- -
- 100%
- +
Такие вот итоги были у этого инцидента. Один труп, касательное ранение и пробитый череп. Слабовата была ручка у Камиллы. Понятно, семнадцать лет всего от роду. Или от безделья слабовата. Ведь как они пахали, эти Али-Бабаевские жены – одна за одну ручку кастрюли держится, другая за другую, третья половником размешивает, четвертая соль сыпет… В общем, не попала больше ни в кого девочка. Кучкин тоже не попал: испугался и вслепую палил. Но Анастасия его похвалила, правда сама вся бледная. "Ты меня прикрыл, молодец", – сказала.
Камилла умерла не сразу. Кучкин на нее по-таджикски напер, и перед смертью она призналась, что Али-Бабай так поступить ей завещал… А она, мол, не хотела.
Работали после ее смерти всего с полчаса. Когда сверху свет пошел, хорошо так на душе стало. Хоть и слабый был свет, но живой, какой-то осмысленный. Как и договаривались, первым наверх полез я, предварительно сунув в зубы веревку для последующего подъема рюкзаков.
Подъем обещал быть опасным – в стенках древняка торчали едва державшиеся камни разной величины. Но я не испугался и полез, упираясь ногами и руками в стенки.
Поднявшись метра на три, озадачился: "Очень уж легко лезу… Выбоины в стенках сами собой под ноги подворачиваются. А под руки – выступы. И сам – как, пушинка легкий и, как Тарзан, ловкий и самоуверенный. Не иначе трубка помогает мне вылезти. Не терпится ей от нас избавиться".
Не успела эта сумасбродная мысль рассеяться в окружающем пространстве, как мне померещилось, будто бы пробираюсь я не по продырявленной трубке, а по разрушенному мною городу, не городу даже, а бесконечному миру. Разрушенному и разграбленному.
Так это тяжко на меня подействовало, что я сорвался, почти с самого верха сорвался. И полетел, ладони о стенки обдирая. "Вот если бы в воду!" – мелькнула мысль.
И что вы думаете? Я почувствовал, что ноги погружаются в воду! И, соответственно, скорость падения уменьшается. Когда я в нее с головкой погрузился, понял, что не в воде я, а в сущности какой-то. Не жидкой вовсе. И вовсе невидимой. Но рот от удивления раскрывать не стал (мало ли что покажется человеку, падающему с многометровой высоты, да и нахлебаться можно), а вместо этого использовал момент на все сто, то есть зацепился руками-ногами за подвернувшиеся выступы в стене. И, представляете, сущность тут же исчезла. Я перевел дух, отдышался и, подумав резонно: "Почудилось!", наверх полез, стараясь не думать о разрушенном и разграбленном бесконечном мире.
Вылез, а на воле – вечер тихий, первородный… Ручей в Шахмансае беззаботно шелестит… Сурки беспечно пересвистываются – значит, нет ничего человеческого вокруг. Полежал на теплой земле, подумал вскользь о разрушенном и разграбленном бесконечной мире, чуть-чуть грустя, подумал. Потом улыбнулся (что переживать, если дело сделано и мавр умер?) и стал вытаскивать первый рюкзак. Тяжелый он был, и в голове моей, пулей Камиллы контуженной, помутилось. Чуть сознание не потерял. Следом второй рюкзак вытащил, тоже кое-как. А когда ящик вина вытаскивал, свалился все-таки в обморок…
Очнувшись, увидел, что слово, данное Кучкину, мне сдержать не удастся. Я увидел перед собой озабоченную Синичкину с пистолетом в крепенькой руке, а за ней Сашу, лежавшего в пыли. Он был связан, рот его затыкал носовой платок. Саша мычал, мотал головой; Синичкина, не обращая на него внимания, смотрела на меня, смотрела, поставив ногу на рюкзак с минами, поднятыми для взрыва древняка. Со зла я хотел наброситься на нее с кулаками, но сделать этого не смог – руки мои оказались связанными.
– Значит, убьешь нас? – спросил я, чернея от досады. И, не дождавшись ответа, заключил:
– Ну, да, правильно, все как в кино, все по законам жанра – следы должны быть заметены, очевидцы и свидетели – прикончены.
– А что делать, милый? – пожала плечами девушка. – Ты просто не знаешь, в какую историю ввязался. Такую, в которой добро злом может обернуться, а убийство тебя и Сашки – благодеянием для всего человечества. Тем более, люди вы зряшные. И знаете об этом не понаслышке.
Сашка, выслушав эти слова, забился в истерике, а я, наоборот, замолчал. Одно я понял, не в тот момент, конечно, гораздо раньше понял, что разговаривать с человеком с прилично сдвинутой крышей себе дороже, да и дело пустое.
Замучившись мычать и биться, Кучкин вплотную занялся кляпом. Мы с Синичкиной смотрели на него с интересом – выплюнет, не выплюнет? Кучкин выплюнул, пожевал непривычно пустым ртом, затем взглянул на девушку покрасневшими глазами и неожиданно спокойно сказал:
– Чего ждешь, сука? Давай, стреляй! Надоело с тобой одним воздухом дышать!
– Завтра с утра стрельну, – ответила сука, о чем-то задумавшись. – Идти в город уже поздно – ночь уже. Придется здесь где-нибудь переночевать. А нору лучше непосредственно перед уходом взорвать, чтобы кишлачный люд раньше времени не набежал…
– Что-то ты загадочно выражаешься, – решил я покуражиться для согрева чувств. – Завтра нас прикончишь, потому что здесь придется ночевать… Ты что, кисонька, спать одна боишься?
– Да нет, не боюсь… – внимательно посмотрела Синичкина. – Понимаешь, как только я на земле очутилась, и небо на заре красное увидела, предчувствия мною овладели… Весьма скверные предчувствия. Но об этом позже. А сейчас пойдемте-ка вон в ту длинную глубокую яму. По-моему, в ней можно заночевать, не хуже чем в полуторазвездочной гостинице.
– Эта длинная глубокая яма называется разведочной канавой №6043, – сказал Сашка, когда-то эту выработку документировавший. И, на меня кивнув, предложил Анастасии:
– Ты голову-то ему перевяжи, а то ведь до утра не дотянет.
Синичкина посмотрела на меня оценивающим взглядом – "Дотянет? Не дотянет?", – затем покопалась в своей аптечке, достала одноразовый шприц и бинты и весьма умело их использовала.
До "полуторазвездочной" канавы, располагавшейся почти под самым водоразделом Шахмансая, мы добрались часам к одиннадцати ночи. Как только забылся Сашка, совершенно изнемогший от переноски тяжелого рюкзака с минами, Синичкина обратилась ко мне:
– Ты должен мне помочь…
– Кишки мне выпустить?
– Нет. Понимаешь, мне кажется, что я в большой, даже очень большой опасности…
– А, опять эти предчувствия, – усмехнулся я.
– Да. Но на этот раз до меня не доходит, откуда она, эта опасность, мне грозит…
– Может быть, это Сережка Кивелиди свой автомат готовит к бою? Смотри, какая луна вылупилась, а он из "калаша" одиночными на двести метров бьет без промаха.
– Нет, определенно, не он. Твой Кивелиди сейчас в китайском халате с павлинами Платона в подлиннике читает, – спокойно ответила Синичкина, тем не менее, окинув ближние высотки настороженным взглядом.
– Жаль. Я бы попросил его оставить мне на память твой скальп… Хотя нет, он все равно не оставит. Скажет: "Такую девушку надо хоронить полностью – от пяток до макушки. И вбив, куда надо, осиновый клин".
– Масть твой друг сечет…
– Это точно. А что это за опасность, если не секрет? Есть у тебя хоть какие-нибудь предположения?
– Мне кажется, что если я уйду отсюда, нечто не доделав, то завтра днем меня нечто достигнет и убьет…
– Я знаю, поганка, что тебе грозит, – вдруг раскрыл сумасшедшие глаза Кучкин. – Доподлинно знаю, но не скажу, ни слова не скажу!
И захохотал во весь голос, страшно захохотал. Синичкина посмотрела на него с брезгливой неприязнью и принялась копаться в рюкзаке. Через несколько минут рот Кучкина была надежно запечатан полудюжиной прокладок типа "Тампекс". Только ниточки наружу вывешивались.
– Зря ты так с ним, – покачал я головой, когда Синичкина вновь придвинулась ко мне. – С людьми по-хорошему надо…
– Хорошо, давай по-хорошему, – улыбнулась бывшая хозяйка моей души, а ныне хозяйка моего тела. И вынула из рюкзака ноль семь "Дербента". Две бутылки из ящика, упавшего в древняк, оказывается, не разбились. В жизни всегда так – все никогда не разбивается, что-нибудь, да остается.
Выпив стакан вина из рук девушки, я раздобрел, и спросил, что от меня требуется.
– Во-первых, ты должен поклясться своими детьми, что, после того, как я тебя развяжу, ты не предпримешь никаких попыток лишить меня свободы или жизни, – сказала Синичкина, сузив глаза. В таинственном свете луны она выглядела как принцесса Греза, очно окончившая Московский институт стали и сплавов. – Во-вторых, утром ты сделаешь то, что я скажу, и сделаешь это без вопросов и раздумий… Это потребуется для того, чтобы я избавилась, от своих предчувствий.
– Сашку я убивать не буду… – помрачнев, помотал я головой.
– Сашка тут не причем. Ты это сделаешь со мной.
– При Сашке? – на моем лице мгновенно образовалась гримаса средней степени похабности. – Сколько раз?
– Один.
– Хорошо, клянусь, я все сделаю. Если, конечно, ты пообещаешь не убивать меня и Кучкина – сказал я, силясь представить, что это моя бывшая возлюбленная прикажет совершить с собой.
– Обещаю, – ответила Синичкина и споила мне второй стакан.
Выпив, я попросил освободить мне руки, но девушка безапелляционно бросила: "Утром" и улеглась спать в дальнем конце канавы. Перед тем, как пожелать мне спокойной ночи, она накрепко связала нам с Кучкиным ноги.
– Это чтобы вы меня понапрасну не будили, – услышал я, принимая прощальный поцелуй в щеку. – Ты же знаешь, я люблю поспать.
* * *Сашка Кучкин разбудил нас в предутренние сумерки. Разбудил неистовым мычанием. Недоуменно на него посмотрев, я увидел, что он круглыми от страха глазами смотрит на противоположный борт Шахмансая. Мы с Синичкиной разом повернули головы в сторону древняка и… обмерли – у самого его устья, стоял Баклажан с автоматом, стоял худой, как метла, стоял, озираясь и нюхая воздух.
Нюх и зрение у воскресшего жреца "Хрупкой Вечности", видимо, были отличными – не прошло и половины минуты, как бруствер нашей канавы, чертыхнувшись, проглотил короткую очередь. Анастасия, вконец растерявшись, бросилась к Кучкину, с мольбой на нее смотревшему, и, собрав ниточки прокладок в одну, рывком освободила бедняге органы речи. Сашка злорадно заулыбался, а Синичкина, встряхнув его за плечи, вскричала высоким голосом.
– Ты знал, ты все знал!??
А Сашка, поглотав и отплевавшись, улыбнулся замучено и сообщил:
– Сейчас Али-Бабай вылезет!
2. Разбежались, как тараканы. – Вином напои, а потом спрашивай! – Он придумал себя убить! – Многоразовый покойник. – Снайперская винтовка с ночным прицелом…
Кучкин ошибся: через полчаса с небольшим, после того, как Баклажан ушел вверх, в скалы, из древняка вылез Веретенников, вылез и опрометью побежал к устью Шахмансая – к дороге, ведущей в кишлак. Али-Бабай вылез последним, почти через час после Веретенникова. Вылез и тут же уставился в нашу канаву. Но вволю поглазеть ему не дали: сверху, со скал посыпались пули. Стрелял, определенно, Баклажан и грамотно стрелял – арабу пришлось немедленно провалиться под землю, то есть в древняк. Время от времени он из него высовывался, уже с автоматом, высовывался, чтобы послать короткую очередь в сторону сектанта. Тот отвечал тем же, не забывая попутно привечать и нашу канаву.
– Из "макара" его не успокоишь, далеко, – проговорил я, втянув голову в плечи после очередной очереди Баклажана.
– Зато он нас успокоит! Ох, успокоит, – занервничал Сашка Кучкин. – И этот красноглазый недолго будет на нас пялиться. Ему паблисити совсем не надо. Он все сделает, чтобы поскорее со своей остатней курочкой наедине остаться.
– С какой это остатней курочкой? – удивилась Синичкина. – Ведь все его жены погибли?
– Не все, – усмехнулся Сашка. – Одна осталась. Ну, та, которая с собачьим именем.
– Мухтар!? – удивился я.
– Да, Мухтар, – мечтательно вздохнул сын чекиста. – Классная бабенка, я вам скажу!
– Так она же сожглась? – удивилась уже Синичкина.
– Как же, сожглась, – осклабился Кучкин. – Жива, она живехонька! Клевая женщина! Я не я буду, если в город ее не увезу… Если вы, мадмуазель Анастасия, меня, конечно, совершенно случайно насмерть не прикончите.
– Слушай, давай, рассказывай без обиняков, – возмутилась Анастасия многословию Сашки. – Откуда ты знал, что Баклажан, Веретенников и Али-Бабай не погибли?
– Ты, мадмуазель ведьма, меня развяжи, вином напои, а потом спрашивай! – ответил Кучкин, чувствуя интерес хозяйки положения.
Вина мне было не жалко, тем более на донышке оставалось (вторую бутылку Анастасия заначила по просьбе моей на черный день, поминки или последнее желание), и я взглядом попросил Синичкину прислушаться к просьбе Сашки. Подумав, девушка решила, что хорошо сидит, то есть в дальнем торце канавы с пистолетом, и в случае чего может перестрелять нас как железных кроликов в тире. И развязала обоих.
Освободившись, Сашка растер руки, выпил вина прямо из горлышка, устроился удобнее, и начал пространно рассказывать:
– Помните, я предположил, что в рассечке полюбовной закольчик не случайно с кровли упал и так называемого Али-Бабая с его партнершей задавил? Тогда, ты, Синичкина, надо мной посмеялась, что чушь я говорю. И правильно сделала, что посмеялась – когда надо мной смеются, мое головное серое вещество мудреет фактически до гениальности, серея при этом необратимо. И как только я висящего Веретенникова в камере увидел, то практически все понял, но догадаться пока еще не мог…
– И догадался, как только Баклажана живым и здоровым увидел? – хмыкнул я.
– Совершенно верно! – поднял Сашка вверх указательный палец. – В этот самый момент, все мои подсознательные догадки сразу же проявились полноцветной фотографией, которая позволила мне выйти на прогноз, осуществившийся, как вы знаете практически полностью. А теперь я вам расскажу, как все с самого начала было. Слушайте:
Как только Полковник с Баклажаном поняли, что жить им осталось хрен да маленько, и, соответственно, плутониевый их божок неминуемо накроется одной премилой штучкой женского рода, они, нет, не они – Полковник, именно Полковник, придумал гениальный план. Это только умница Полковник мог придумать, как одному из них в живых остаться!
– И что он придумал? – удивилась Синичкина. – Голову кому-то под заточку подставить?
– Нет, – снисходительно улыбнулся Кучкин, явно игравший роль Шерлока Холмса. – Он придумал себя убить, с тем, чтобы труп для нужды дела образовался!
– Ну-ну, – усмехнулся я. – Взял заточку обеими руками и хрястнул себе по затылку. Не было в руках у него никакой заточки! И рядом тоже.
Кучкин задумался.
– Хотя погоди, погоди… Может быть, ты и прав… – припомнил я рассечку, в которой обнаружил труп Полковника. – Там на стенке выступ был клиновидный… Весь в крови. И с прилипшими волосками… У меня еще мысль мелькнула, что он перед смертью выстоять пытался и затылком своим разрушенным стенку испачкал… Да… Точно, именно этим выступом он и убился… Это же надо! Хрясть затылком и готов! И еще этот порез на правой ладони… Специально себе кровь перед смертью пустил, чтобы следы на стенках оставить… С тем, чтобы мы подумали, что летально травмировали его в штреке, а в рассечку он умирать заполз… Вот гад!
Последняя моя реплика была адресована Баклажану, вновь застрелявшему одиночными по нашей канаве.
– После самоубийства Полковника Баклажану оставалось только раскопать труп, поменяться с ним одеждой и разбить ему лицо камнем… – не обращая внимания на пули, зарывающиеся в землю над нашими головами, продолжила Синичкина развивать версию Кучкина. – После того, как он все это сделал, картина показалась ему не совсем убедительной и он отрезал себе ухо и прилепил его к обезображенной голове своего заместителя по безопасности…
– Совершенно верно, миледи! – тепло улыбнулся Сашка. – Можно я буду вас так называть?
– Можно, – ответила Синичкина весьма мило улыбнувшись (так, наверное, улыбалась леди Винтер, резвясь в широкой постели с неутомимым д'Артаньяном).
* * *…Услышав "миледи", я немедленно унесся мыслями в прошлое. В те времена, когда Ольга была рядом не только в ресторанах и на пляжах, но и в разного рода переделках, мы с Баламутом и Бельмондо называли ее миледи. За жесткость и последовательность, с которыми она расправлялась с соперниками… Что поделаешь, женщины жестче, целеустремленнее, эгоистичнее мужчин. По крайней мере, мне попадались именно такие… Если бы миром правили мои женщины, он бы погиб… "Слабак", – усмехнетесь вы, прочитав эти строки. А я вспомню Чингисхана. Жестокий, кровожадный воин, покоривший полмира, овдовев, обернулся безвольным, ни на что не способным слабаком. Не он, выходит, а его жена посылала к горизонтам сеявшие смерть тьмы… И лишь после ее смерти он стал настоящим мужчиной.
А Элеонора Аквитанская? Не она ли, распутница, в пику своему бывшему мужу фактически развязала войну между Англией и Францией? Столетнюю войну? Сам Карл Маркс разводил руками, не в силах объяснить ее поступки научными теориями.
А Орлеанская дева? Не она ли сумасбродными действиями добила клин, вбитый Элеонорой между двумя коронами? Никто не хотел бороться за Францию, даже король, всем, особенно простому народу, было наплевать, кому платить налоги. Вы скажете: "Ну и фиг с ней этой Францией!" А я вам отвечу: почитайте-ка историю! Если бы не эта взбалмошная девица, то Английская корона в результате Столетней войны утвердила бы свои законные, да, да, законные права на большую часть французской территории. И в результате мы с вами не имели бы Наполеона на свою голову. И не только Наполеона, но и Гитлера, ибо Германия при таком повороте исторических событий никогда бы не стала великим государством.
Вы усмехнетесь: "Чтобы мы да не имели на свою голову!!?" И я с вами соглашусь и закрою тему, хотя мог бы вспомнить не одну женщину из когорты тех, которые испокон веков не давали нам, настоящим мужчинам, спокойно наслаждаться вкусом хорошо сваренного пива и отменных креветок. Вернемся, однако, к нашим героям.
* * *Некоторое время Кучкин молчал, наблюдая, как из древняка выбивается пыль.
– Али-Бабай ступеньки соображает или лестницу ладит, – предположила Синичкина.
– Самое интересное, что похождения трупа Полковника на этом не закончились, – посмотрев на нее, продолжил свой рассказ Кучкин. – Второй раз его использовал Али-Бабай, не догадываясь, конечно, что это труп полковника… Использовал, чтобы уйти в подполье.
– Так ты думаешь, что… – нахмурилась Синичкина, – что Али-Бабай притащил труп Баклажана, то есть Полковника в свою запасную спальню, положил его на свою жену Зухру, на живую жену, кровь ведь из-под глыб текла свежая, и обрушил на них закол?
– Совершенно верно, дорогуша, – сказал Кучкин самодовольно. – Чисто восточное убийство с не ясными до конца мотивами. Если бы не этот ножичек Саддама Хусейна, который он весьма хитро в сапог подложил, в свой сапог, надетый на ногу Полковника, я бы уже тогда догадался… Одно мне в этом деле непонятно… Почему Али-Бабай решил уйти за кулисы событий? Испугался наших угроз типа заточить его в гареме? Чепуха, не такой он человек…
– Ушел, чтобы нас втихую угрохать, – сказала Синичкина, как-то странно улыбаясь.
– Угрохать он нас мог, не разыгрывая спектаклей, – покачал головой Кучкин. – Может, он ушел, чтобы не исполнять приказов Черного?
– Не исполнять моих приказов он не мог по определению, – самодовольно усмехнулся я, вспомнив глаза зомбера, безжалостные и в то же время беспомощные. – Он смылся с моих глаз, чтобы их не получать…
– Ну а Валера Веретенников? – продолжила разбор полетов Синичкина. – Ты полагаешь, что он специально убил Лейлу, чтобы воспользоваться ее трупом?
– Я думаю, что Лейлу убил Али-Бабай. За измену с Веретенниковым убил. Открыл дверь и метнул заточку. Я как-то видел, как он их бросает… Впечатляющее, я вам скажу, зрелище. А потом уже Валерочке пришла в голову мысль воспользоваться ее трупом. После того, как он увидел подземного араба живым и здоровым. Увидел и понял, как он всех нас обманул…
– Так по-твоему получается, что Мухтар и Ниссо не сожглись? – спросил я, вспомнив два костра, полыхавшие перед винным складом.
– Ниссо сожглась, а Мухтар нет, – сказал Кучкин, также, видимо, вспоминая недавнее происшествие. – Эту трагедию с сожжением останков Гюльчехры и живехонькой Ниссо Али-Бабай устроил, во-первых, для того, чтобы наказать последнюю за участие в групповухе, устроенной вами в его родном гареме, а во-вторых, ему, видимо, просто потребовалась помощница в лице Мухтар.
– Тут у тебя ошибочка вышла, – усмехнулся я, внимательно наблюдая за Али-Бабаем, который копошился в устье своей яме, кажется, поднимая что-то на веревке из подземелья. – Не помощница ему потребовалась в подполье, а женщина. Туговато у тебя еще с мужской психологией.
Но Сашка не ответил на мою колкость: застыв, он смотрел в сторону берлоги араба. Я устремил взор в том же направлении и увидел, что доставал из штольни Али-Бабай. Это был деревянный ящик. Потом появилась снайперская винтовка. С "ночным" прицелом.
"Теперь нам точно не уйти, – подумал каждый из нас. – Ни днем, ни ночью".
3. Кучкин угадал многое, но не все. – Веретенников отдался судьбе.
Кучкин угадал многое из того, что было скрыто за кулисами подземных событий. Полковник действительно пожертвовал своей жизнью, пожертвовал, чтобы дать возможность напарнику не только выжить, но и стать режиссером второго акта драмы. После "смерти" Баклажан, как и было задумано, спрятался в конце алмазного штрека за мощным завалом.
Обрадоваться обнаруженному там небольшому складу продовольствия, оружия и боеприпасов жрец и спаситель Бомбы не смог, так как, оказавшись в безопасности, тотчас же рухнул в обморок от большой потери крови (при ампутации уха им был поврежден крупный сосуд).
Потеря крови была столь значительна, что оклемался он лишь за несколько часов до нашего освобождения. И оклемался благодаря Веретенникову, обнаружившему его за полчаса до того, как Чернов подорвал кварцевый заслон на своем пути к свободе.
Справедливости ради надо сказать, что, собственно, спас Баклажана не Валерий, а Чернов. Спас, сам того не ведая, вынудив Валеру, инспектировавшего "алмазную" рассечку, спрятаться от него в забое первого штрека.
Наткнувшись на полумертвого, холодного уже Иннокентия Александровича, Веретенников оказал ему первую помощь (на складе Али-Бабая были и медикаменты), лишь чудом не оказавшуюся последней. Покинул Валерий так и оставшегося в беспамятстве Баклажана сразу же после взрыва – счел, что опасно находиться в непосредственной близости к людному месту, атмосфера которого к тому же была обеднена кислородом более, чем любой другой участок штольни. Оружия он с собой не взял, так как после своего ухода с авансцены, решил отдаться воле провидения.
После всего случившегося Веретенников уже не представлял себе возврата к "прошлой", как он ее называл жизни, жизни, полной благ и качества, но лишенной всяческого смысла. Определенные навсегда отношения в семье и на работе, эти не трогающие сердца туристические поездки по миру, подспудный страх (неужели это будет всегда, и только старость и болезни привнесут в существование новые краски?), начали претить ему, как только он узнал Баклажана и Полковника.
Нельзя сказать, что Веретенников не ценил своего прежнего положения, не уважал ценностей, привнесенных в его жизнь этим положением, но он знал, что никогда не сможет и не захочет заплатить за них и сотой доли той цены, которую платили жрецы "Хрупкой Вечности за свои убеждения. На примере последних он видел, что в жизни есть неведомые для него ценности, ценности, за которые люди с радостью идут на смерть. "Если они с таким воодушевлением идут на огромные жертвы, – думал Веретенников, – значит, за эти жертвы они получают нечто такое, чего мне никогда не получить".
А получить Нечто, стоящее собственной жизни, хотелось. И Валерий решил отдаться судьбе. Не безвольно отдаться, так он не умел, а довериться, то есть просто взять ее за руку и идти за ней, как за старшим товарищем.
Али-Бабай ушел за кулисы вовсе не из-за того, что опасался за свою жизнь. Он легко мог отправить на тот свет всех своих недоброжелателей хотя бы при помощи банальнейшего крысиного яда. Нет, не страх толкнул его на труднообъяснимый с точки зрения человеческой логики поступок, а женщины.
До прихода незваных гостей он довольно легко управлялся с гаремом – его жены философски относились к тому, что имели. У всех них были весомые причины не стремиться на волю.
Старшая жена, Гюльчехра, сбежала к нему из ближайшего кишлака. Муж, бедный дехканин, заставлял ее работать денно и нощно за кусок лепешки и касу жиденького шурпо. Возвратись она в кишлак, ее забили бы камнями.
Камилю, Зухру и Ниссо он, перед тем, как скрыться под землей, купил за большие деньги в дальних кишлаках. Теоретически они могли бы вернуться к своим родителям, но тем бы пришлось возвращать калым.
Лейлу-мужеубийцу Али-Бабай нашел невдалеке от караванной тропы, нашел полумертвой от изнеможения и голода; Муххабат (Мухтар), бывшая проститутка, появилась в штольне последней. Любвеобильный араб выменял ее у бандита, скрывавшегося в горах от правосудия, за автомат и пару рожков к нему.