Цветы зла

5. Пили чай и говорили о погоде

Дача Святослава Валентиновича располагалась в четырех километрах от железнодорожной станции Переделкино и ничего особенного не представляла. Подойдя к ней неспешным шагом, Евгений Александрович увидел обычный для интеллигентных или престарелых хозяев посеревший некрашеный забор, в нем – покосившуюся калитку и двустворчатые ворота, за ним – купы яблонь и чахлых августовских вишен. Слева к даче примыкала другая с точно такой же оградой, справа – узенький переулок.

Калитка была приоткрыта. Смирнов, поколебавшись, вошел и тут же был атакован черной ирландской овчаркой, доброжелательно вилявшей хвостом.

Почесав ее за ухом, Евгений Александрович обнаружил себя в неухоженном саду, за которым виднелся внушительного вида дом с мезонином. К нему вела дорожка, выложенная красным кирпичом и обсаженная ландышами и лилиями. Последние, судя по их виду, давно выродились и не цвели.

Некоторое время Смирнов стоял, решая, какие засохшие яблоневые ветви он спилил бы в первую очередь. Вывела его из созерцательного состояния собака, требовательно сунувшая ему голову под руку. Почесав ей темя, на этот раз обстоятельно, Смирнов направился к дому.

На открытой веранде, встроенной в тыльную его сторону, среди чуждых духом белых пластиковых кресел размышлял о бренности существования тяжелый старинный стол. На одном из кресел сидела в закрытом коричневом платье грузная шестидесятилетняя женщина в дымчатых очках, скрывавших косоглазие; на другом, располагавшемся напротив, мерно раскачивалась русоволосая, голубоглазая (и не по годам серьезная) семи или восьмилетняя девочка, чем-то похожая на кареглазую шатенку Полину, дочь Смирнова. Серебряная чайная ложечка удилами торчала из уголков ее упрямо сжатого рта. На столе перед девочкой прощался с полнотой жизни наполовину опорожненный стаканчик с вишневым йогуртом.

– Я – Евгений Александрович, – поздоровавшись, представился Смирнов. – Святослав Валентинович, вероятно, говорил вам обо мне.

Не ответив, Вероника Анатольевна стремительно поднялась и ушла в дом. Лена, проводив ее укоризненным взглядом, обернулась к Смирнову.

– Папушке не навится, что папа пигласил вас в гости, – сказала она, продолжая играть лошадку, закусившую удила.

– Я ее понимаю, – покивал Евгений Александрович, присаживаясь рядом с дочерью Кнушевицкого, оказавшейся донельзя худенькой, почти прозрачной. Та, посмотрев на него внимательными и глубокими глазами, вынула ложку изо рта, забросила ее в стаканчик с йогуртом и спросила серьезно:

– А вы меня тоже будете допрашивать?

Стаканчик опрокинулся. Йогурт показал белый язык.

– Жаль вкусный, наверное, был, – вздохнул Смирнов, не любивший перевода продуктов.

– Там много в холодильнике. Хотите, принесу?

– Бабушка не заругает?

– Йогурт покупает папа, – отчеканила Лена и пошла в дом. Через минуту она вернулась со стаканчиком и белой пластиковой ложечкой.

– Ты папу, наверное, очень любишь, – сказал Евгений Александрович, распробовав угощение.

– Да, очень.

– А вот моя дочка Полина, она всего на год тебя старше, ко мне не очень хорошо относится.

Через всю веранду наискосок пробежала деловая мышь. Собака, лежавшая под ногами Смирнова, зарычала, провожая ее негодующим взглядом.

– Вы, наверное, развелись с ней? – спросила Леночка, погладив собаку ногой.

– Ну, не с ней, а с ее матерью.

– Моя бабушка тоже недавно хотела, чтобы папа развелся с мамой… Она кричала на него, топала ногами, говорила, что отравится.

В дверях дома тенью отца Гамлета возникла Вероника Анатольевна. Зло погрозив внучке указательным пальцем, она исчезла также стремительно, как и появилась.

– Но вы не обижайтесь на свою Полину, – продолжила девочка, отреагировав на вольт бабушки гримасой недоумения. – Она вас тоже любит. Просто ей про вас нехорошие слова говорят…

– Да, говорят, – вздохнул Смирнов.

– Что вы распущенный, что у вас разные женщины, что вы сегодня не позвонили, потому что не любите?

Смирнов задержал на лице девочки взгляд. Все перечисленное Полине говорили, причем говорили с расчетом, как сейчас выражаются, на утечку информации.

– Да, вот, говорят, – вздохнул он. – Но я особенно не сержусь. Когда человек делает что-то плохое, значит, он – несчастный, и его просто надо пожалеть.

– Некоторых нельзя пожалеть. Вот Иру Картузову с Цветочной мать после развода второй год из дома не выпускает, даже в школу…

Слово "мать" девочка произнесла с неприязнью в голосе. "Похоже, это слово у нее ассоциирует с лишь неприятными воспоминаниями" – подумал Смирнов и сказал, с уважением глядя на собеседницу:

– Бьюсь об заклад, что папа проводит с тобой не менее трех часов в день, Ты такая бойкая.

– Да, проводит. Он даже иногда убегает с работы, особенно, если погода хорошая и меня можно сводить на речку или на детскую площадку.

– А мама? Ты ее вспоминаешь?

Девочка, опустив голову, сжалась в беззащитный комочек. К счастью, в это время клацнул засов калитки. Лена, мгновенно изменившись в лице, опрометью слетела с веранды и, сопровождаемая выскочившей из конуры собакой, побежала по мощеной кирпичом дорожке с радостным криком: "Папочка приехал, папочка!"

Через минуту перед верандой стоял Святослав Валентинович. В одной его руке был пакет с продуктами, в другой – кейс. Леночка сидела у папочки на шее, пачкая туфельками его дорогой светло-серый костюм и самозабвенно облизывая тающее мороженое на палочке. Собака, крутя хвостом, смотрела то на лакомство, то на девочку.

Потом они пили чай с медом и говорили о погоде. После второй чашечки Евгений Александрович, увидевший и узнавший все, что он хотел увидеть и узнать, сказал, что ему пора уходить и попросил Кнушевицкого проводить его до калитки.

– Вы хотите посекретничать с папой? – догадалась Леночка.

– Точно, – подмигнул ей Смирнов. – Я, понимаешь, хочу открыть кабачок где-нибудь в центре Москвы, а твой папа – прекрасный специалист по созданию коммерческих предприятий.

У калитки они поговорили с пару минуту. Евгений Александрович узнал, что родителей покойной жены Святослава Валентиновича давно нет в живых, также, так же как и его отца, погибшего на фронте. Объяснив, как можно незаметно пройти в дом Регины, Кнушевицкий извинился за поведение Вероники Анатольевны.

– Она очень нас любит, неистово, можно сказать, любит, – сказал он, виновато улыбаясь. – Но, как понимаете, моя решимость любой ценой вызволить Регину ее, мягко говоря, раздражает…

Пожимая ему на прощанье руку, Смирнов увидел, что она покрыта множеством небольших и хорошо залеченных шрамов. Такие же шрамы он увидел на левой руке, а также шее "клиента".

– Это я в детстве в ежевику упал, – застенчиво улыбнулся Кнушевицкий, поняв, что привлекло внимание гостя.

– А меня в нее девчонки толкнули, – показывая свои руки, рассмеялся Евгений Александрович.

6. Архангельский, Пуаро и компания

В дом Регины Смирнов намеревался проникнуть с одной единственной целью – он хотел узнать, почему Святослав Валентинович готов ради освобождения любовницы пойти по миру, сопровождаемый старенькой матерью и семилетней дочерью, не знающей, что такое голод, разбитая обувь и ночевка в подвале среди обовшивевших товарищей по участи.

Перед тем как пройти в переулок, из которого можно было скрытно попасть на участок Регины, Смирнов посидел на скамеечке, притулившейся к забору у ее калитки.

Стоял теплый летний день, самый его откровенный краешек, вокруг было ни души, поскольку живая душа не могла не почувствовать, что в такую пору грех копаться в земле, собирать улиток и пасынковать томаты, что грех не растратить эти чудесные часы на берегу задумчивого пруда или неспешной речки в компании с друзьями, пивом и шашлыками.

Помечтав о пикнике с Марьей Ивановной и дочерью Полиной, Смирнов принялся осмысливать сведения, почерпнутые им в доме Святослава Валентиновича.

"Брак сына с женщиной, которую в любое время суток может увезти наглый грузин в кепке, конечно же, не радовал Веронику Анатольевну. Могла она отравить невестку?

Могла. Леночка говорила, что бабушка грозилась отравиться…

Нет, не могла… Девочка, наверное, придумала это. Мама отравилась, бабушка отравилась – все это понятно.

Или могла… Как она нервно ушла, увидев меня. Так поступают лишь импульсивные люди. Так, в порыве, в импульсе, в истерике и отравила. Осерчала в очередной раз на Кристину, вбежала в дом, безумный взгляд остановился на антресолях, на которых с давних пор хранилась картонная коробочка с опасным пузырьком. И все – взгляд родил действие. Принесла стул, достала коробочку, сыпанула из пузырька в любимую кружку невестки и перед ее приходом с работы ушла с внучкой к подружке…

Нет, все это надумано. Регину убила не она. Черт, что будет, если Маша озвучит имя убийцы первой? Тогда мне, как человеку слова, всю жизнь придется готовить ей овсяную кашку. Чепуха, не придется. Конечно, не придется. Я ей в первый же раз такое наготовлю, что она на коленях будет умолять меня забыть дорогу к кухонной плите".

В поле зрения Смирнова черта за чертой воплотился круглолицый и курносый мальчик лет десяти-одиннадцати. Коротко стриженный, в черной бейсболке, красной застиранной футболке с надписью "Ну, погоди!", в синих спортивных штанах с белыми лампасами и видавших виды кроссовках на босу ногу. В руках он держал полупрозрачный пластиковый пакет с тяжелой двухлитровой бутылкой Очаковского пива. Увидев, что дядя сфокусировал на нем зрение, мальчик спросил, пристально глядя:

– А что вы тут делаете?

– Угадай с трех раз, – ответил Смирнов, засунув руки в карманы и опершись плечами о забор.

– Вы частный детектив и пришли посмотреть дом Регины Родионовны, – сказал мальчик, подумав. Уверенность в правильности ответа вырастала в его глазах прямо пропорционально количеству произнесенных слогов.

"Ну и дети здесь! – с уважением подумал Евгений Александрович. – Понятно – рядом Переделкино, средоточие российского интеллекта. В следующий раз для маскировки возьму с собой удочки или мольберт. Нет, лучше утюг. С ним никто не примет меня за лоха".

Представив себя идущим по улицам дачного поселка с утюгом эпохи развитого социализма в руке, Смирнов покровительственно улыбнулся и сказал:

– Аргументируй свой вывод.

– Вы сидите на скамейке Регины. На ней никто не сидел много лет, потому что все отравы боятся…

– Из этого следует один вывод, что я не здешний, а это и без сидения на скамейки ясно, – поморщился Евгений Александрович и, указав на свободное место справа от себя, бросил:

– Садись, двойка.

– Не сяду, – отступил на шаг мальчик. – На эту скамейку никто не садится. А во-вторых, вы частный детектив, потому что только что вышли от Кнушевицких.

– Теплее, – проговорил Смирнов, посмотрев на дачного Пинкертона уже с уважением.

– А в третьих, перед тем, как сесть на скамейку, вы заглянули в переулок. И глядели на то место, где доска забора отходит. Дядя Слава через эту дыру к тете Регине ходил.

– Просто замечательно, – восхитился Евгений Александрович. – Есть еще какие аргументы в пользу изложенной тобой гипотезы?

– Да, есть. Вы не похожи ни на милиционера, ни на вора. И одеты незаметно. Значит, вы – частный детектив.

Смирнов сделал серьезное лицо:

– Вырастешь, приходи ко мне в агентство. А сейчас зачисляю тебя в состав полка наружного наблюдения.

– Не надо меня никуда зачислять. У меня будет свое агентство. Оно будет называться "Архангельский, Пуаро и компания".

– Надо понимать, Архангельский – это ваша фамилия, уважаемый коллега?

– Да.

– А, если не секрет, почему вы решили стать детективом? А не летчиком, моряком или просто очень богатым человеком?

– Если бы вы пожили здесь хотя бы месяц, вы бы тоже…

Мальчик замолчал – его собеседник уже был детективом.

– Что, много чудес в Датском королевстве? – улыбнулся Смирнов признанию.

– Хватает… То утопают люди на ровном месте, то травятся, то током их бьет. Ну ладно, я пошел, когда будете через дырку пролазить, обратите внимание на гвоздь, он из правой доски торчит.

– Спасибо, коллега.

– Пожалуйста. И еще одна вещь…

Мальчик замолк, вопросительно глядя на Смирнова: "Сказать? Не сказать?"

– Ну что там у тебя? Говори, не томи!

– Ну, в общем, у нас в поселке много сумасшедших … Их на лето из психических больниц подышать домашним воздухом выпускают, и они по сараям и прячутся…

– Знаю. По всей Московской области их выпускают. Ну и что?

– А то, что в доме Регины Родионовны давно никто не живет… В общем, вы будьте поосторожнее… У нас на дворе месяц назад папа одного из них с настоящим кафрским копьем поймал. Он с ним на наших кур охотился. В общем, будьте поосторожнее.

Смирнов хотел спросить, видел ли мальчик или его друзья чужих людей на участке Регины, но тот раскланялся:

– Извините, мне пора. Папа с тетей Зиной, наверно, уже все шашлыки съели.

– Еще минуточку, уважаемый!

– Я вас слушаю.

– Может быть, вы располагаете сведениями, способными пролить свет на…

– Нет, не располагаю, – ответил мальчик и, просверлив надоедливого чужака (или соперника?) неприязненным взглядом, направился в сторону речки.

Смирнов вспомнил виденные им детективные кино– и телефильмы, достал визитку (они с Марьей Ивановной сделали их во время прогулки по бульварам) и, догнав мальчика, вручил ее со словами:

– Если вы случайно вспомните что-нибудь важное, позвоните, пожалуйста, по этому номеру.

Мальчик, мгновенно посерьезнев (видимо, детективные фильмы смотрел и он), начал читать вслух:

– Частное детективное агентство "Дважды два". Смирнов Евгений Александрович, пи эйч ди.

– А что такое пи эйч ди? – спросил мальчик силясь оторвать глаза от золотого теснения (Марья Ивановна не поскупилась).

– По-английски это значит доктор философии.

– А по-русски?

– Кандидат наук, – бросил Смирнов, призывая себе не краснеть.

– А-а… – протянул мальчик, и, небрежно сунув визитку в боковой карман штанов, продолжил свой путь.

– А как тебя зовут? – прокричал ему вслед Евгений Александрович.

– Петя! – крикнул мальчик, на секунду обернувшись.

7. Чемоданчик нашелся

Из доски забора действительно торчал гвоздь. Смирнов, озабоченный возможностью наткнуться на настоящего сумасшедшего с настоящим кафрским копьем в черной мускулистой руке, забыл о предостережении мальчика и порвал об него рукав рубашки.

Но потом все пошло гладко. В летнее жилище Регины ему удалось попасть без проблем – заржавевший от бездействия ключ действительно нашелся под половицей.

Войдя и закрыв за собой дверь на засов, Смирнов прошел прямо на кухню – в старинном бревенчатом доме было холодно, как в погребе, и он подумал, что рюмочка коньяка пришлась бы вовнутрь как нельзя кстати.

Коньяк – армянский, пять звездочек, в непочатой бутылке и неподдельный – нашелся в выключенном холодильнике. Налив граммов сто в граненый стакан, прозябавший на подоконнике, Смирнов прошел в гостиную. В ней царствовал широкий диван с высокой спинкой, застланный черным бархатным покрывалом.

Развалившись на нем, Смирнов хлебнул из стакана и, принялся рассматривать комнату. Дорогие обои (рублей триста за рулон, не меньше), искусная лепнина на потолке, нерядовая мебель и настоящие ковры говорили о том, что хозяин дома был человек со вкусом и средствами.

А вот картины на стенах… Они, несомненно, говорили о чем-то другом. И не о чем-то отвлеченном, о доходах, вкусе и тому подобное, а о том, что интересовало Евгения Александровича в первую очередь.

На самом большом полотне, висевшем напротив него, над дверью на летнюю веранду, была изображена ночь, придавившая своей безысходностью уставшее море и его отлогий безвольный берег.

У берега тонули в песке разложившиеся от бессилия корабли.

Мачты их, тонкие, острые, как иглы, но ни на что не способные, вразнобой клонились к горизонту.

В центре красным карликом догорала луна.

Левую часть картины покрывали странные потеки.

Смирнов встал и подошел поближе, чтобы лучше их рассмотреть и убедиться в своем предположении, что они появились в результате порчи полотна какой-то едкой жидкостью.

Однако полотно не было испорченным.

"Бог мой, ведь это ни что иное, как сперма, извергнутая на стекло аквариума, в котором живут автор картины и ее хранитель! – подумал он, потрясенный своим открытием. – Аквариума, стёкла которого оградили искореженную душу от навязчивой природной естественности, стёкла которого убили море и небо призрачной свободой, аквариума, в котором юркие парусные корабли превратились в полуживых мокриц, а их мачты – в иглы опустевших шприцев!

А эта луна на умершем небе? Это же горящая задница по терминологии гомиков, это же раскаленный докрасна тигель, в котором сжигается неестественная для мертвеца сперма!

Черт, кто же мог купить эту картину? Человек, живущий в искривленном пространстве? Гомик? Нет. Святослав Валентинович, не гомик. И Регина не лесбиянка. Эту картину мог купить человек, живущий в аквариуме, из которого нет выхода…"

Повернувшись в поисках доверчивого и дружелюбного стакана с коньяком, Смирнов застыл от изумления.

Над входной дверью в гостиную висела картина, широкая рама которой несла заметные следы огня.

Она была во много страшнее первой. Сделанная в ярких, живых тонах, хорошо прописанная, она изображала плачущую девочку, тянущую руки к матери, уходящей прочь. Мать, хрупкая, в длинном белом подпоясанном платье, в широкополой шляпе с голубыми лентами, дьявольски красивая, в полуобороте занесла руку, чтобы ударом прекратить неприятную ей сцену. Глаза девочки горели странным огнем, по ним было видно, что не раз мама оставляла ее в пустом холодном доме, оставляла одну, побитую и плачущую…

"Черт, классная работа, – прошептал Смирнов, приблизившись к картине. – Как здорово написано! И этот блеск в глазах девочки! Она же жаждет удара… Она жаждет удара как единственно возможной формы единения с любимой мамочкой. Это хлесткое прикосновение нежной маминой руки для нее, одинокой и никому не нужной – единственно возможное счастье.

Удовольствие…

Черт, я, кажется, знаю, что надо искать в этом доме!"

Допив коньяк одним глотком, Евгений Александрович вновь подошел к картине с целью посмотреть, не подписана ли она. И увидел в ее нижнем правом углу две нервные буквы "Р". "Регина Родионовна, – расшифровал он анаграмму, кивая. – Ну, правильно, порок для человека – что дрова для печи…

Дрова для печи… Что-то тут не то. Регина – явная по Фромму "некрофильная" натура.

Она не могла писать такие картины.

Не могла писать такие картины и не могла окапывать флоксы.

А если она по своей натуре не могла окапывать флоксы, не могла удовольствия ради возиться в саду, то значит… то значит, что Кристину отравила не она.

Как я и предполагал с самого начала.

И чтобы это предположение превратилось в объективную реальность, я должен кое-что найти".

Вернувшись на диван, Смирнов принялся соображать, где могла быть спрятана обычная дорожная сумка с предметами, которые фактом своего существования превратят предположение, возникшее во время первой его встречи с Кнушевицким, в реальный факт.

Он соображал, сидя на диване и потому не мог видеть, что в окно спальни, зашорив глаза ладонями, смотрит человек.

"Где же Регина ее спрятала, – думал Евгений Александрович, подспудно борясь с желанием вновь наполнить свой неожиданно быстро опустевший стакан. – На антресолях? Нет, там ее бы нашли оперативники. На чердаке? Не полезу! Там пыль и шлаковая засыпка, вымажусь, как черт, Маша домой не пустит.

А где бы я сам спрятал такую сумку? Да так, чтобы чужой не нашел, и вытащить можно было также легко и просто, как бутылку коньяка из холодильника?

Нет, надо еще выпить. Так я ничего не придумаю. Немного выпить просто необходимо. А, собственно, почему немного? Регине еще восемь лет зону топтать и ко времени ее выхода коньяк все равно кто-нибудь вылакает. Хотя бы тот же самый Кнушевицкий. Зайдет понастальгировать и выпьет.

Нет, определенно, что-то меня сегодня тянет напиться. Значит, надо. Нутро меня никогда не обманывало".

Наполнив стакан на четверть, Смирнов уселся за стоявший у окна тяжелый кухонный стол, несомненно, бывший родным братом стола, царствовавшего на веранде Святослава Валентиновича.

"Местный умелец, наверное, делал их для соседей в году так сороковом, – подумал он, водя по столешнице ладонью. – Классная штука. На нем бульдозер спокойно можно ремонтировать и гвозди кондовые ковать".

Смирнов любил крепкие, добротно сделанные вещи. Постучав по темному от времени дереву, он нагнулся, посмотрел в научно-исследовательском раже под стол.

И увидел, что рама под столешницей снизу заделана то ли фанерой, то ли широкими струганными досками.

"Вот и чемоданчик нашелся! – обрадовался Евгений Александрович. – Но как же в него забраться?"

Не найдя никаких секретных кнопочек, он по наитию потянул столешницу на себя, и она содвинулась, открыв тайное под собой пространство. Через минуту в его руке висела обычная черно-зеленая дорожная сумка – двести пятьдесят рублей на каждом рынке.

Раскрыв ее на столе, приведенном в первобытное состояние, Евгений Александрович довольно заулыбался. Он увидел то, что и ожидал увидеть.

Сверху лежала плетка-семихвостка с ручкой, инкрустированной серебром и слоновой костью.

Повертев и так, и эдак, и постегав себя по плечам и бедрам для пущего овеществления предмета, он положил ее на стол и вновь погрузил руку во чрево сумки, погрузил и вынул обычные милицейские наручники. За ними на свет появились строгий ошейник ("Ужас! – воскликнул Евгений Александрович, представив в нем себя), ножные кандалы грубой ремесленной работы, моток неоднократно использовавшейся капроновой веревки, широкий пластмассовый ящичек с набором облупившихся, но все еще блестящих никелем хирургических инструментов, бархатные маски различной формы, палаческий капюшон. Последним на стол лег полиэтиленовый пакет, доверху заполненный тонкими металлическими цепями.

"Итак, что и требовалось доказать – она садомазохистка, – глотнув коньяка, начал осмысливать Евгений Александрович результаты своего тайного визита. – И соответственно, заставляла его над собой издеваться. Или сама издевалась. Да, сама. И издевалась не только в интимной обстановке. Принудила жениться на нелюбимой женщине, дергала, мучила. И все из-за собственной матери. Да, из-за нее. Где-то я читал, что садист трагически воспроизводит разрыв с матерью, разрушая другой объект, в частности, сексуального партнера, а мазохист делает то же самое посредством использования своего собственного тела…

А кто из них садист, кто мазохист? В принципе, это не имеет значения.

Нет, имеет. Если он издевался над ней, то мне придется всю жизнь варить Маше овсяную кашке.

Хотя, нет, не придется. Эти небольшие и хорошо залеченные шрамы на руках и шее Святослава Валентиновича, конечно же, не следствие его пристрастия к ежевичному варенью, а результат планомерной сексуальной деятельности его любовницы… А эта картина с женщиной и ее ребенком? На ней ведь изображено то, что сделало Регину психопаткой.

Да, дело, пожалуй, закрыто, пора ехать домой".

Допив коньяк, Смирнов закусил сухой макарониной, изъятой им из кухонного шкафа, и позвонил Маше.

И съел: "Абонент отключен, или временно не доступен".

"Как бы мне эта детективная деятельность не вышла боком, – задышал он, наливаясь ревностью. – Сидит, небось, сейчас в каком-нибудь распрекрасном казино или ресторане, свою красоту нуворишам демонстрируя… Ножка на ножке, сигаретка тонкая меж пальчиков наманикюренных. Нет, я не могу!"

Коньяк, изрядно разбавивший кровь, однако, не позволил Смирнову распалиться. Сказав себе: "Она любит тебя, дурак. И клялась в верности. И ушла в трикотажном костюме, в котором только морковкой на рынке торговать", он прошелся по комнатам, но ничего для себя нового не обнаружил. Правда, в спальне кровать была с решетчатыми металлическими спинками, странными для современных интерьеров, но зато весьма удобными для прикрепления кандалов и наручников всех систем и калибров, а в гостиной в трех местах чуть выше пола в стены были вделаны крючья с ушками-карабинами.