вышла солидная все же, да еще залил кровью всю одежду до пояса. Пиджак с рубашкой и так на выброс теперь с пулевыми отверстиями. Вообще для небогатого марками старшего лейтенанта получаются солидные финансовые потери. Придется проверить, что у него из одежды осталось в пансионате. Да, денежный вопрос все же стоит на повестке дня, пусть на ведение деятельности с информаторами из комитета выделяются какие-то небольшие деньги. Но они все строго под отчет идут, как та же встреча с Ткачем сегодня в Цур Линде, — подобное хорошо известно мне.
И КГБ, и Штази вообще не балуют информаторов деньгами, больше упирают на идею и разные послабления по жизни. Или, в основном, используют прежние нарушения закона, на которых их поймали, благодаря которым и произошла сама вербовка.
«Те же пятьдесят один доллар, найденные при обыске, вместо негласно разрешенных пятидесяти. Но подобное касается в основном валютных проституток, очень часто тоже информаторов спецслужб», — знаю я из прежней жизни.
Сейчас никакого смысла себя ругать нет, ведь у меня еще не было ни одной свободной секунды с момента тех двух выстрелов в упор. Которые заметно оглушили бы нас с Биндером, но открытая дверь уборной изрядно помогла пережить удары по ушам.
Или я догонял стрелка, или разбирался с наследием Биндера, или забирал из «Цур Линде» жизненно крайне мне необходимые вещи Соболева. Тянуть с ними было точно нельзя ни одной лишней минуты, народная полиция на вызов со стрельбой приедет максимально быстро. И меня потом ни за что не отпустит без серьезного опроса с обязательной доставкой в больницу.
— То есть сначала сразу повезет в больницу, а уже там начнет снимать допрос по всем правилам, — понимаю я примерный порядок действий.
«Ведь стрелял в меня не какой-то никому неизвестный гражданин, которого я могу все-таки не знать. А человек, с которым меня здесь видели уже не один раз, тем более сегодня мы уже сидели за одним столом. Пусть недолго, но все же сидели, да еще пришел он именно ко мне на встречу. Тот же Мюллер выдаст подобную информацию сотрудникам за одну минуту. Так что в оборот пусть даже иностранного гражданина возьмут вполне серьезно, ведь случилось тяжкое преступление. Или придется от них тоже как-то убегать. Что вообще сильно нежелательно именно мне, как советскому инженеру в загранкомандировке. Тогда моя легенда-прикрытие точно рухнет, еще отправят в Союз первым поездом. А у меня здесь теперь столько незакрытых дел остается, раз уж повезло старшему лейтенанту выжить. Поэтому точно ни одной лишней секунды я не потратил!» — признаю я, вспомнив последние минуты новой жизни.
Носовой платок Соболева, чистый и глаженый, который я достал из кармана плаща, складывается в тугую подушечку. Галстук, его я всё равно не собираюсь носить, прижимает её к борозде поверх рубашки, крест-накрест, прямо до онемения. Узел затягиваю уже зубами и второй рукой, раненую пока мне не поднять. Слишком больно выходит, ею теперь никак не дотянуться до одного из концов галстука.