- -
- 100%
- +
Били Баклажана серьезно. Пока он не превратился в Черного, то есть в вашего покорного слугу, и не свалил Баламута ударом левой в лоб, а Бельмондо – ногой в пах.
– Это совсем другое дело! – похвалил меня Борис, отползая от бомбы подальше. А Баламут ничего не сказал – он отдыхал в беспамятстве.
– Пошли, что ли, отсюда? – предложил я, как только его глаза распахнулись.
– Подожди… Еще не налюбовался, – простонал Николай то ли в экстазе, то ли от звона в голове. – Оттащи, пожалуйста, меня к стенке. И прислони.
Я прислонил и опустился на пол рядом. Бельмондо пристроился с другой стороны. Мы сидели как три витязя на распутье. Модулированное проникающее излучение доносило до нас истину.
– Красиво, – сказал Борис, любуясь бомбой сквозь прикрытые веки. – Мне так ее не хватало.
Баламут тоже хотел что-то сказать, но не смог – слова не подбирались.
– Ради этого стоит жить… – подсказал ему я.
– Да… – ответил он, не сводя глаз с алмаза, в котором бычилась муха. – И что мы раньше дурака валяли?
– Но ведь это наваждение, гипноз… – сказал я, чтобы испытывать чувства друзей.
– В жизни – все гипноз и наваждение, – выложил Баламут предугаданный мною ответ. – А это – самое действенное. Ты больше не будешь на нее бросаться?
– Нет, не буду. Пойдемте, наверх, в комнату отдыха. Здесь нельзя долго находится.
– Пошли, – сказал Баламут, поднимаясь на ноги. – Что-то пить совсем не хочется.
Задумчиво сказал.
– Это бомба действует, – улыбнулся я просветленно. – Стоит над душой. Как совесть.
– А как насчет женщин? – спросил Бельмондо. Рука его потянулась к ноющей после драки промежности, но тут же отдернулась.
Не подобает в святилище тестировать половые органы.
– Женщины в "Хрупкой Вечности" одобряются, – успокоил его я. – Тем более, что под сенью Бомбы они становятся земными богинями, красивыми изнутри и возвышенными. Я удивляюсь, куда их приземленность вкупе с практичностью девается…
Баламут посмотрел на Бомбу влажными от нахлынувших чувств глазами и сказал: "А пить совсем не хочется" уже утвердительно и, потрогав шишку на лбу, пошел из святилища. Оглядываясь.
Через несколько минут мы сидели в кабинете главы "Хрупкой Вечности", то есть в моем кабинете. Из членов политсовета присутствовал один Гогохия (Красавкин занимался насущными проблемами в Мосводоканале).
Кабинет весьма располагал к обсуждению вечных проблем. Тому способствовали темные идиллистические картины на стенах, ласковые ковры под ногами, мягкие кресла, жаждущие общения, старинные книжные шкафы. Настрой на плодотворную беседу едва не смяли две женщины. Они, одетые в струящиеся свободные одежды, принесли подносы с кофейными приборами, бисквитами и сладостями.
Женщины были невиданными. Нет, их, наверное, нельзя было назвать красавицами, но их глаза… Чистые, открытые каждому движению наших душ. Но их существа… Раскованные, нелишние, пропитанные доброй энергией. Они так ставили чашечки, так разливали напиток, так вглядывались в наши лица… Доверчиво и порождая доверчивость… Вот вы способны окрылено взглянуть в глаза незнакомому человеку? Вы способны наливать кофе, подслащивая его человеческой радостью? Вы способны затворить за собою дверь, оставив за нею частичку своего тепла и участия? Конечно, способны. Иногда. В настроении. Среди людей, близких сердцу. А у женщин "Хрупкой вечности" все это было в крови. Они делали так всегда.
"Неужели они никогда не страдают?" – подумал Бельмондо, глядя им вслед (одна обернулась, вся в ауре оживленной сопричастности). И тут же ответил: "Страдают те, которых не понимают и не любят или те, кто сам себя не понимает и не любит". И сам же себе возразил: "Но ведь нельзя быть счастливым всегда, счастье – величина дискретная?
– У нас все счастливые, – ответил ему Гогохия. – Бомба с алмазами впитывает все наше горе, и мы всех прощаем. А кто прощает – тот счастлив. Тем, что уменьшил количество зла, тем, что прервал его цепочку в себе.
– А как же Полковник с Баклажаном? – спросил его Черный. – Они ведь были злыми людьми?
– Они мужественно использовали свое зло во имя светлого будущего. В обычной жизни Полковник подбирал бездомных кошек, а Иннокентий Александрович подкармливал алкоголиков на Ярославском вокзале.
Возникла пауза. Минута молчания.
– А не приступить ли нам к обсуждению наших планов? – первым подал голос Бельмондо, никогда не любивший ни кошек (в том числе и женского рода), ни битых вокзальных алкоголиков.
И мы приступили. За полчаса были решены все стратегические задачи. Бельмондо взял себе западное направление, Баламут – восточное. На меня была возложена координация действий, а также руководство Московским филиалом.
После обеда я решил погадать на ближайшее оперативное будущее. При помощи алмазов. Сам, без смены имени и тем более побоев. Имя на "А", побои – это все не для мужчин. Это штучки для впечатлительных женщин.
Получилось. Что-то получилось. Типа того, что с Приморьем и Японией все хорошо будет, а вот в Гренландию лучше не лезть. Холодно. И бомба водородная. А плутоний для Нью-Йорка лучше купить у Грибальского Льва Борисовича, проживающего по адресу проспект Вернадского, д. 123, кв. 166, телефон 761-46-41[45], сказать, что от Михаила Иосифовича Бомштейна.
– Пятнадцать минут на метро, – сказал Бельмондо с ноткой разочарования в голосе. – А мне так хотелось в Гренландию. Зеленая страна, голубые льды, романтика…
* * *Через неделю Николай с группой преданных людей отправился в Приморье. Откапывать бомбу. Еще через две недели Москву покинул Бельмондо. С практически готовой бомбой. В Нью-Йорк он собирался ее везти из Архангельска на специально приобретенном для этого судне.
Баламут довольно быстро обнаружил потерянную в тайге бомбу и с помощью приморских аумовцев перевез ее на рыболовном судне в Иокогаму (это в Токийском заливе).
С алмазами в кармане все дела решались просто, Коля это сразу понял. Еще в тайге, когда с матерком вытаскивали из земли бомбу, появился настырный таежник. Увидел бомбу, сразу за карабин схватился, арестовывать начал. А Коля показал ему розовый алмаз. Потом второй, третий. После появления на свет четвертого, в пятьдесят карат, таежник стал совсем другим человеком. И говорить ему ничего уже было не надо – сам все понял. От земли до неба и от Токио до Нью-Йорка. Все понял и по ходу событий на нужных людей вывел. Таких, что на территории России алмазы всего еще раз пришлось показывать. Одному большому таможеннику. Чуть не завалились на нем, так он впечатлился. Внимание начал излишнее привлекать, своих подчиненных экзальтированно агитировать за "Хрупкую вечность". Насилу его Николай пустил в нужное русло. Пообещал филиал во Владивостоке. Если сможет себя в руки взять.
В результате в Японию груз доставили без всяких осложнений. Все обошлось, хотя Баламут поначалу беспокоился – японцы народ весьма оригинальный, самобытный. И, действительно, первый же любитель сакуры, сакэ и Курильских островов, увидев алмазы, так далеко в нирвану заперся, что пару часов до него добираться пришлось. При помощи холодного душа и существенного постукивания по затылку. Достучались, но он лишь на треть вылез. Но этого хватило, чтобы сделал все, как нужно.
Мы довольно часто переговаривались по телефону. Особенно с Баламутом Один из разговоров был по поводу сейсмической надежности японского храма Хрупкой Вечности. Николай, взявший в Японии псевдоним Тояма Токанава (любит он пошутить), беспокоился, что подземная стихия может разрушить бомбу.
– Только человек может угрожать ей! – кричал он мне в трубку. – Ведь именно в этом ее великий смысл: не землетрясения должны грозить Розовой Мадонне (так в конспиративных целях мы уговорились называть бомбу), а только человеческое зло!
– В Японии нельзя защититься от землетрясений… – упал я духом (как же, мечтатель, забыл в проектной стадии о самой главной беде Страны восходящего солнца. – Алмазы хрустнут от первого же толчка в пять-шесть баллов. И вместо потрясных мессий мы станем пошлыми злодеями!
– Можно защититься! Можно! – закричал Баламут. – Но нужны деньги на строительство гиростабилизированной платформы. Высылайте, короче, лимоны в бочках.
– А с помощью алмазов достать не можешь? Покажи какому-нибудь миллионеру, йенами тебя засыплет.
– Боюсь! – вздохнул в ответ Тояма Токанава. – Очень уж остро японцы на них реагируют. Они же все сплошь эстеты зачумленные, ты знаешь. Сады каменные, дзен и тому подобное вплоть до танков[46]. Первый, таможенник, уже все забросил, секту организовал. Агитирует за полное очищение человечества от скверны животного эгоизма посредством розового цвета. Еще парочка таких, и полиция на меня может выйти. А это нам надо?
А Бельмондо звонил редко. Во-первых, ушел в работу с головой, во-вторых, ФБР с ЦРУ все телефонные разговоры русских прослушивали, особенно закодированные. Труднее ему было, чем Николаю в Японии. На американцев алмазы как на Сома Никитина действовали – дурели они, и в карман норовили спрятать. Одного из Филадельфии даже в психушку пришлось определить. Но я вовремя переориентировал Бориса на японцев. Американских. Их там полно, как у нас азербайджанцев. И дело пошло. Китайцы тоже прекрасно реагировали. Молчаливые, с понятием люди. Я не понимаю, как националистом можно быть. Все нации такие разные. Если всех перемешать, то такое получится, такой всевозможный коллектив! А сейчас в малоперемешанном мире везде кого-то не хватает. В России трудолюбивых немцев и японцев маловато. В Америке – сметливых на чужой почве русских. И так далее. Вот только евреи молодцы. Везде дефицит ликвидировали. Даже на Чукотке. Но это так, к слову. Лирическое отступление.
К 30-му октября в Токио, в Нью-Йорке и в Москве все было готово. Только в колокольчик позвони. По предварительной договоренности, за день до открытия я должен был послать по Интернету сообщение. В заинтересованные организации. И открыть сайт "Хрупкой Вечности". С портретом Михаила Иосифовича, нашими портретами. Историей Движения от Москвы до Кумарха и от Токио до Нью-Йорка. Но без адресов, естественно. А Коля с Борисом и Гогохией должны были устроить пресс-конференции. Каждый в своем городе.
Я хотел устроить открытие 7-го ноября, но Борис был против. "Идеологически это будет неправильно, – сказал он. – Не должно быть у людей никаких ассоциаций с красным, то есть с пролетарской революцией и талонами на пельмени и обручальные кольца. Откроем 10-го".
10-го, так 10-го. Еще договорись 3-го встретится. Посмотреть друг другу в глаза, некоторые проблемы прояснить. Борис хотел на Сейшельских островах, Николай на Окинаве (полюбилась ему Япония, да и саке тоже. "Такая мерзость! – как-то сказал он мне по телефону. – Все пьют, а я не хочу". Договорились на Москву. Ради Истории. А то потом будут писать: "За неделю до эпохального события великая троица встретилась на Окинаве". Тьфу! Или: "Последние детали будущего были уточнены на Сейшельских островах". Какие-то Сейшельские острова. Фу! Куда лучше: "МОСКВА ДАЕТ ДОБРО".
Третьего утром я поехал в Шереметьево встречать друзей. На сердце был праздник.
6. Опять булгунняхи и хасыреи. – Черный решил раскрыться. – Иерусалим, Киншаса, Буэнос-Айрес… – Христос не может утонуть. – Не надо стрельбы на улице, умоляю!
Поняв, что Али-Бабай либо погиб, либо угодил в свою мышеловку, Веретенников пошел в Душанбе. И попал в руки солдат. Без документов. В милиции с ним бились несколько недель.
Безрезультатно. Валерий рассказал следователям только лишь об индикационном дешифрировании перисто-кучевых облаков с помощью сканерных снимков инфракрасного диапазона и о влиянии Николая Васильевича Гоголя на мелкосопочность хасыреев и булгунняхов Тазовского полуострова северо-восточных Каракумов. Освободил его Сергей Кивелиди, случайно узнавший о странном сумасшедшем из Ягнобской долины от знакомого клиента-милиционера.
В Москву Веретенников приехал 3-го ноября в середине дня и прямо с железнодорожного вокзала позвонил домой. Ответил ему приятный мужской голос, чувствовавший себя как дома.
Рядом с телефонным аппаратом разливали пиво. Под бело-красным полосатым зонтиком стоял синий пластиковый стол, окруженный притягивавшими взор желтыми стульями. "Под крышей и под зонтиком – это здорово, это двойная защита", – подумал Валерий, усаживаясь и жестом заказывая кружечку. Отпив половину, пробормотал вслух (последнее время он часто разговаривал с собой):
– А в принципе, ведь все не так уж и плохо. После всего того, что со мной случилось, я, навряд ли смог бы жить в семье… И это замечательно – без нее я смогу всецело посвятить жизнь бомбе.
Выпив еще кружечку, он спустился в туалет. Пописал с удовольствием, побрился с не меньшим, сменил носки и поехал на Поварскую искать особняк Михаила Иосифовича. Вышел из такси у Арбатской площади, увидел Гоголя и решил пропустить с ним джин-тоника. Купил баночку, подошел к памятнику, нашел глазами свободное место на скамейке, уселся. И только отпив глоток, обнаружил, что по обе стороны от него сидят Бельмондо, Баламут и Черный. С бутылочками кока-колы в руках. По их лицам было видно, что они безгранично принадлежат "Хрупкой Вечности".
Несколько минут ушло на рукопожатия и вопросы о состоянии обоюдного здоровья. Затем Черный скользнул взглядом по лицам Баламута и Бельмондо и, найдя в их глазах ответ на свой немой вопрос, решил раскрыться.
– Вот, значит, все у нас на мази, – не умея скрыть счастливую улыбку, сказал он Веретенникову. – 10-го, в 8 утра по московскому времени режем ленточки. И в Москве, и в Нью-Йорке, и в Токио. Ты как раз вовремя – мы тут решили, что пришла пора думать об открытии филиалов на Ближнем и Среднем Востоке. Мусульмане народ реактивный, обидчивый, могут и упрекнуть, в том числе и действием, что мы их обделили бомбой.
– Да, мы тут как раз соображали, где открыть первый из них – в Тегеране, Багдаде, Тель-Авиве или Каире, – вступил в беседу Баламут. – Тебе решать, твой будет филиал.
Веретенников натянуто заулыбался и, немного подумав, сказал:
– В Тель-Авиве нельзя. Арабы обидятся. Я думаю, открывать надо в Иерусалиме… Городе, святом для иудеев, христиан и мусульман.
– Но там стреляют, – покачал головой Баламут. – Там сейчас неспокойно.
– Именно поэтому в Иерусалиме и нужен храм "Хрупкой Вечности", – отпив из баночки, с достоинством ответил Веретенников.
– Да, ты прав, – согласился Чернов и задумался, уставившись на ближайшего бронзового льва. Он заметил, что Валерий затаил зло и потому неискренен: "Понятно, ведь первородный Баклажан именно его назначал преемником. Смеясь, не смеясь – неважно. А он успел лишь к шапочному разбору".
Бельмондо тоже прочувствовал настроение Веретенникова и, когда получилась пауза, взял быка за рога:
– Валерий Анатольевич, а не хотите ли вы взглянуть на московскую бомбу? Мозги она прочищает на все сто процентов. Да и пора нам вплотную взяться за организацию экспедиции за алмазами. Ведь в самое ближайшее время нам понадобится… понадобится… так… Иерусалим, Киншаса, Сидней, Буэнос-Айрес, Мехико… не менее двадцати алмазов.
"Отправить меня хотят подальше! – подумал Веретенников, заметно краснея. – Нет уж, это я вас отправлю!"
И, мигом вылив в себя остатки джин-тоника, сказал, что готов немедленно встретиться с бомбой.
На Арбатской площади Валерий зашел в мобильный туалет, зашел, чтобы проверить свой пистолет. Проверить "Гюрзу" полковника, свою "Гюрзу", которую он успел спрятать при аресте, за которой не поленился после освобождения вернуться на Кумарх, из-за которой поехал в Москву поездом. "Убью всех троих, – проговорил он, пряча оружие за спиной. – Убью, как только введут в дом. Командовать парадом буду я".
По дороге к особняку Михаила Иосифовича он узнал, что персонал московского храма "Хрупкой Вечности" в преддверии открытия значительно сокращен. А храмы в Нью-Йорке и Токио располагаются глубоко под землей и в настоящее время законсервированы до возвращения, соответственно, Бельмондо и Баламута.
– Никто, кроме нас, не знает, где они находятся, – сказал ему Баламут. – И если сейчас на Поварской нас переедет машина, то зарубежные храмы начнут существовать как вещь в себе, а это непорядок…
– Чепуха! С нами ничего не может случиться! – воскликнул на это Чернов. И рассказал, как Баклажан ходил по минному полю.
"Посмотрим, – подумал на это Веретенников. – Через несколько минут посмотрим".
"Он попытается нас убить", – подумал Бельмондо.
"Нам предстоит последнее испытание", – подумал Бельмондо.
"Христос не может утонуть, – подумал Черный.
– Ну, тебя, Валерий, на … – сказал Бельмондо останавливаясь. Среди друзей он числился самым благоразумным. – Мы все знаем, что ты собираешься нас прикончить сразу после того, как очутишься в храме. Пошло это и по-нехорошему прямолинейно…
Веретенников застыл. Бельмондо кисло смотрел на него. Чернов и Баламут топтались сзади.
– Не надо стрельбы на улице, умоляю, – морща лицо, положил Баламут руку на плечо Веретенникова. – Люди нас не поймут. Мышиная возня в такие знаменательные дни…
– Вон столики стоят, – сказал Черный. – Пошлите, посидим, обсудим статус. Только пистолетик-то отдай на хранение.
– Не отдам, – выцедил Веретенников, направляясь к столикам уличного кафе.
Через десять минут все сидели в пластиковой палатке за красным пластиковым столом. Перед Веретенниковым стояла пол-литровая банка джин-тоника, Чернов заказал себе безалкогольного пива, а Баламут и с Бельмондо – по бутылочке кока-колы.
Отпив полбанки в один присест, Валерий заговорил.
– Баклажан назначил меня преемником главы "Хрупкой Вечности". И поэтому все вы являетесь узурпаторами. Предлагаю вам в суточный срок официально сдать мне все свои полномочия и дела…
– Ты это серьезно? – скривился Чернов. – А булгунняхов с хасыреями ты не хочешь?
– Не хочу, – ответил Веретенников высокомерно.
– Дык через неделю презентация в трех столицах… Стоит ли пороть горячку в такое ответственное время, – попытался урезонить его Баламут. – Облажаемся ведь под фанфары.
– Я переношу презентацию на 31-е декабря, – чванливо ответил Веретенников. – О начале новой эпохи граждане планеты узнают из новогодних поздравлений своих президентов.
– Здорово придумано, – похвалил его Чернов. – Мы до этого не додумались.
– Вы до много не додумались, – сказал Веретенников и, допив джин-тоник, приказал:
– Ведите меня в храм. Я хочу видеть бомбу.
– Никуда мы не пойдем, – покачал головой Баламут. – Мы еще ничего не решили.
– Да, не решили, – виновато улыбаясь, согласился с ним Бельмондо.
– Ясно одно: нас слишком много, – вперился Чернов в выцветшие глаза Валерия. Вперился, вспомнив недавние события, в которых тоже было слишком много лишних.
Веретенников прочитал мысли бывшего друга.
– Ты предлагаешь дуэль? – проговорил он. Предвкушение матча-реванша с Черным заставило его сердце биться чаще.
– Боливар не вынесет четверых, – улыбнулся Чернов.
– Я по очереди против вас всех?
– Нет, господин д`Артаньян, – покачал головой Бельмондо. – Мы не способны так безответственно относится к кадрам. – В живых должны остаться трое.
– Значит, один из вас по жребию… – задумчиво закивал Веретенников. – Что ж, я согласен.
– Но прежде мы должны поклясться, – сказал Баламут, вонзившись глазами в Бельмондо, – что оставшиеся трое будут во веки веков верными друзьями и соратниками. Невзирая ни на что.
– Если он убьет тебя, то я не смогу быть ему ни другом, ни соратником, – ответил Бельмондо простодушно.
– Я об этом не подумал, – проговорил Черный, нервно забив ступней по асфальту. – Значит, дуэль отменяется…
– Почему отменяется? – удивился Баламут. – Ты мне тень на плетень не наводи. Ты что, декадент надушенный, травиться предлагаешь? Три капсулы с аскорбинкой, а четвертая с цианистым калием?
– Да, – кисло улыбнулся Чернов. – Примерно так.
– Ты меня, Женя, извини, но ты опять не додумал, – вздохнул Бельмондо. – Ты не додумал, что драться с этим придурком можешь только ты.
Баламут понял, что имел в виду Борис. Но, тем не менее, спросил дрогнувшим голосом:
– Почему это?
– Никто, кроме меня не сможет к 10-му ноября ввести в действие нью-йоркский Храм, – грустно посмотрел Бельмондо на друга. – И никто кроме тебя – токийский. Так что воевать с этим кадром должен Черный.
Сказав это он, бросился на сидящего рядом Веретенникова. Тот успел выстрелить.
7. Реанимашки каждый час. – Хочет выбросить меня в окно? – Терминатор или даже Бог. – Представляешь, меня прихватили! – Пора, мой друг, пора! Где там твоя железка?
Пуля попала Баламуту в лоб. Он был еще жив, когда за ним приехала реанимашка – это было видно по торопливо-озабоченным движениям окруживших его врачей. За эвакуацией друга на небеса мы с Бельмондо наблюдали с переднего сидения "Мерседеса" с тонированными стеклами.
"Мерседес" стоял в безлюдном темном переулке метрах в тридцати от злополучной забегаловки. Загнал нас в первую попавшуюся машину Веретенников; с того времени его спокойный пистолет упирался в спинку кресла, в котором я сидел.
– Вы особо не расстраивайтесь, – сказал он нам, когда скорая помощь, визжа сиреной, уехала. – Ваши реанимашки, как я рассчитываю, будут отправляться с интервалом час – полтора.
– Ты в этом уверен? – спросил я. И пожалел об этом – голос сорвался.
– Ишь ты, как распереживался! – хохотнул Веретенников. – А говорил ведь, что Христос не может утонуть. Да, не может. И потому я не утону.
– А как мы это проверим? – буркнул Бельмондо.
Веретенников не ответил: к машине подошло лицо кавказской национальности, судя по всему, лицо водителя "Мерседеса". Увидев, что его машина подверглась осквернению, оно, отнюдь не расстроившись, открыло переднюю дверь, заглянуло в салон и совершенно без акцента сказало мне с Бельмондо:
– Ребята, мне жаль, но кажется, вы нарвались на очень крупную неприятность.
– Ты какую неприятность имеешь в виду? – поинтересовался Борис, равнодушным взглядом окинув крепкого мужчину лет двадцати семи. – Уточни, у нас их до хрена.
– Это "Мерс" Б-ва, – назвало лицо имя авторитета, известного даже нам. – Если вы добежите живыми до Арбата, мне никто не поверит.
– Вот еще! – фыркнул Бельмондо. – Стану я бегать по лужам. И вообще, все вопросы к пахану.
И, хмурый, кивнул на Веретенникова.
Пистолет с явной неохотой отчалил от спинки моего кресла и недружелюбно уставился в лицо лица.
– Садись ко мне, – сказал кавказцу Веретенников, открывая дверь. – И не бойся.
Кавказец изучил глаза хозяина положения и пришел к мысли, что просьбу надо выполнить. И, сев рядом с подвинувшимся Веретенниковым, сделал попытку закрыть дверь.
– Не надо закрывать, – сказал ему Валерий.
– Почему? – удивился кавказец.
– Нам по городу еще ехать, – ответил Веретенников и в упор выстрелил ему в плечо. Пуля пробила беднягу наискосок и ушла в дорожный асфальт как в масло.
– Вот теперь дверь можно и закрыть, – проговорил Валерий, и перегнувшись через труп, отделил нас от внешнего мира.
– Зря ты это, – поморщился я обернувшись. – Он чеченец, и пахан его чеченец. Он теперь спать не будет, пока нас не найдет. Ты представляешь, что будет, если бомба попадет в руки чеченцев?
– Со мной ничего не может случиться, – покачал головой Веретенников. По лицу его было видно, что он борется с булгунняхами и хасыреями, просящимися наружу. Победив в нелегком бою взбунтовавшиеся формы тундрового рельефа, приказал:
– Пересядьте, не выходя из машины.
Валерий знал, что Борис водит машину намного лучше меня.
Когда мы выполнили приказ, он приказал Борису ехать в Виноградово, на мою дачу. "Хочет в окно на вишни меня выбросить! – догадался я. – После того, как покуражится надо мной под торшером".
– Может, кончим этот спектакль? – сказал мне Бельмондо, остановившись на красный свет перед Садовым кольцом. – Давай, разгонюсь да вмажусь в какой-нибудь столб? Сразу станет понятным кто из нас Христос?
– Слушай, артист! Когда загорится зеленый, не езжай, – обратившись к Борису, не дал мне ответить Веретенников. – За нами хвост. Как ты понимаешь, спасаться нам надо вместе.
Когда загорелся зеленый, Борис не поехал. Как только стоявший за нами жигуленок объехал нас, Веретенников вышел и машины и выстрелил в приближавшиеся к нам сзади БМВ. Вернувшись на свое место – неторопливо, так как садятся в такси – приказал:
– Поехали.
– Попал? – спросил я, когда Бельмондо выехал на Садовое кольцо.
– В машину, да не попасть? – ответил Веретенников, оставаясь непроницаемым. – Это только в кино бывает.
На Таганке мы поменяли "Мерседес" с бросающимися в глаза номерами (за новой сходил Бельмондо; я оставался в заложниках). Через пятнадцать минут – было уже темно – на Волгоградском шоссе, невдалеке от станции метро "Текстильщики", Бельмондо на полной скорости вмазал машину в бетонный столб, вмазал задней дверью, той, у которой сидел Веретенников.