Последний тигр. Обитель Святого Ёльма

Пролог

Малькольма разбудило ржание лошадей. Мальчик открыл глаза, вылез из-под одеяла и, стараясь не потревожить спящих родителей и младшего брата, высунулся из повозки. Животные бесновались в испуге, метались, били копытами. Вихрастая рыжая макушка показалась и тут же пропала; сидящий на козлах дядюшка Ян с недосыпа был скор на расправу, а мальчишке совсем не хотелось попасть под тяжелую ладонь. Не в силах сдержать любопытство, Малькольм, все же, припал глазом к щели между тяжелыми полами занавесей и увидел, что дорогу обозу перегородили всадники в доспехах. Они показались Малькольму великанами из сказки – с огромными мечами, с черными повязками на лицах, они размахивали факелами и что-то кричали на чужом языке. Страшнее воинов мальчик никогда не видел.

Тщедушный Ярий, хозяин цирка, выглядел рядом с ними мышкой. Писклявым от страха голосом он пытался что-то втолковать главарю, но тот лишь скалился, как самый настоящий волк. Дядя Ян, наконец, не выдержал, вздохнул, поднялся и тяжело спрыгнул на землю. Повозка жалобно скрипнула. Красивые сапоги по самое голенище увязли во влажной земле. Предводитель всадников, почуяв силу, переключил своё внимание на Януша.

Малькольм затаил дыхание, сердце прыгало в груди от восторга – впервые за их долгое путешествие случилось что-то на самом деле интересное.

Но тут чья-то сильная рука зажала ему рот и утянула вглубь повозки.

Огромные зеленые глаза матери смотрели испуганно. Она приложила палец к губам и покачала головой, и только после того, как Малькольм утвердительно кивнул, отпустила его. Не произнося ни слова, уложила обратно под одеяло, погладила по волосам, поцеловала и легла сама.

Тот чуть не плакал от досады.

Снаружи раздавались громкие голоса, на стенах повозки сплетались в причудливые фигуры отблески факелов, он представлял себе грозных воинов в доспехах и боролся со жгучим, как крапива, любопытством.

Лязгнула конская сбруя, заскрипели доспехи, Малькольм прислушался и понял: всадники удаляются. Дядя Ян смог-таки договориться со страшными великанами. Уже засыпая, мальчик подумал: едут они воевать со страшным драконом, что живёт в своей пещере уже тысячу лет. С тем самым, который выгнал их из теплых домов и заставил покинуть родные земли.

Весь следующий день шел дождь, он размывал дорогу уже неделю и на седьмой день добился своего: повозки, наглухо увязнув в земле, встали. Малькольм сидел на козлах, замотавшись маминым плащом и слушал отборную ругань, от которой, как говорили взрослые, «уши вянут». Четверо братьев – медведей Гри, прозванных так за черную лоснящуюся шерсть, покрывающую их тела и лица, почти час вытаскивали повозки, но в итоге обоз так и не тронулся с места.

Выползли из леса сумерки, холодный, жадный до чужого добра ветер, рвал натянутую на каркас телеги парусину и бросал под колеса желто-красные листья ми клена. Осень показывала зубы, которые, впрочем, вскоре обломала об упертых циркачей. «Уродцы из Гтара», так звалась труппа Ярия, исколесила добрую половину обжитого мира, воды и грязи циркачи не боялись и к следующему закату добрались до поселения, где и было решено устроить, первое в этом сезоне представление.

В повозке их жило шестеро: отец, мама, Малькольм, младший Орис, дядя Ян и дед Серат. К цирку они присоединились не так давно, в представлениях не участвовали, но разношерстной публике труппы пришлись по душе. Отец отлично плотничал, умел орудовать молотом, да и грязной работы не чурался: каждый день чистил клетки животных, стелил им свежей соломы и носил воду. Звери пришлых не боялись и сразу признали. Чудо-не чудо, но Гван-молот, кузнец, что ростом, отродясь, выше пня не был, на совете выступил, сидя на плечах брата циклопа, громче всех голосуя принять чужаков на равных. Малькольм не сомневался: дружба с циркачами – заслуга отца. Мальчик его обожал и мечтал вырасти таким же смелым и сильным, оттого очень обиделся на мать, когда та сказала, что циркачи не на таланты отца польстились, а скорее на деньги его старшего брата. Мать поведала это шёпотом деду, но Малькольм услышал и с тех пор в тайне дулся на неё.

Малькольму в цирке сразу понравилось, он даже выступать рвался. Марта-метательница зазывала его к себе в качестве помощника, но с её двухметровой высоты в его метр с шапкой было как-то не солидно метать ножи. Хотя и высказывалась мысль, что страх и жалость кошели скряг развязывает. Точку в этом споре поставила мама, запретив Малькольму даже думать об этом.

По вечерам все собирались у костра, собирались и слушали дедовы сказки. Говорил Серат медленно, тихим хрипловатым голосом, и верилось отчего-то слушающим, что видел дед все эти чудеса своими глазами.

Утро накануне представления выдалось пасмурным, но сухим. С первыми лучами солнца в лагере закипела жизнь. Конюхи чистили лошадей, стучали молоты, чадили костры на сырых дровах. Мужчины сколачивали сцену для выступления. Женщины шили и штопали цветастые костюмы. Никто не сидел без дела – ни дети, ни взрослые.

Рабочая суета затянула в водоворот и Малькольма – наравне со всеми он таскал воду, раздувал меха, чистил лошадей, кормил животных; мечтать стало некогда.

Как разгорелся день, так и угас. Пришло время наведаться в город —зазывать на завтрашнее представление народ. На других посмотреть и себя показать. Малькольма нарядили в лучшую рубаху, папа заплел свою медь в косу, мама распустила волосы и надела красивое платье. Только Орис плакал, так как его оставляли на попечение деда.

Рыночная площадь встретила празднеством. Горожане приветствовали осень, плели венки из багряных кленов, раздавали сладости, жгли костры и пели песни. Циркачи легко вписались в веселье и нашли общий язык с местными.

Малькольм остался доволен. Поздно вечером, лежа в постели и считая звезды, мальчик думал, что они похожи на костры. Он представлял себе, как где-то там, в далеком мире, празднуют сейчас и боги.

Все следующее утро Малькольм не мог усидеть на месте, его разрывало от предвкушения, и, чтобы отвлечься, он напросился пойти с мамой в город. Она собиралась на рынок. Город, как и вчера, пестрил запахами: конский пот вперемешку с цветочными ароматами благовоний, дым кочегарок и кузней, а также нестерпимая вонь нечистот и навоза.

Мальчик морщил нос, но улыбался.

В городе ему нравилось все: мощеные дороги, неиссякаемый поток людей, странные одежды горожан и особенно стражники. Они были одеты в длинные синие туники, черные сапоги до колен и чёрные плащи с начищенными до блеска металлическими застежками на плече в виде пятиконечной звезды.

Малькольм отвлёкся от чёрных плащей и увидел всадников.

Пересекая рыночную площадь, мимо них ехала процессия, гости были все в белом – с ног до головы.

– Малькольм, не отходи от меня, – испуганно сказала мама, дернула его за руку и прижала к себе.

Горожане в страхе разбегались, боясь попасть под яростный хлыст, стражники же, к разочарованию Малькольма, отворачивались, никто не осмелился и слова сказать.

Белые капюшоны заняли всю площадь, спешились и встали кольцом. В центре уложили крест-накрест две деревянные балки и сколотили, потом выволокли мешок. Малькольм подумал, что там зверь – дергается, рычит, скулит, но оказалось человек. Его вытряхнули из мешка и привязали к кресту, а потом вылили сверху бочонок масла.

Мама тихо ахнула и потянула его прочь от страшного зрелища. Обратно в лагерь они почти бежали. Малькольм не понимал, от чего они бегут и постоянно оглядывался, ожидая увидеть погоню, но на дороге, кроме них, никого не было.

А потом случилась и вовсе удивительная вещь: переговорив с мамой, отец вдруг объявил, что они уезжают, сейчас же, немедленно. Дядя Ян хмурил лохматые брови, широкие плечи его опустились, на лбу выступила испарина, но и он не думал спорить с братом.

Дед Серат с удивительной для полуслепого старика сноровкой собирал вещи. Циркачи не спрашивали ни о чем, не уговаривали остаться – накануне представления им было чем заняться, и вся труппа быстро вернулась к своим делам. Малькольму стало обидно до слез, что никто с ними даже не попрощался, он закусил губу и залез с головой под одеяло.

Осенний полдень холодно и безразлично смотрел вслед крытой повозке. Солнце изредка выглядывало из-за туч и пряталось обратно. Небо, запятнанное черной сажей вороньих крыльев, пухло хмурыми облаками, вот-вот тоже собираясь расплакаться.

Его разбудил крик матери:

– Беги, Малькольм, беги!

Мальчик вскочил как раз вовремя – широкое лезвие разрубило каркас повозки почти до самых колес. Не помня себя от страха, Малькольм скатился вниз, вскочил и оглянулся: брата и деда в повозке не оказалось.

Дядя Ян лежал на земле с перерезанным горлом. Рядом – отец. В косых струях дождя, в отблесках факелов, лицо его выглядело страшно. Рука сжимала секиру, но телу без головы она была не нужна.

– Беги! – привел его в чувство отчаянный крик матери. Малькольм увидел, как сильная рука в латной перчатке схватила её за косы и дернула назад, острое лезвие с одного удара пробило грудную клетку.

Вспыхнула повозка, огонь шипел разъяренной кошкой, выгибая спину под струями дождя. В двух десятках шагов качающейся стеной виднелся лес – единственное спасение, но Малькольм не добежал. Высокая фигура, закутанная в белый плащ, встала на пути. Человек скинул капюшон и воздел руки над головой.

– Ас-та ра-ба та-ли-мас ва-аарг…

Слова дрожали, срываясь с обескровленных губ. Из широких ноздрей незнакомца вытекала черная струйка крови. Малькольм закричал и кинулся на врага. Он подпрыгнул, как учил его отец, врезался коленями в грудь белого, вцепился ногтями в перекошенное лицо, оттолкнулся и кубарем полетел в овраг. Не почувствовав боли, тут же вскочил и помчался в чащу. Лес будто расступился ему навстречу. Рыжей молнией, в страхе прижимая уши, сквозь заросли мчался полосатый котенок, он искал укрытие. Деревья склоняли к нему головы, раскрывали объятия бугристые корни, даже своенравная малина спрятала когти.

Последний Тигр должен выжить.

Книга первая.

2

Дорога разбегалась, но как-то неохотно, словно раздумывала свернуть-не свернуть. Так и вышло, что поначалу еле заметная тропка далее набралась уверенности, широко растеклась и встретила удивленных путников широкой полосой, по которой и три телеги легко разъедутся.

Указатель на дороге гласил:

«Сешаль – Обитель Святого Ёльма»

– И не сразу найдёшь, как запрятались, – пробормотал себе под нос Орис и обернулся к деду.– Не передумал еще? Вон тракт, совсем близко. Свернем и махнём куда-нибудь в мирские дебри, под сень греха и разврата?

– Топай лошадка, топай, не слушай искусительных речей безбородого мальчишки.

– Вот сдались же тебе эти Святые, дед, – серьёзно начал Орис и тронул коня. – Хоть бы сказал, чего ищешь.

Рыжий мерин, пятилетка, прозванный Ослом, вдруг своенравно затряс гривой и попятился. Не успели путники и двух шагов по святой земле сделать, как навстречу из леса выехали трое облаченных в латы гернов. Герб на груди местный – жёлудь, да лист дубовый, а гарды мечей тряпицами красными обмотаны.

Орис выехал вперед, неуважительно повернулся к стражам порядка боком, загораживая деда, и, откинув подол плаща, обнажил Святую печать на луке седла.

– Ясного вам утра, господари, – миролюбиво обратился Орис к гернам; рука, как влитая, легла на рукоять топора. – Неспокойное нынче время?

– И вам ясного, грамард, – ответил тот, что постарше, и выехал Орису навстречу . – Могу ли попросить милейшего даря предъявить грамоту?

Орис без вопросов полез в футляр на поясе и извлёк свиток, заверенный печатью Святой церкви. Герн, так и не удосужившись назваться, развернул, внимательно прочел и вернул владельцу.

– Благодарю, дарь Ёльдер, можете проезжать.

– Могу ли я поинтересоваться, чем вызван переполох?

Лицо герна, скрытое под маской благожелательной скуки, дрогнуло, и Орис заметил тень тревоги, но и та быстро пропала. Прощаясь, страж приложил ладонь к сердцу, и герны поскакали дальше.

– Опять война? – спросил дед.

Орис пожал плечами и долго смотрел вслед всадникам. Красные метки значили многое, в том числе и войну. Что-то нехорошее зашевелилось внутри, потревожило тонкие нити предчувствия, зазвенели над ухом колокольчики. Орис опасливо оглядел стройный лес вечнозелёных верёз и серых ясеней, прислушался и ничего не услышал.

– Нет, дед, не война, – произнес он задумчиво. – Зато, думаю, мне здесь работёнка найдётся, пока ты на свои святые мощи любуешься.

– Прикусил бы ты свой длинный язык, юноша. Гробница Святого Ёльма – место паломничества благочестивого люда со всех концов земель Ахорнских. А свои мощи я пока с трудом, но таскаю, а любуешься ими ты!

Город разместился на пригорке, меж Верёзовыми горами и самой северной оконечностью Изумрудных лесов. Изначально это была тихая обитель на окраине обжитых земель, подальше от всевидящего ока столицы. Первой выстроили деревянную церковь, потом белокаменный монастырь, названный Верёзовка. Через реку мост перекинули. Шаг за шагом поселение разрослось, да так, что понадобились крепостные стены.

Во время последней войны, отголоска угасающей Смуты, в Верёзовке укрылся епископ Сешальский, он-то и привёз с собой мощи Святого Ёльма. С тех пор город зовётся Сешалем, а монастырь именуют Обитель Святого Ёльма.

Как ни старался Орис, но вспомнить хоть что-нибудь про самого Святого, так и не смог.

Издали городские стены растекались алой лентой по холмам, реяли флаги, да возвышался над городом купол главного, кафедрального собора. Чем ближе они подъезжали, тем сильнее одолевало Ориса разочарование. Красивым историям, которыми развлекал его дед в детстве, реальный Сешаль сильно уступал.

Красная кирпичная стена местами порушилась, проржавели ворота, которые с последней войны и вовсе не закрывались, а подъёмный мост вряд ли теперь уже поднимут снова. Заросший мхом, тиной и болотным плющом, он частично просел и касался воды, от чего та приобрела бурый оттенок. На въезде их ждала неожиданная очередь из паломников, купцов, деревенских жителей и даже босоногих нищих – всех досматривали.

Городские ворота проезжали долго, когда подошла их очередь, Орис уже весь взмок от палящего солнца и нетерпения и мечтал только об одном —холодной ванне.

– Грамард? – переспросил писарь, раскрывая въездную книгу. Молодой парень в белой хламиде адепта, с монастырским гербом на рукаве. – Ты ученый или как все, самоучка?

Будь писарь девицей, сомлел бы в раз от сладкой, как кленовый сироп, улыбки и сражён наповал взглядом теплых, как каштаны на солнцепёке, карих глаз. Грамард умел притворяться.

– Не ученый я, зато наученный. Вы по делу интересуетесь или праздное любопытство замучило? – смеясь, спросил Орис, но грамоту, все же, достал. Писарь глянул и поджал губы.

– Языкастый какой, – пробормотал священнослужитель на эсалле. Вручил Орису въездную виру и тут же отвернулся.

– Спасибо, – сказал грамард на языке суров. – Нужен буду – обращайтесь.

Писарь головы не повернул, но покраснел до корней волос.

Орис взял лошадей под уздцы, и они с дедом двинулись по главной улице в сторону Площади Храмовников, откуда доносился звон поющего обедню, колокола.

Сур, царапающий пером у главных ворот вместо писаря – это неспроста. Гостей ждут? Уж не из Столицы ли кого ветром занести должно? Или беглецов ищут? Мысль засела занозой, так и сяк крутил ее Орис в голове, подбирал догадки, но так ни на чем и не остановился.

– Не проходите мимо! Лучший сешальский лен и хлопок, тэвейский шёлк и бархат.

– Подковать лошадь? Починить кольчугу? Кузнечных дел мастер приветствует вас…

– Лесопильня! Срубы, доски, дрова!

– Дом терпимости сьярии Рошель!

Зазывалы и мальчишки-глашатая перекрикивали друг друга. Торговая улица была переполнена, мощеная дорога, кое-где залатанная серым жидким камнем, уводила все глубже в дебри суетливого города. Улочки становились все уже, торговцы настойчивее, а Орис раздражительнее. Им стоило свернуть на менее людный проулок и поискать гостиницу, но грамарда не покидало навязчивое желание побывать на площади Храмовников. Поймав очередного горластого зазывалу за ворот куртки, Орис спросил:

– Где в вашем городе благородным господарям можно остановиться на ночлег?

Мальчишка смерил благородных наглым оценивающим взглядом и задумался.

Да, стоило признать: дед с внуком совсем не выглядели платежеспособными. Седой сгорбленный старик в поношенном одеянии, перевязанном верёвкой, напоминал дьяра – отшельника. Орис же, хоть и носил теперь титул благородного даря, с виду походил скорее на обнищавшего наёмника: истертые в дальних дорогах кожаные штаны в заплатках, белая рубаха, да куртка из синего сукна. Богаче во всех отношениях смотрелись лошади, на которых Орис денег никогда не жалел.

– «Виноградная лоза» – неплохой постоялый двор, – с сомнением в голосе сказал мальчик. Орис покачал головой и сверкнул перед носом зазывалы серебряным кленом. Монета ловко пробежала по костяшкам пальцев и исчезла в кармане.

– Проводить сможешь?

– Конечно! – глаза мальчишки загорелись. – Все что пожелают милостивые дари! Проводим, устроим, словечко замолвим!

– Значит, договорились? – улыбнулся Орис и всучил поводья. – Лошадей в конюшню. Накормить, напоить, почистить. Приду – рассчитаюсь.

Взгляд прохиндея потух, на скулах заходили желваки. Мальчишка готов был уже дать дёру, как вмешался дед:

– За ваши услуги, молодой человек, – сказал Серат, прищурился и, хитро глядя на зазывалу, достал из кармана медный клён. На раскрытой ладони дед протянул его мальчишке, но как только тот потянулся за ним, дед сжал кулак, а когда разжал, монеты не оказалось.

– Поищи-ка в подоле, вдруг найдёшь, – засмеялся Серат.

Орис скорчил деду кислую мину и, заложив руки за спину, покачался с носка на пятку, изображая нетерпение.

– Так в какой же гостинице мне вас искать, говоришь? – обратился он к сияющему мальчишке, который не мог отвести восхищенного взгляда от деда. В руках мальчик держал монету, неожиданно найденную в собственном кармане.

– «Маковый цвет», господарь – лучшая гостиница во всем Сешале, – с энтузиазмом выпалил малец. – Вы легко её найдёте, почти из любого квартала к ней ведет путеводная нить из красного камня, там на крышах, по бортам, клумбы с цветами красными насажены, и сами крыши – красные!

– Вот и замечательно, ждите меня там, – сказал Орис. – Я в Ратушу наведаюсь.

С недавнего времени мир для Ориса стал краше. Из безродного босяка, не имеющего за душой ни клена, ни имени отца, ни даже просто названия родных земель, он по счастливому случаю превратился в благородного даря. И пусть суры и университетские маги сколь угодно препираются и спорят между собой, не признавая грамардов себе ровнями, но даже они не в силах отнять благословение Создателя.

Сила, дарованная Создателем, стихийна и непредсказуема, ей не научишься – её можно лишь получить в дар. И частичка этой силы досталась ему – Орису. Нет, он не возгордился, но на мир научился смотреть иначе. Теперь мир для него стал шире, перед ним раскинулись десятки новых дорог, по которым можно было пройти, и только одно обстоятельство сильно смущало – тяжёлая длань матушки церкви. Чтобы получить разрешение практиковать, претенденты должны были поступить на обучение, а после него принести клятву верности Создателю и Церкви. Грамарды не то, чтобы вливались, они скорее нанимались в ряды священного войска. В его контракте значился пункт о том, что в случае любой священной войны он обязан откликнуться на зов Святого Престола. Взамен церковь давала грамарду новое имя и приложенный к нему благородный статус, который не вправе был отнять даже король. Так Орис превратился в господаря Морисса Ёльдера, пусть все такого же безземельного, но теперь уже мага. Правда, обстоятельство это не изменило его старых привычек. Орис шел по улицам Сешаля, опустив голову и избегая смотреть благородным в глаза – взгляд всегда выдавал в нём простолюдина.

Огромный белый Собор Святого Ёльма возвышался над серо-красным полотном площади Храмовников, на которой в этот час собралось несчетное количество людей. Четыре колокольни, две справа и две слева, изрезанный витражами Изумрудный купол и знаменитые статуи четырёх святых у подножия, склоняющие в смирении головы и прикрывающие лица ладонями. Вместо семи ударов колокол отбил четырнадцать, призывая людей на поминальную службу.

Орис прошептал молитву за упокой и, расталкивая толпу, стал пробиваться к зданию Ратуши. Двери были заперты и висела траурная лента, флаг Сешаля приспущен, что могло означать лишь смерть главы города.

Грамард задумчиво почесал заросший подбородок и развернулся к толпе. Сил пробиваться обратно уже не хватало, туника насквозь промокла от пота, штаны прилипали во всех местах, сапоги натерли мозоли, ноги надсадно гудели. И чего его так тянуло на эту площадь?

Орис устало опустился на ступеньки ратуши и подпер голову руками. Те самые Храмовники – хромые овны создателя – нищие, попрошайки, юродивые обступили его со всех сторон. Их стоны и мольбы заглушали гул толпы и проповедь священника, только хоровые песнопения и звуки органа прорывались к раскаленным от солнца небесам.

Не в добрый час привела их дорога в этот город.

Орис закрыл глаза и стал слушать.

Звуки стучали в висках, голоса и эхо шагов обтекали со всех сторон.

– Говорю тебе, эта та тварь на него напала. Не зря в закрытом гробу хоронят.

– Опять ты за своё, Веридий.

– Шрамы на лице Хёльма видел? Так вот, я думаю, меченый он, Хатту душу продал!

– Вот завтра и увидим, – хохотнул собеседник. – Глядишь, поймают охотники это порождение мрака, тебя на опознание позовут!

– Зря смеёшься, Фикс, чует моё сердце: прокляли нас…

Орис вздрогнул и открыл глаза. Рука сама потянулась ко лбу. Он сотворил перед собой символ отворота от зла – пятиконечную звезду, прочел молитву и только тогда успокоился. Он не был суеверен, но осторожность не повредит.

Звуки снова слились в общий гул. Служба подходила к концу, двери распахнулись, и люди стали медленно расползаться. Странный внутренний голос, гнавший на площадь, смолк. Неудовлетворенность прошла, оставив после себя множество вопросов. Орис поднялся со ступенек и отправился в обратный путь. Орису еще предстояло отыскать гостиницу. Вспомнив напутствие зазывалы, он посмотрел под ноги, но красных булыжников не наблюдалось. Тогда Орис просто пошел обратно той же улицей, которая привела его сюда.