Порочное влечение

Глава 16. Майя

– Камиль… – шевелю одними губами, не выдавая ни звука.

Я голая, и шакал это видит. Его потяжелевший взгляд плывет по моему телу, для которого запотевшие створки душа так себе преграда. Мои инстинкты отшибает напрочь. Другая на моем месте давно бы закричала, прикрылась и начала ругать этого варвара, чтобы убирался отсюда прочь. Я же пытаюсь справиться со своим дыханием и гневно смотрю исподлобья.

Рукой тянусь к смесителю. Опускаю. Капли прекращают резать мою кожу. В ванной воцаряется тишина.

– Одни ребра, блядь, – голос шакала звучит приглушенно.

Створки душа открываются, меня облизывает прохладный воздух. Отчего покрываюсь мелкими, острыми мурашками. Взгляд Камиля приклеивается к моей груди, и теперь точно нужно прикрыться.

Наверное, три дня взаперти застилают сознание, а отсутствие еды обессиливает.

Кам подает мне махровое полотенце, которое я неуверенно беру дрожащей рукой. Зуб на зуб не попадает.

Перешагиваю через борт, мазнув взглядом по Камилю. Обернувшись в полотенце, поворачиваюсь к парню спиной. В запотевшем зеркале наше мутное отражение. Я – розовое пятно с темными волосами, и Камиль – черный силуэт, намазанный свежим углем.

– Как ты здесь оказался? – выдавливаю из себя толчками. Мне нечем дышать из-за волнения и густого пара.

Не дожидаясь ответа, добавляю:

– Уходи. Я не шучу, Камиль.

Шакал долго молчит.

Его не берет ничего: ни мои угрозы, ни методы Артура. Варвар ничего не боится, а так поступают только полностью отбитые люди, от которых не стоит ждать ничего хорошего.

Камиль становится за моей спиной и кладет руки на мою талию. Еще чуть-чуть, и его пальцы сомкнутся вокруг моего живота. Шакал грубо ругается. А потом силой разворачивает к себе лицом, и я невольно утыкаюсь в широкую грудь, пахнущую сигаретным дымом и влажной землей. Ладони ложатся на его плечи с намерением… оттолкнуть?

Ах, забыла. Сил нет.

– Ты не пришла на наше место, как я тебе приказал.

Наше место… Приказал… Совсем рехнулся.

– Меня заперли, если ты не в курсе, – с ядом в голосе отвечаю и пробую выбраться из варварских полуобъятий. Его рука трогает мое бедро, поднимая край полотенца.

– Способ незаметно выползать из дома, чтобы посидеть на камушке у речушки, ты знаешь, а открыть комнату – нет? – его губы плавно ползут по моему открытому плечу.

Конденсат на зеркале испаряется, и наши отражения приобретают явственные очертания. В груди мало места для воздуха, и я задыхаюсь. Бедрами варвар прижимается к моим ягодицам.

– А я ждал, орешек. До двух ночи сидел. Мерз. Ты вновь кинула меня, как дрянь последняя! – шипит около уха и втягивает в рот мочку.

– Придурок, – отвечаю на «дрянь».

Получаю шлепок, вроде того, каким он награждал меня в том унизительном положении на массажном кресле. Но в этот раз стон незамедлительно срывается с моих губ, а в зеркале мои глаза встречаются с черными, как зимнее беззвездное небо, глазами Камиля.

Полотенце полностью оголило бедра и ягодицы.

– Тронешь меня, и тебя убьют.

– Не понимаю: это угроза или… Ты начала за меня переживать, орешек?

Сама не знаю!

То, что я ждала чего-то от этого варвара в момент столкновения с Джамилем, уже говорит о многом, в чем я не хочу признаваться. Низко. Я не могу ничего чувствовать к шакалу! Не могу ждать от него поддержки и, упаси боже, помощи! Не должна испытывать что-то тягучее и горячее, когда он прижимается ко мне всем телом и обжигает дыханием висок.

– Он приходил к тебе? Сюда? – его тон слышится мне чересчур грубым. Точно злится на меня за что-то, и хватка на моем бедре усиливается. Я втягиваю воздух через сомкнутые зубы со свистом.

Левой ладонью шакал накрывает мое горло и чуть сжимает. Сглатываю и обильная слюна стекает по пересохшему горлу.

– Майя?

Мотаю головой.

– Хорошо, – хватка ослабевает.

Камиль одной рукой сбрасывает мое полотенце. Перед шакалом я вновь голая, но теперь еще и при ярком свете. Видно каждую родинку, каждую черточку. И он разглядывает мое тело с жадностью психопата. Его взгляд заставляет вибрировать, а пульс выбивать страйк ежесекундно.

В одно мгновение Камиль сажает меня на столешницу рядом с раковиной и встает между моих ног. Не успеваю опомниться, как на мои губы обрушивается ураган. Варвар захватывает их в свой рот, таранит языком и поглощает каждую молекулу кислорода. Высасывает ее, убивая во мне зачатки жизни.

Боже, я падаю в пропасть. Ощущение полета не вызывает эйфории. Я успеваю прочувствовать силу удара об землю. И… отвечаю на поцелуй.

От голода, изоляции, неодолимого страха творю настоящее безрассудство. Я испытываю к этому парню ненависть, страсть, любопытство, ярость, но не… равнодушие.

Рука Камиля сжимает мою грудь, пока я пальцами погружаюсь в его мягкие волосы. Царапаюсь и вкладываю в каждую царапину свою месть. Я же помню что-то похожее на шее врага.

Он целует мое горло, ключицы, впадинку между ними, грудь, кружа и дразня горячим языком чувствительные области сосков. В животе шипит и трещит жар.

Мозг закидывает вопросами: «Зачем Кам это делает?», «Зачем ты позволяешь?»… Только я шлю его на хрен. Разберусь потом, почему отказываюсь сопротивляться этому внезапному цунами.

Шепот варвара щекочет внутреннюю сторону бедра. Камиль раскрыл меня для себя и нагло пялится со своей королевской ухмылкой, пока я сгораю со стыда. Мне нужно свести колени, но это невозможно. Кам крепко их удерживает.

– Признавайся, орешек, сама доводила себя до оргазма после моего массажа?

– Заткнись, – рычу яро.

Камиль смотрит на меня снизу вверх.

– Я запретил, вообще-то, – мнимо строго говорит, целуя лобок, не отрывая своего взгляда от моих глаз.

Он бесцеремонно поцеловал меня в туалете клуба.

Он подстроил мою аварию.

Он, как вор, проник в массажный кабинет и трогал меня пальцами.

Он – убийца и шакал Аджиевых.

Он опасен!

Но на меня опускается безумие, и я не могу оказать сопротивления. Просто не могу!

Его язык останавливается на пульсирующей точке моего тела. Я запрокидываю голову, ударяясь затылком о чертово зеркало. Вскрикиваю. Руки Кама крепко держат меня за бедра, когда я пробую не свалиться со стола.

– Ка-миль… – стону в голос. Да, сейчас я определенно ненавижу варвара, потому что он сдержал свое обещание: я стону его имя.

Горячий язык кружит по промежности, задевая клитор. Каждый удар по чувствительной коже рассыпает жалящие искры. В животе скапливается тяжесть. Меня подбрасывает ввысь после резкого вдоха. Зажмуриваюсь до рези в глазах.

Мои пальцы ворошат волосы Камиля. Я оттягиваю пряди, направляю влажный язык и губы шакала. Он ласкает, лижет, погружается, покусывает. Движения отточены, и я готова вырвать сердце той, с которой он проделывал подобное.

Это что-то животное, первобытное, когда мужчина, стоящий перед тобой на коленях, автоматически становится твоим. Ну и пока его язык доставляет удовольствие. Как только сладкая пытка закончится, я захочу всадить нож в шакала.

– Кончать будешь, орешек? – спрашивает, посмеиваясь. Его колючее дыхание ложится на самое горячее место моего тела, вызывая дрожь.

– Пошел к черту. Шакал!

– Грубо, – и захватывает ртом клитор. Всасывает его до тягучей боли.

Дергаюсь. Кричу. Виски долбит, как если бы высокое давление намеревалось вспороть все вены в моей голове.

– Прекрати, – всхлипываю. Желание поймать оргазм такое же сильное, как и желание оттолкнуть Камиля.

Но он не останавливается. Вжимает пальцы в мои бедра. Зубами оттягивает кожу на внутренней стороне и с голодом припадает к промежности. Я теряюсь. Это наслаждение? Или… боль? Но еще немного, и я лишусь девственности от одного острого взгляда мне между ног.

– Хватит! – слезно прошу.

Страшно, что он сейчас разорвет меня, как дикий зверь. А когда большим пальцем Камиль входит и нажимает на какую-то точку, мышцы обжигает выстрелом. По ним тянутся миллионы вспышек, заставляя всю меня утонуть в ощущениях. Вынырнув, хватаю воздух, напитанный чистым безумием. Перед глазами яркие разводы, в ушах гул. Между ног расслабляющая пульсация, тянущаяся по ногам как по ниточкам.

Едва опускаюсь и мягко приоткрываю веки, оказываюсь в плену черных глаз варвара. Удерживая меня одной рукой, он целует, а на его губах я чувствую сладкий вкус моего оргазма.

– Я тебя ненавижу, Майя. За твою красоту. За твой вкус. За твою непокорность. Ты. Мне. Мешаешь!

Большими пальцами он вытирает мои мокрые от слез щеки. Смотрит в глаза, иногда опускается к губам, поднимается к волосам, чтоб откинуть влажные пряди со лба.

– Зачем тогда проник сюда?

– Ты выяснила, что я просил?

Сердце ухает в пятки. Падает, громко разбивается о кафельный пол, подобно стеклянной фигурке.

– Я не знаю, куда именно он уезжает. Знаю, что, когда у него запланированы встречи, то дома его не бывает около четырех часов, не более.

– По каким дням?

– Никто не знает. Аджиевы никому не доверяют. Даже самым верным шакалам, – бросаю гневно слова.

– Умница. Хорошая девочка, – говорит заученную фразу, которая резко теряет для меня ценность.

Как я могла ждать от него помощи?

– Ты все выяснил, Камиль. Теперь уходи. И не забудь запереть дверь, – отворачиваюсь к зеркалу и пытаюсь сделать вид, что не испытала оргазм от языка шакала в своей ванной комнате. Это просто оральный секс. И удовольствие доставляли мне, а не я…

– Ты похудела.

Камиль облокачивается на косяк. Уходить не собирается.

– Одно медицинское исследование говорит, что взрослый человек может обойтись без еды двенадцать недель. И есть случаи, когда люди могли продержаться и двадцать пять. У меня же прошло всего три дня, – поворачиваюсь к шакалу и скрещиваю руки. Хмурый взгляд Камиля тянется от моих заострившихся плеч к выпученным косточкам ключицы. – Поэтому если не собираешься вытаскивать меня отсюда, проваливай. И да, спасибо за оргазм. Я тебе информацию, ты – минутную вспышку радости.

Челюсть шакала напрягается.

Повернувшись ко мне спиной, он останавливается, когда я задерживаю дыхание. Жду… извинений, слов поддержки, чего-то ободряющего. Но Кам уходит. Я так и не выяснила, как он попал сюда.

Через два часа щелкает замок, и раздается короткий стук в дверь. Открыв, вижу на пороге небольшую корзинку с фруктами и бутылку воды. А еще через полчаса замок вновь закрывается. Мое наказание продолжается…

Глава 17. Камиль

– За мной, шакал, – бьется в спину сухой голос.

Едва успеваю спуститься от орешка по второй лестнице, ведущей на кухню. Этим путем редко кто из обслуги пользуется, хотя она и придумана для этой цели: не мешать хозяевам.

Обслуга… Твою ж мать. Видели бы меня Раф с Яном.

Один из людей Аджиевых – все время забываю имя этого долговязого – с вызовом уставился на меня.

–Ты это мне? – спрашиваю, скорее, чтобы позлить. Здесь же больше никого нет.

Слухи о простреленном колене Артурчика разлетелись среди обслуги, как грибные споры. Многие меня побаиваются, потому что только полностью лишенный мозгов способен на такое. Ну и Камиль Борзов, конечно же.

– Тебя Джамиль ждет, – парень бегло осматривает меня с ног до головы.

Киваю и иду следом. Я мокрый, и из оружия имеется только «Беретта», а свой любимый складной ножик оставил в машине. Чувствую себя голым.

Меня усаживают в черный джип. И стоило захлопнуть дверь, машина рьяно срывается с места, взбивая клубни песка.

В голове прокручиваю то, что сказала Нацки: четыре часа, не больше четырех часов… Скудная информация, но когда не знаешь, что ищешь, цепляешься за любой клочок информации, даже если это не имеет никакого смысла.

За три с лишним недели я успел узнать город и сейчас, глядя через тонированное окно, понимаю, что мы движемся к выезду. Машину трясет, когда мы попадаем в ямы, зад виляет, когда дубина-водитель пробует их объехать. За окном глушь: заброшенные поля, покосившиеся электрические столбы, старые совхозы, кладбище…

Через минут тридцать, или того меньше, мы сворачиваем на тропу и едем со скоростью запряженного осла. Сквозь густую крону леса не пробиваются и крупицы света. К тому же тяжелые сумерки окутали это место своими непроглядными объятиями.

Джамиль в окружении трех охранников стоит у недостроенного и впоследствии разрушенного здания в три этажа. Крыши нет. За ним такие же еще четыре строения. Может, и того больше. Жутко и очень тихо. Ни одного раздражающего слух звука.

Если бы я решил кого-то убрать, я бы выбрал это место.

Итак, трое стоят рядом с Джемом, еще трое в машине. Итого шестеро, не включая самого Аджиева. Но я уверен, что своими руками шакал ничего не делает, поэтому его, как бойца, списываем. И все равно я один, и я попал.

– Вы долго, – невозмутимо говорит Джем и без спроса выдергивает из пиджака одного из шакалов, стоящего рядом, пачку сигарет. Закуривает. Его руки обтягивают черные кожаные перчатки.

– Шакала искали, – сдает меня долговязый.

Падла.

– Я ходил отлить, – не задумываясь, отвечаю. Мой взгляд схлестывается с глазами Джема.

Шакал в черном пальто поверх серого костюма. В таком-то месте! Был на встрече? Недалеко, стало быть?

– Отлил? – спрашивает, глубоко затягиваясь. – Пошли. – И кивает на проем на первом этаже ближайшей заброшки.

Внутри мрачно. С расстояния в десять метров чувствую запах сырости, запекшейся крови и чужого говна. Бросив взгляд на Аджиева, иду первым. Джем за мной. И только слышу:

– Мы идем вдвоем. Вы остаетесь здесь, – чуть не спотыкаюсь от этих слов.

Если я выберусь отсюда живым, загляну-ка к отцу. Правильно ли я понял задание? Пока творится полная херня: психопат, его папаша – серый кардинал, красивая девка, которую запирают, и молчаливая баба-предательница.

Под ногами хрустит острая бетонная крошка. Она елозит на подошвах ботинок, наполняя пустые коридоры и помещения скрежетаниями. В носу оседает пыль старого здания и отчетливый запах мочи. Забравшись по лестнице выше, вижу расписанные граффити стены, бутылки, даже старый диван, от которого несет бомжатиной, и… химозной сладостью. Пристанище наркоманов, что ль?

Сложно, но я пытаюсь не подавать виду, что нахожусь в смятении. Но если бы меня хотели замочить, я был бы уже мертв как минут пять. Хотя внутри расползается жжение от предчувствия чего-то непредвиденного и опасного. В кишках копошится тревога, вызывая приступы тошноты. Ну и еще тошнит из-за запаха, конечно.

– Мой отец почему-то обратил на тебя внимание, – Джем скрипит недовольным голосом, словно его заставили со мной общаться.

Оборачиваюсь, чтобы найти Аджиева разглядывающим непонятные символы на стене.

– Я могу только догадываться, почему.

– И почему? – становлюсь рядом.

Мы одновременно делаем вдох и поворачиваемся друг к другу лицами.

– Ему всегда нравились те, кто может бросить вызов. Даже самому Галибу Аджиеву. Смелые, безрассудные. Я бы сказал тупые, но…

– Галиб бы ответил «умные»?

– Вот об этом я и говорю, – переминается с пятки на носок. – Большинство моих шакалов трусоваты, несмотря на то, что наняты защищать мою фамилию и убивать по моему приказу. Ты же…

– Зачем мы здесь, Джамиль? – перебиваю. Эта подводка мне порядком начала надоедать. И я не терплю, когда чего-то недопонимаю. Сейчас именно такой момент.

Аджиев кривится, ведь ему не нравится, что я его не боюсь. А псих любит это чувство в других. Когда тебя боятся, ты контролируешь их и мнишь себя кем-то вроде Бога.

– Как тебе это место? – поднимает руки и демонстрирует мне то, что и так вижу.

– Ужасное.

– Жаль. Я думал сделать здесь типа клуба, где нашел тебя. Бои без правил, выпивка рекой, девочки. Колыбель разврата и похоти, – на лице Джема дикая улыбка, глаза искрят восторгом. Ему нравится эта идея, его плечи сотрясаются от радости, а все движения обретают резкость. И он… танцует. – А ты бы что сделал на этом месте?

Забыв про стойкий запах мочи, вдыхаю полной грудью и подхожу к тому месту, где должно быть окно, но я вижу лишь обрыв со второго этажа и другие такие же здания, сумрачный лес и поля, поля, поля…

– Фабрику мороженого? А что, все любят мороженое. Разве нет?

Меня оглушает громкий смех Аджиева. Уши сворачиваются в трубочку, а по спине пробегает колючий неприятный сквозняк. Поднявшийся ветер разносит каждый звук по помещению и закручивается в вихрь.

– А ты смешной, – Джем подходит и кладет руку на мое плечо. Пару раз стучит по нему, да довольно ощутимо, показывая, кто здесь хозяин. – Но ты займешься тем, чего хочу я. Ты поможешь мне создать клуб подпольных боев для бойцов на продажу.

– Почему я?

– Потому что я так решил. Ты в том клубе был не раз. И не смей говорить, что я ошибаюсь. Все было видно по твоей манере держаться.

Мы стоим близко и словно вынуждены перейти на шепот, когда в этом нет необходимости. И шепот этого психа похож на шелест от ползущей змеи по траве. Радужка Аджиева не имеет границ. Его глаза абсолютно черные, и я отчетливо вижу, что так Джем смотрит на орешка: подавляя, лишая воли и попросту пугая. Нацки все же девочка, она сдается.

– Делать подпольные бои на втором этаже? Ты меня прости, но это… глупо?

Он морщится. Аджиев в одном предложении со словом «глупо»?

– Сделай все так, шакал, чтобы я остался в восторге. Хочу, чтобы среди всех подобных клубов, мой был лучшим.

Да-да… Все чужими руками. Понял-принял.

Идея с нашим с братьями клубом пришла в голову Яну. Мы ее долго вынашивали. Ни одно место не подходило под реализацию. К тому же нам было по семнадцать лет, и отец вряд ли разрешил бы нам в открытую этим заниматься. Все, что мы должны были в то время, – учиться. И я не только про институт.

Но наш клуб мы строили сами. Мы делали его сами.

– А я буду наблюдать, – заканчивает он свой приказ и снова стучит по моему плечу пару раз. – Считай, это твое первое ответственное задание.

– Я думал, моя работа охранять тебя. И твои колени.

Аджиев собирает всю слюну во рту и смачно харкает в сторону, но капли долетают до моих ботинок. Шакал улыбается ненормальной улыбкой.

– Твоя работа – это я. Мои желания и приказы. Скажу охранять – будешь охранять, скажу подставить свою спину – подставишь. Скажу построить мне бордель – построишь. Камиль.

Спускаюсь и выхожу из здания первым. В животе – пустота, и мне думается, это от голода. Но мозг однозначно говорит, что от задания Аджиева. Я не хочу этим заниматься, но не хочу искать никакой компромат. В то же время не могу подвести отца, даже если кажется, что все бессмысленно и неправильно даже для моего понимания.

Среди охраны заварушка. Долговязый держит одного из своих, когда другие отбивает ему органы на котлеты.

До меня доносятся маты, глухие удары, угрозы. Паренек умудряется вырваться и я наблюдаю, как он бежит к нам. Достает нож и собирается кинуться на Джема, прокричав:

– Ненавижу, тварь!

Оцениваю ситуацию за долю секунды и блокирую паренька. Ему хоть есть восемнадцать? Выглядит щеглом, у которого только вчера щетина первый раз пробилась через подбородок.

Лезвие ножа все же проходится по куртке, вспарывая ее насквозь.

– Тш-ш-ш-ш… – выхватываю нож, заламываю руку.

Впервые со времен, как я начал драться, думаю, как бы не навредить своими действиями. Жалко. Его же после такого убьют.

– Ненавижу его! Ты знаешь, что он сотворил с моей семьей? Я же поверил ему!

Все замолкают и наблюдают за нами.

– Мне по хрену, парень. Но если хочешь отомстить своему хозяину, сначала справься со мной, – и проворачиваю его плечо. На всю округу раздается вой, а затем щегольский плач.

Аджиев хмурится. Желваки на его скулах вращаются и выглядят острыми пиками. Черные глаза впиваются в нас копьями.

Оставив чужой ножик себе, отпускаю парня, и он падает в самую грязь. Он реально ревет. Неважно от боли, обиды или унижения, но я чувствую себя, как то засохшее дерьмо в заброшке.

– Идем за мной, – бросает Джамиль сквозь зубы.

Мы садимся в такой же тонированный джип, на котором меня доставили сюда, и, обернувшись на заднее окно, я наблюдаю, как оставшиеся шакалы окружают мальца.

По позвоночнику стекает холодный пот, и все тело охватывает старческий тремор. В висках больно пульсирует. Последние сорок минут концентрированной черноты даже меня крепко душат. Словно чья-то корявая, сухая рука сомкнулась на моем горле.