- -
- 100%
- +
Сухой голос Надежды вмиг рассеял мои мысли.
– Да. То, что было в постели с Аликом, не шло ни в какое сравнение с тем, что было с Мишей, – сказала она отстраненно, видимо, воскрешая в памяти образы своей второй первой брачной ночи. – Я говорила, что после Миши у меня никого не было, и потому не было возможности опуститься на землю к чувствам обычной силы… Да и добрачная романтика с пыланьем щек, дрожаньем рук и признательных слов лишь навредила нам – вожделение всегда богаче и приятнее своих физических плодов.
– Понимаю. То, что вы испытали с Аликом, было похоже на оргазм в машине, как вспышка истощившейся трехрублевой зажигалки похожа на вспышку молнии.
Надя подняла сузившиеся глаза: – Не было оргазма, хотя по определенному параметру Алик превосходил Мишу, по меньшей мере, на дюйм.
Я засмеялся.
– Вы чему смеетесь?
– Да теперь понятно, почему Миша нуждался в ледниковых трещинах. Все в мире объясняется просто.
– Может, вы и правы… – посмотрела она внимательно и я, поняв, что девушка вспомнила мои параметры, решил вернуть ее мысли в прежнее русло: – Так вы и в самом деле распрощались с Аликом после первой брачной ночи?
– Нет, конечно. Вечером он позвонил и сказал, что покончит с собой, определенно покончит, если мы не встретимся для объяснений. Мы поехали в тихий загородный ресторан, и я ему все рассказала. Я сказала, что не смогу с ним жить только лишь для того, чтобы было с кем появляться на свет, вести хозяйство, ездить на курорты, рожать детей. Все это необходимо, этого требуют стереотипы и физиология, но зачем все это, если нет чувственной любви, если нет к ней искреннего стремления?
Олег меня понял. А может, и не понял, а просто необыкновенно любил. Он сказал, что без меня ему все равно не жить, и потому готов хоть сейчас ехать в Азию, в Антарктиду, к самым большим в мире ледникам с самыми глубокими в мире ледниковыми трещинами.
Я почувствовала, что он говорит искренне, и влюбилась сильнее прежнего. Да, сильнее, потому что поняла, что этот человек готов отдать жизнь за мои глаза, полные любви, за мои руки, источающие нежность…
– Психиатры это назвали бы это синдромом Клеопатры, – покивал я. – Хотите, я угадаю, чем закончился тот вечер?
– Чем? – посмотрела револьверным глазком.
– Сексом в телефонной будке на Красной площади. И последующим приводом в отделение милиции, в котором вы откупились за 200 долларов.
– На Красной площади нет телефонных будок…
– Это вы тогда выяснили?
– Да, – сказала иронично, с превосходством знатока. – А вы делали это в телефонной будке? В телефонной будке днем и в людном месте?
– Нет, конечно.
– Как-нибудь сходим. Вы с ума сойдете от ощущений. Представьте, я вас целую, упав на колени – губы мои тонки, теплы, эластичны, а мимо имярек со звереющими глазами упорно тащится с тяжелыми сумками, за одну тянет сзади дочь, тянет, пища противно сквозь слезы: "Мама, купи, купи, купи, купи!" Вы видите это сквозь стекло боковым зрением, и кажетесь себе богом, а движения стоящей на коленях полубогини, мои движения – ступеньками, которые возносят вас все выше и выше. Представьте, вы входите в меня раз за разом, восторженно входите, резкими толчками, я постанываю от вожделения того, что, может быть, следующий удар разорвет мое влагалище, разорвет матку, разорвет всю, разорвет чудовищным взрывом удовольствия, разорвет плеву жизни, а по дороге мчится скорая помощь, и в ней лежит имярек в кислородной маске, весь в боли, весь в крови, весь исколотый капельницами, весь жалкий, весь лишний, весь презираемый женой, сидящей в ногах…
Мне показалось, что Надежда вовсе не говорит, а дует в гипнотическую дудочку, дует, желая затащить меня если не в телефонную будку, то хотя бы в экстремальную кровать на трех ножках и с торчащими пружинами. Тотчас я скривил лицо неприятием скабрезности и перебил: – Ну и сколько он протянул?
– Кто? – хлоп-хлоп ресницами, удлиненными тушью на 23 процента.
– Алик. Второй муж. Всех красивее, всех сильнее, всех умнее и обаятельнее. Который смотрел на тебя, как на единственную женщину. И которого ты бросила. Потому что оргазм, испытанный тобой в первую вашу брачную ночь был похож на оргазм с Мишей, оргазм в машине, зависшей над пропастью, как вспышка истощившейся трехрублевой зажигалки похожа на вспышку молнии. Напомню, что Миша был майор, настоящий мужчина. Воевал в Приднестровье, в Югославии, на стороне сербов. Как и я, написал несколько книжек. И покорил несколько семитысячников на Северном полюсе и восьмитысячник на Срединно-атлантическом хребте.
– Ты мне не веришь… – покивала Надежда.
– Почему не верю? Верю, – наверное, я не лукавил. – Так сколько протянул Алик?
– Долго. Полгода. Мы делали это под пулями талибов в Афганистане… Целый роман можно написать, о том, как мы туда добирались, как все устроили с помощью американцев, и как они, эти дикие пуштуны, эти сексуально не раскрепощенные дикари, бесновались, видя в бинокли наши раскрепощенные голые задницы, как стреляли из гранатометов и станкового пулемета…
– Класс! Расскажи подробнее, мне интересно, я бывал в Афгане, – что-то во мне, располагавшееся ниже пояса, хотело вновь услышать звуки гипнотической дудочки. Однако Надежда, затянутая вязким прошлым, продолжала говорить, не услышав вопроса: – Потом мы делали это на Средней Амазонке, в стае пираний – помнишь шрам у меня на ягодице? Ну, той, которая чуть меньше?
Я покивал, хотя шрама в упор не помнил. Ведь до второго раза – с обстоятельной прелюдией, с тотальными ласками и повсеместными путешествиями по закоулкам тел, у нас дело не дошло. Покивал, думая: "Пираньи, конечно, это пошло, очень пошло. Для байки пошло. А сунься к ним натурально? Продерут ощущения до хребта. Видимо, правду говорит – попади я в среду "сексуальных экстремалов", да с их диагнозом, точно бы мимо пираний не проплыл".
– Рана была глубокой – рыбы лезли в нее одна за другой, и мне было больно, пока Алик туда случайно не попал … – застенчиво улыбнулась рассказчица. – О!!! Это было нечто невообразимое!
* * *Ничего не скажешь, гипнотическая ее дудочка выдала ту еще сюиту. Видел в одном элитарном кинофильме, как герой использовал для этой самой цели только что отваренные макароны, а вот в рану на ягодице видеть не доводилось. Хотя, что они такое, эти макароны, эти ягодицы? Я пожил, вдоль и поперек жизни пожил, и потому знаю, что нет ничего лучше тривиального секса с привычно любимой женщиной. А все остальное – это так, для перебивки. Это чтобы в очередной раз понять, что самый лучший секс – это секс по-людски. То есть обычный секс, может быть, вооруженный передовыми знаниями физиологии человека и некоторыми передовыми техническими приспособлениями. А что? Ведь в XXI веке живем, не в каменном, в котором и без них обходились, потому что в каменном веке все было каменным, вы понимаете, о чем я говорю. Легко в нем обходились, просто по буквам. Ведь продолжительность жизни была лет двадцать пять-двадцать семь – только-только вождь умер, женщин своих тебе оставив, только-только до хижины последней супруги добрался, только-только во вкус вошел, чтобы, значит, по второму кругу, а уже саблезубый тигр или браток младшенький (которого ты по законам того времени женщин лишил), уже ест тебя или отпевает своим языческим способом.
* * *…Прочитав последние строки глазами утонченного читателя, я поморщился и хотел, было, вымарать эпизод с пираньями из данного повествования, но, слава богу, этого не сделал. То есть вымарал, но не все.
"Что вас остановило? Не дьявол случаем? – можете вы спросить. – Или просто решили писать для себя, а не для среднего читателя, воспитанного бессмертными произведениями Льва Толстого, Антона Чехова, Антуана де Сент-Экзюпери, Диккенса, Марининой, Донцовой и, конечно, Серовой? Решили писать в ящик письменного стола, а не для презираемого вами среднестатистического читателя, имевшего одну супругу в одной единственной позе? И который до сих пор краснеет, услышав о существовании в природе орального секса?"
Нет. Остановили меня не дьявол, не желание эпатировать обывателя, не жажда оставить его при своих, то есть в своем спасительном футляре (о, если бы он, это футляр, у меня был, если бы родители, оберегая сыночка от жизненных напастей и сквозняков, посадили бы меня в него, разве попал бы я в подвал к сумасшедшему фону и его дочери, недалеко от яблони павшей, разве знал бы я все тонкости орального и некоторых других обалденных видов секса, разве слушал бы Надежду, совсем немного меня в этом отношении переплюнувшую?
Конечно, нет. Я бы сидел в футляре, и к сорока пяти годам, став сексуально несостоятельным от постоянного сидения на простате, сидения на работе и перед телевизором, став несостоятельным от исчезновения влечения к жене – любовниц в футлярах нет, не водятся они там, – заболел бы сексуальными видами спорта: футболом (нога, мяч и ворота соответственно символизируют пенис, сперму и влагалище), хоккеем (помните, какой жест демонстрируют хоккеисты, забив-таки гол?) и может быть, баскетболом[1]).
Так вот, остановили меня не дьявол и не желание эпатировать обывателя, а остаточные принципы, один из которых звучит так: "Что было, то было". К тому же в душе я романтик, а романтизм, как течение художественной мысли, признает все и вся – и Будду, и Геракла, и женщин, подобных Надежде, реально существующими инструментами для приближения ума к пониманию отрицательной бесконечности, то есть человека (во как!).
К тому же теперь, в нынешней моей обители, на бесхитростных моих небесах, на которых есть все, кроме рецензентов, мне стало ясно, что Надежда скорее скрывала некоторые совсем уж натуралистические эпизоды своей сексуальной жизни, чем утрировала их, и потому, чтобы и вовсе не обесцветить ее образ, я не стал ничего вымарывать.
* * *После вульгарных пираний и крови мне захотелось хорошо прожаренной рыбы и белого вина. Подозвав официанта, я сообщил ему свои пожелания и, напоказ позевывая, продолжал слушать Надежду.
– Если бы ты знал, как Алик после этого изменился, – продолжала говорить она самозабвенно. – Он даже на Мишу стал чем-то похож. И чтобы в постели тривиальным сексом заняться – так ни-ни, полная импотенция.
– И как он кончил?
– Хорошо кончил. В свободном падении, как Миша…
– Опять автокатастрофа?
– Нет, мы прыгали с парашютом.
– Не может быть! – изумился я. – На высоте же холодно?! Минус пятьдесят! Это физиологически невозможно!
– Эта кажущаяся невозможность нас и манила. Мы так увлеклись проектом, что целый месяц ни о чем и думать не могли…
– Целый месяц?! Целый месяц вы воздерживались? Невероятно!
Тут принесли рыбу, налили вина. Я принялся есть.
– Да… Я бы не сказала, что это было легко. Но сам посуди, если бы тебе пообещали: поголодай месячишко и вкусишь амброзию, пищу богов, разве бы ты не согласился? Это было здорово, нас тянуло друг к другу, у него брюки оттопыривались, я вся мокрая была, но мы держались!
– Ты, наверное, от вожделения кончала?
– Да… У него тоже были поллюции средь бела дня.
– Увертюра что надо.
– Да, – обрадовалась она определению. – Мы тоже называли это увертюрой.
– Ну и что вы придумали, чтобы уберечься от мороза? – спросил я, подумав "Еще немного, и мой коготок увязнет".
– Все великое просто, – грустно улыбнулась девушка. – Мы придумали прыгать в пуховом спальном мешке. Правда, здорово?
– Вы залезли в спальный мешок с парашютами? Двумя основными, и двумя запасными? Представляю позу. – Подумал: "Как механистично! С пираньями и вторым влагалищем, ими сотворенным, было интереснее".
– От запасных пришлось отказаться. Нагие, мы одели парашюты, залезли в специально сшитый большой мешок, и нас с высоты четырех тысяч метров сбросили с самолета… У нас даже шампанское было и мешок изнутри ярко флуоресцировал. Было так чудесно…
– И что же его сгубило? "Ladies first"?
– Ты угадал. Купол у него раскрылся, но до земли было слишком близко. С тех пор я всегда пропускаю мужчин вперед.
Тут тяжелая дверь пиршественного зала растворилась, вошел фон Блад, а с ним и легкий запах дыма.
– Конюшня горит, – сказал папаша Надежды, ломко улыбаясь. – Все хорошо, прекрасная маркиза, все хорошо, все хорошо.
– Опять? – встрепенулся я.
– Нет, снова…
– Послушайте, милейший фон Блад, ведь вы ее отец? – спросил я.
– Да, отец. А что?
– Ну так возьмите ее в руки, отшлепайте и в Австралию отправьте, там сейчас весна, хорошо, цветочки цветут. И мачо там будь здоров, в пасть крокодилу полезут с такой девушкой.
Кстати, – обернулся я к Надежде, – есть идея: вы сооружаете клетку с ячейками такой ширины, чтобы крокодильи челюсти могли пролезть лишь по одной, залезаете в нее с подходящим аборигеном – это ведь тоже, наверное, остро, секс с натуральным аборигеном, любящим похрустеть кузнечиками, – и ваши помощники опускают клетку в самый, что ни есть крокодилий водоем, и вы занимаетесь там любовью, в аквалангах или без них, без них, конечно, острее будет, на сколько вы можете задержать дыхание? На минуту, на две? Три? Нет, трех минут будет маловато, придется с аквалангами, но без поцелуев, минета и куннилунгуса. Но все равно будет здорово. Представляете, справа зубы, слева зубы, они грызут бамбук, пытаются просунуть морду глубже, чтобы распахнуть челюсти шире, представьте одно неосторожное движение и все – вытащат частями наружу и сожрут, ведь они – хладнокровные звери, не ценящие красоты чувственной любви и, тем более, экстремального секса.
– Хорошая идея, хотя и просматривается аналогия с сексом с пираньями, – пристально посмотрела Надежда, посмотрела, несомненно, представляя наше с ней общение в описанной мной бамбуковой клетке. – Я сделаю все, чтобы очутится в ней с вами.
– Платон друг, но уговор дороже, – горестно покачивая головой, двинулся фон Блад к дочери. Схватив ее, не ожидавшую абордажа, в охапку и, тепло попрощавшись со мной на два месяца, он покинул столовую, не обращая внимания на отчаянное сопротивление пантеры, которой обернулась моя беда. Через десять минут – их я провел в прострации, – в зал вошли два человека в ливреях. Один из них остался у дверей, другой – представительный старик, преданно, но с лукавством смотревший – подошел ко мне и сказал: – Мы к вашим услугам, маркиз. Мы и весь замок.
* * *Все это я вспомнил, узнав, что Надежда, наконец-то, успокоилась. Как, спросите вы? Да как на роду было написано! Недавно, падая в самолично подожженном и заминированном самолете в амазонские болота, она забеременела, и теперь боится перейти улицу даже на зеленый свет.
1
Баскетбол – чисто американский вид спорта. Мяч забрасывают наверх, в дырявую корзину, символ успеха, и забрасывают рукой – символом индивидуализма.