Тени исчезают в полночь

7. Похищение "под газом". – Финиковая пальма и последние желания. – Шансы – 0,1%

После того как Ольга с Бельмондо и Баламутом взяли пуховые спальные мешки, предложенные им услужливым Али-Бабой, и ушли спать на второй этаж башни, Аль-Фатех сел думать. Хотя все было обдумано и решено заранее, еще в Лондоне, и вроде ничего особенного, что могло бы изменить его планы, не случилось, он, родившийся под созвездием Весов, привык тщательно готовить каждый свой новый шаг.

Черный был прав – очеловеченные зомберы Аль-Фатеху были не нужны и даже смертельно опасны. До сегодняшнего вечера он не был уверен в том, что во время сна они не чувствуют опасности. Но, внимательно понаблюдав за ними и увидев в их глазах слабую тень озабоченности, он понял, что его "новые друзья" не вполне уверены в своей безопасности. Убивать их в башне Аль-Фатех не решился – кто-нибудь из них в агонии мог послать сигнал оставшемуся на воле товарищу, и тогда жизнь Аль-Фатеха оказалась бы под угрозой, какой-никакой, но угрозой. И он решил оторваться с пленниками от болтавшегося где-то вокруг башни Чернова. Сделать это надо немедленно – еще полдня без хирургической операции, и он останется без руки.

Для эвакуации пленников у него был заранее приготовлен баллончик с усыпляющим на сутки газом. Убедившись, что обитатели второго этажа башни крепко заснули (вино, поданное к столу, было с транквилизатором), Аль-Фатех надел изолирующую маску, жестами приказал подчиненным прикрыть носы и рты мокрыми платками, затем просунул в щель потолка конец присоединенной к баллону трубки, открыл вентиль и сел ждать.

Когда весь газ вышел из баллона, Аль-Фатех" поднялся наверх удостовериться в том, что его жертвы надежно отключились. Посидев для удовольствия над побежденными врагами, он надел на них специальные маски, поддерживающие сон, и спустился на первый этаж башни. Там он увидел, что большая часть его подчиненных, надышавшись газом, спит сном новорожденных.

Но и это было предусмотрено Аль-Фатехом.

Усмехнувшись, он достал из дорожной сумки коробку с одноразовыми шприцами, отдал ее вовсю зевавшему Али-Бабе и приказал сделать всем, в том числе и оставшимся на ногах, по возбуждающему уколу. Затем вынул из нагрудного кармана мобильный телефон и, дозвонившись до своего базового лагеря, приказал немедленно подать к условленному месту машины.

Ольга с товарищами находилась под наркозом два дня. За это время Аль-Фатеху вставили протез локтевого сустава (сделал это срочно вызванный в Тбилиси личный врач одной из королевских особ арабского мира).

Оклемавшись после операции, Аль-Фатех приказал готовить перелет его личного двухмоторного самолета в Северную Корею.

В ящиках с мандаринами пленников пронесли на борт и поместили в просторную железную клетку, установленную в служебном отсеке с запасным выходом. Через несколько минут диспетчер тбилисского аэропорта дал пилоту Аль-Фатеха разрешение на взлет.

Поспав после взлета пару часов, Аль-Фатех проснулся полным сил и энергии и тут же приказал личному врачу привести в себя приговоренных к смерти. Да, Аль-Фатех, решив, что Черный теперь не опасен, решил немедленно избавиться от его друзей, причем одним из самых надежных и эффективных способов.

Едва пленники пришли в себя, Али-Баба, облаченный уже не в одеяние египетского десантника, а в безупречный синий с искоркой костюм-тройку, сказал им с довольной улыбкой, что ровно через полчаса они будут сброшены с самолета.

– Без парашютов, естественно, – добавил он, огласив смертный приговор.

– Я попрошу Черного, – выслушав Али-Бабу, бесстрастно обратилась Ольга к Аль-Фатеху, – вернее уже попросила, чтобы он повесил вас за яйца, извините, за половые органы на ближайшей финиковой пальме. Да, на финиковой пальме.

– А почему на финиковой пальме? – простодушно поинтересовался Аль-Фатех.

– Так получилось, – зловеще глядя на араба, ответила Ольга. – К слову пришлось.

– К слову пришлось, – осуждающе отреагировал Бельмондо. – Ты просьбу свою национальными финиками украсила, а Черному теперь потеть придется. Он ведь наверняка этого сукиного сына в Приморье отловит, а откуда там финиковые пальмы?

– Ничего, пусть попотеет! – улыбнулась девушка. – Я ведь потела с ним...

– Ну ты даешь! – удивился Коля ее ответу. – Это пошло, киса...

– Да нет, просто вспомнила приятное, – начала Ольга, но была прервана Аль-Фатехом:

– Вы, наверное, забыли, что присутствуете на собственной казни? – спросил он жестко. – Ваши последние желания?

– Мне бутылку... бутылку холодненькой водочки, – сразу отреагировал Баламут.

– А стюардессы на борту есть? – поинтересовался Бельмондо.

– Бросьте паясничать! – прикрикнула на них Ольга. – За бортом пятьдесят с лишним градусов, внизу скалы и лед, а они, как дети малые, резвятся.

И, обратившись к Аль-Фатеху, попросила:

– Принесите нам теплую одежду, рукавицы или перчатки!

– Понимаю! – широко и непринужденно улыбнулся удивившийся было Аль-Фатех. – Вы, как истинно светская женщина, цените комфорт.

И хотите достичь земли, не застудив ваших прелестных щечек? Я, как истинный джентльмен, воспитанный в самой Англии, не могу вам отказать в такой милой просьбе. Вы получите все, включая меховые шапки-ушанки, купленные мною специально для русской зимы. Но взамен... дорогая товарища, я попрошу ваш высочайший разрешение сфотографировать вас в этом одежда на... долгий память!

Последнюю фразу Аль-Фатех произнес на русском. Ольга и ее товарищи удивленно переглянулись.

– Вы сейчас подумали: "Да, этот парень вполне может мир перевернуть!" – сказал уже по-английски премного довольный своей проницательностью араб. – Я угадал? Угадал, вижу по вашим глазам! Да, я уже два месяца учу русский. И, как говорит мой учитель, прибавляю каждый день. И российский паспорт у меня есть! В Приморье я буду Курозадов Моисей Мусаевич...

– Моисей Мусаевич? – прыснула Ольга. – Кто вам такие имя-отчество придумал?

– Начальник мой канцелярию сказал мне, профессионал одна мне паспорт делал, – по-русски ответил Аль-Фатех.

– Ну-ну, – усмехнулся Бельмондо. – Да, простоват ты, батенька! Курозадов да еще Мусаевич!

С такой фамилией вам в России на каждом перекрестке кланяться будут. Это же фамилия древнего русско-татарского шейха!

– Хватит сказать! – продолжил упражнения в русском Аль-Фатех. – Берите ваш последний желание и прощай!

По его знаку к клетке подошел бесстрастный стюард и побросал в нее принесенную одежду.

Как только Ольга и понуждаемые ею Бельмондо и Баламут натянули ее на себя, стюард сфотографировал их несколько раз. Затем не спеша выдвинул обращенную к запасному люку стенку клетки и бесшумно ушел.

Аль-Фатех, неприятно удивленный отнюдь не нервозной веселостью смертников, стоял и рассеянно смотрел в клетку. "Этих русских не поймешь, – думал он. – Все так говорят".

– Можно, мы попрощаемся перед смертью? – прервала его мысли смешная в кроличьей шапке-ушанке Ольга. – Пятнадцати минут нам хватит.

Когда они истекут, открывайте дверь.

Аль-Фатех пожал плечами и, посмотрев на часы, упал в кресло напротив клетки.

Пленники сели на пол и начали смотреть друг на друга. Они давно уже поняли, что из клетки им не выбраться. Толстенные прутья, голову не просунешь, прикреплена десятком надежных болтов к полу. "Придется прыгать", – решили они еще полчаса назад. И объединенными чувствами принялись искать по курсу самолета более или менее надежную посадочную площадку. Но впереди не было ни озер, ни даже лесных массивов. Когда стюард швырнул им в клетку одежду, они почувствовали, что через двадцать две минуты впереди, в горах Памира, будет то, что им нужно – крутой (около семидесяти градусов) сверху и переходящий в пологий книзу гладкий скат, покрытый только что выпавшим снегом. Если аккуратно упасть на спины в верхней его части, не попав при этом на скалы и острые выступы, в изобилии торчащие из него, то вероятность выжить составит около одной десятой процента, или один шанс из тысячи.

"Этого вполне достаточно, – куражась, решили друзья. – Будем прыгать".

И стали тянуть время. Но, когда ровно через пятнадцать минут Аль-Фатех чуть приоткрыл с пульта управления запасной выход и сказал:

"Если через две минуты вы не выпрыгнете живыми, Али-Баба выбросит из самолета ваши обезображенные трупы", а потом ушел в свою гостиную, шансы их выросли на целый порядок – нисходящие потоки воздуха потянули машину вниз, и она начала резко терять высоту.

Взяв друг друга под локоть, смертники вы-, прыгнули в снежное безмолвие с высоты всего в пятьдесят метров. И тем самым спасли самолет – потеряв ровно двести двадцать килограммов, он перестал снижаться и потому не врезался в выросшую перед ним горную цепь...

8. Я бессовестно балдею с премиленькой Зазой. – Получаю инструкции и покупаю вынужденную посадку

Я лежал безупречно пьяный в будуаре совершеннейшей грузинской красавицы. Сама красавица сидела на пуфике перед зеркалом голенькая и не спеша расчесывала свои дивные иссиня-черные волосы. Полные ее ягодицы чуть свисали с пуфика, и было ясно, что по мягкости им во всей Грузии не сыскать равных. Бродя по ним самоопределившимися один от другого глазами, я в который раз с грустью вспоминал расхожее мнение, что секс и алкоголь несовместимы...

И в это время мне в голову пришли финиковые пальмы. Поначалу я подумал, что мне грезятся оазисы Ираншахра, вокруг которого я маршрутил в далекие и прекрасные времена своей иранской экспедиции. Но, приглядевшись, я увидел на самой высокой пальме Аль-Фатеха, подвешенного к верхушке дерева за половые органы. Вдоволь полюбовавшись этой замечательной жизнеутверждающей картиной, я вновь отдался распоясавшемуся в крови алкоголю. Но последний не смог победить странных видений и я, помотав с минуту пьяной головой, снова начал вглядываться в пальмы, и скоро промеж ними и своими залитыми хмелем глазами предположил Ольгу...

– Ты сделаешь это! – сказала она, когда я смог, наконец, сфокусировать на ней свои пьяные гляделки.

– Аль-Фатеха подвесить за яйца? – вслух пробормотал я. – В полный рост. С завтрашнего утра начну вплотную. Вот только кончу здесь. Целый час ни хрена не получается – перепил, подлюка, хоть плачь. Все время полшестого...

– Какого Аль-Фатеха? – врубился в сеанс телепатической связи мелодичный голосок грузинской красавицы. – Ты что, милый, глючишь потихоньку?

– Ага, – пробормотал я. – Глючу.

– Ты бы лучше мужа моего подвесил! – прыснула Заза – так звали грузинскую красавицу. Нос у нее был точь-в-точь, как у Веры (одной из моих жен). – Правда, его почти не за что привязывать!

Но я найду тебе хорошую лупу!

– Пьянь болотная! – передала Ольга и, добавив что-то непонятное, но явно неприятное, прекратила связь.

Озадаченный ее откровенной ревностью, я выпил еще и принялся закусывать черной икрой из хрустальной салатницы.

– Сволочь ты! – почувствовал я голос Баламута. – У нас тут одна десятая процента, а он грузинское вино икрой закусывает. Плебеем был, плебеем и остался...

– Да ладно тебе, сноб несчастный! – передал я. – Давай рассказывай, чего надо.

– Мы тут над Памиром летим, – ответил уже Бельмондо. – Через несколько минут нас Аль-Фатех отправляет на жесткую посадку. Без парашютов. Если приземлимся без летальных осложнений, встречай нас в долине Пянджа.

– Само собой встречу! А если с летальными, то как хоронить? Есть просьбы по ритуалу?

– Как, как! Коле бутылку водки кристалловской в яму положи, мне журнальчик порнографический брось, а Ольге поплачь немного. Сердитая она на тебя, сукин ты сын...

– Да ты, Боренька, на моем месте отложил бы сеанс связи на завтра! Как говорится, бросил бы трубку. Что, нет?

– Не береди душу! Баба-то ничего?

– Огонь! Под ней ты, как в шелковой мясорубке. Всего перелопатит, все вытащит.

– Дашь адресочек?

– Хоп, ладно. Водки я прихвачу, а тебе живую бабу. До встречи, через пятнадцать минут убываю к вам.

Отрезвленный осознанием своего более чем свинского поведения по отношению к друзьям и любимой девушке, я на триста процентов реабилитировался перед Зазой (как джентльмен, я не мог уйти, оставив ее неудовлетворенной), затем принял оздоровляющие холодные душ и сто граммов и, чмокнув донельзя утомленную хозяйку в благодарно подставленную щечку, помчался в аэропорт.

В такси я подсчитал наличку и немало удивился – Заза оказалась порядочной девушкой и почти ничего не экспроприировала. Денег оставалось около десяти тысяч долларов. Их с лихвой хватило на то, чтобы самолет с грузинской культурно-коммерческой делегацией, следующий в столицу солнечного Казахстана, совершил вынужденную посадку в аэропорту города Душанбе.

В Душанбе я сразу направился к Сергею Кивелиди, своему другу и однокашнику. По ходу нашего повествования нам придется встретиться с ним несколько раз и поэтому познакомлю вас поближе.

Сергей – мой однокурсник – в молодости был известным саблистом и всегда вел себя независимо и с достоинством. Я уважал его за настырность, за то, что он никогда не претендовал на первенство в наших отношениях, за значок "Мастер спорта" и за то, что он с малых лет мыл дома полы и мог запросто дать любому обидчику в рожу. Мать его, грузная, стопятидесятикилограммовая женщина, в свое время была заведующей детским садом, отец – крутым зеком, в отсидках наизусть выучившим "Капитал" Маркса.

Из-за отца Сергей не смог вступить в партию, – и ему были закрыты все пути в обеспеченную часть общества. Когда он понял это окончательно (начальником партии назначили не его, а коллегу, никчемного геолога, но коммуниста), все бросил и пошел на стройку мастером.

Получив квартиру в построенном им доме, занялся разведением на продажу тюльпанов, потом еще чем-то и всегда напролом и всегда неудачно... Не смог Кивелиди и уехать из Таджикистана.

Связанный по рукам и ногам тяжелым диабетом матери (да и ехать некуда и не на что), он вынужден был не только оставаться в разоренной войной республике, но и принимать участие в чуждой ему гражданской войне одних таджиков с другими: несколько месяцев Сергею пришлось служить в правительственной армии – призвали ночью и забросили с двумя дюжинами кишлачных пацанов в какой-то мятежный район в памирских предгорьях. И забыли. Без продуктов, без палаток они сидели там на подножном корму 34 дня.

После наших приключений в горах Ягноба Кивелиди на деньги, вырученные от продажи золота Уч-Кадо[6], открыл фехтовальный зал, который несколько месяцев пользовался заслуженной славой среди богатеньких буратино города Москвы.

Но через месяц ему предложили делиться доходами, и Сергей, опять не справившись со своей природной независимостью, облил зал бензином и, когда приехали пожарные, сидел уже в самолете, улетающем рейсом Москва – Душанбе.

Подсчитав по прибытии на родину свои активы, он понял, что надо шевелиться. Сначала он хотел ехать на Уч-Кадо вытряхивать из него остатки золота, но у него вдруг разыгралась профессиональная болезнь геологов – радикулит, и он вернулся к прежнему своему занятию: стал управдамами, то есть вновь принялся руководить десятком очаровательных своей доступностью девушек.

Этим он худо-бедно кормился с полгода, затем, присоединившись к нам на завершающей стадии наших приключений на Шилинской шахте[7], разбогател на целых десять миллионов долларов. Не желая наступать на московские грабли вторично, Кивелиди вернулся в свой родной город и открыл там шикарный публичный дом под названием «Полуночный рассвет». Поставив его главою свою мамашу, имевшую солидный опыт руководства детским садом, Сергей купил себе халат с павлинами, мраморную копию Афродиты, рождающейся из пены, и вплотную занялся изучением древнегреческой истории.

К счастью, Кивелиди был дома. По телефону он обсуждал с мамочкой достоинства некой Милочки Бизоновой, претендовавшей на вакантное место в борделе.

– Нет, мама! Это твои проблемы! – сказал он в трубку, указывая мне глазами на роскошный диван. – Пока, мамуля, у меня гости.

– Ты смог отказать маме? – удивился я.

– Она просит протестировать эту девицу по полной программе, – ответил Сергей раздраженно.

– Дык в чем же дело? Зови ее сюда, я помогу.

– Ты за этим явился?

– Вообще-то нет. Мне кажется, что нам сейчас же надо ехать на Памир. Там Ольга, Баламут и Бельмондо без парашютов вчера приземлились.

Надо их проведать.

– Живые?

– Не знаю, молчат.

Сергей внимательно посмотрел на меня и, насмотревшись, начал давить кнопки телефона.

– Когда там у тебя самолет в Хорог? – спросил он, лишь только на том конце линии отозвались. Получив ответ на вопрос, Кивелиди приказал не терпящим пререканий голосом:

– Задержи его на полчаса. Я полечу.

Собеседник его, видимо, бурно запротестовал, но Сергей жестким голосом отрубил:

– Кончай, Ваня, ерзать! Я девочек с собой прихвачу. Приготовь тулупы на... на семерых.

Все.

– Ты это с кем говорил? – спросил я, лениво перелистывая учебник древнегреческого.

– С начальником погранвойск республики генералом Калюжным. Ты не беспокойся, он мужик что надо и, кроме того, у меня под одеялом... – И пояснил, перехватив мой недоумевающий взгляд:

– Моих красавиц одеялом. Поехали, что ли?

– Поехали. А как девочки? Ничего?

– Мы, Черный, веников не вяжем. Увидишь еще. У нас народ самый лучший. По конкурсу в три этапа отбираем. Одна из прошлогодних неудачниц недавно стала мисс Каракалпакия, а другая депутаткой известной сделалась, но до сих пор к нам просится. Честнее, говорит, у нас коллектив и не такой продажный.

9. Ольга растерялась. – Еще одно свойство зомберов. – Черный опоздает на несколько минут?

В свободном полете, длившемся считанные секунды, Ольга с Баламутом и Бельмондо провели корректировку своей траектории и в результате выжили на все сто процентов. Они вовремя прочувствовали, что несколько севернее их расчетной точки приземления располагается округлая, почти замкнутая глубокая впадина или, как говорят географы и альпинисты, цирк. Эта впадина по самые краешки была заполнена надутым в нее первым осенним снежком (в здешних горах он всегда выпадает в середине последней декады октября), Толщина снежного покрова в цирке достигала двадцати и более метров, и несостоявшиеся смертники возвестили окончание своего полета не дикими предсмертными криками, а развеселым смехом первоклассников, добравшихся до первого снега.

Но падение с предутреннего неба двухсот двадцати килограммов живого веса вызвало подвижки не слежавшейся снежной массы с последующим ее стремительным сбросом сквозь узкую щель, зиявшую в южной, опущенной, части цирка...

Короче, наши друзья разбудили лавину, и им сразу же стало не до смеха.

Пролетев вниз почти полтора километра, друзья потеряли друг друга, вернее (как могут потеряться зомберы в критической ситуации?), очутились достаточно далеко друг от друга. Хотя Баламут с Бельмондо, много лет проработавшие в лавиноопасных районах Средней Азии, и рекомендовали Ольге делать в теле летящей лавины энергичные плавательные движения с тем, чтобы не оказаться у самой ее подошвы, девушка растерялась и отдалась на волю стихии. А в горах так: испугался – погиб! И в конце пути Ольга очутилась на пятнадцатиметровой глубине, намертво придавленная уже не пушистым напоминанием Деда Мороза о предстоящей зиме, а хорошо спрессованным снегом.

– Двигайся, двигайся! – мысленно кричали ей Бельмондо с Баламутом. – Ползи вверх!

Но Ольга молчала.

Выбравшись из лавины, Бельмондо и Баламут бросились к месту захоронения девушки, не представляя себе, как они ее раскопают – ведь ничего, кроме голых рук, у них не было. Вообразите, что вам надо разбросать слежавшийся мартовский сугроб пальчиками, привыкшими разве только к "Московскому комсомольцу" или хрустальному фужеру с игристым шампанским, и вы поймете чувства, испытываемые моими друзьями в тот момент!

Подбежав к наименее отдаленной от Ольги точке поверхности тормы[8], Баламут и Бельмондо несколько мгновений смотрели друг на друга, затем начали стягивать с себя по ботинку, а сняв, начали их потрошить, и через минуту в их руках было по железному супинатору.

Рыли они как загнанные звери, вернее, как загнанные зомберы. Через два с половиной часа попеременной работы они прорыли наклонный тоннель длиной около десяти метров. Ошкуренные остроугольными кристаллами льда пальцы уже не чувствовали боли и кровоточили, но самое страшное случилось, когда до Ольги оставалось всего полтора метра – сломался последний супинатор! Баламут попытался рыть голыми, бескожими уже пальцами, но они, не углубляясь ни на микрон, скользили по плотному, окровавленному ими снегу... В отчаянии он попытался грызть его зубами, но только ободрал и обморозил губы.

– Все, хана! Сливай воду! – сказал он, выбравшись из тоннеля к лежавшему в полубеспамятстве Бельмондо. – И Черного что-то не слышно совсем. Ослабели мы, наверное. Чувствительность потеряли. Или телепатические способности...

– Пошли, умрем там, около нее... – с трудом приоткрыв веки, прошептал Борис. – Я тут понял, что мы, как однояйцевые близнецы, которые друг без дружки жить не могут. Если помрет один, то и другой помирает.

– Мне тоже так кажется, – пробурчал Баламут и, окинув небо прощальным взглядом, полез в тоннель.

Добравшись до самого его забоя, они стали мысленно разговаривать с Ольгой.

– Как ты там? – спросил ее Баламут.

– Я? Я нормально, холодно только очень, – ответила Ольга. – А вы как?

– Да никак! Рыть уже совсем не можем, нечем.

Вот приползли к тебе умирать.

– Да ладно тебе. Завтра утром Черный прилетит...

– На крыльях любви, что ли? Да он там с Зазой какой-то развлекался. Развлекался, когда этот идиот нас с самолета сбрасывал. Ничего, говорил, девушка.

– С Зазой – это он назло мне, – улыбнулась Ольга. – Из ревности. Мстит мне за моего англичанина. А что Женя прилетит сюда на вертолете, я предчувствую. А вы?

– Я чувствую, что мы, вернее, наши освобожденные от тленных оболочек души встретятся с Черным в воздухе, – подал голос, то есть мысль, Бельмондо.

– Да он всего на пару минут, наверное, опоздает. А вас он спасет... Точно.

– Вас... – усмехнулся Баламут. – Мы тут с Бориком дотумкали, что если хоть один из нас умрет, то умрем мы все. Поэтому у нас и эти необычные свойства проявляются. Проявлялись...

– Я давно об этом знала. Догадывалась. Мы же с вами – единое существо.

– Выходит, спасая друг друга, мы себя спасаем? – вздохнул Баламут. – Не очень романтично, я вам скажу, получается, шкурно как-то.

– Ладно тебе, – прошептала Ольга из последних сил. – Тоже мне романтик нашелся. Давайте... помолчим... Энергию... надо экономить...

Может быть... он все-таки успеет...

– Слушай, Оль... Ты тогда... в башне, хитрила... или... в самом деле решила идти... с Аль-Фатехом? – спросил Баламут, мысленно заглядывая девушке в глаза.

– Не знаю, – слабо улыбнулась Ольга. – Но, признаюсь, я видела себя в мечтах Всемирной Королевой. И вас рядом со мной. Верных и любящих. Но все это уже из другой жизни. Давайте теперь помолчим, помечтаем о ней, не сбывшейся.

И они забылись в предсмертном сне...

Предсмертный сон, однако, был недолгим.

– Алле, гараж! – сквозь забвение услышали они от устья тоннеля веселый голос Черного. – Вы что там разлеглись? Хотите как де Фюнес в "Замороженном" праправнукам своим головы поморочить?

Не услышав ответа, Черный быстро проник в лаз, вытащил одного за другим Бельмондо с Баламутом, тут же вернулся к забою с саперной лопаткой, за несколько минут откопал еще живую Ольгу и бегом перенес ее в боевой вертолет, в котором уже хлебал из горла кристалловскую водку на сто процентов оживший Баламут. Напротив него, между двумя обнаженными юными красавицами в тулупах армейского образца, сидел розовощекий Бельмондо и, вертя головой с промороженными ушами, решал, с которой из них начинать новую жизнь.

Сергей Кивелиди принял Ольгу в свои руки, быстро облачил ее в униформу юных красавиц и, бережно положив на пол, начал приводить в чувство.

В это время в оживающем от ночного сна небе раздалось тарахтение второго вертолета. Не успела машина опуститься на землю, как из нее выпрыгнул и направился к нашей вертушке бравый генерал Иван Калюжный. Справившись о здоровье спасенных и получив положительный ответ, он приказал командиру вертушки немедленно лететь на боевое задание – через Пяндж опять прорывается многочисленная и хорошо вооруженная банда с наркотиками.

Ольга пришла в себя через пятнадцать минут от грохота ракетного залпа...

10. Шашлык на Дарвазе. – Отказываемся от спасения мира. – Всероссийская телеграмма

После расправы с контрабандистами вертолет полетел на Дарваз – памирские предгорья. Там стояла еще по-летнему теплая погода, как нельзя более располагающая к отдыху на пленэре, и бравый генерал Калюжный решил устроить прощальный банкет близ живописного кишлака, приколотого к зазубренным скалам высоченными пирамидальными тополями. Я понял его сразу: если бы он не придумал банкет, то наверняка вывел бы из строя свой вертолет – уж очень не хотелось ему расставаться с розовощекой, брызжущей молодостью Ольгой.