Ночь на хуторе близ Диканьки

– Почему нет? – без особого энтузиазма откликнулся Николя, осторожно ощупывая голову. – Крепко припечатал?

– Да уж неслабо! Бог милостив, к завтраму сойдёт, а покуда, – кузнец порыскал где-то в сундуке и достал новенькую шапку из чёрных смушек с синим атласным верхом, – ось купил по случаю на Сорочинской ярмарке, думал, шо свататься в ей пийду. Но для вас ничого не жалко!

Он плотно, до бровей нахлобучил шапку на голову друга, так что отпечатка чертячьего копыта теперь и видно не было. Хотя сам Николя в своём городском платье стал походить на какого-то заезжего немца, бог весть с чего возжелавшего непременно привезти в качестве сувенира козацкий головной убор. Такие, говорят, и по сей день встречаются в Киеве на Крещатике, скупающие оптом местное козачье барахло…

– От то и добре. Пошли-ка отселя, по дороге погуторим.

Через минуту героическая парочка, кузнец и гимназист, вышли во двор, под руку прошествовав мимо так и сидящей на яйцах Солохи.

– Мамо, мы до шинка. Вы бы там трохи прибрались у хати…

Солоха молча кивнула, скорлупа хрустнула ещё раз.

Вакула и Николя прошли огородами к стоящему на отшибе невысокому, потрёпанному ветрами дому. Дверь висит на одной петле, музыка слышна ещё за полверсты, над входом пустой штоф, а внутри вечное гулянье. Воистину народная тропа к таким заведениям никогда не зарастает.

Быть может, и не всегда здешняя лира пробуждает в сердцах чувства добрые, но кто не знает, что в любом украинском местечке шинок – это ж наипервейшее культурное заведение. Это вам не среднерусская распивочная или трактир. Выпить козак распрекрасно может и дома, что и делает каждодневно, раз уж именно горилкой Господь Бог щедро благословил мати нашу Украину.

А в шинок он идёт ради душевного общения, ради разговора за жизнь, ради чудесных историй, которые рассказывают приезжие чужаки, ради певчего из-под Полтавы, как никто берущего нижние басы, ради того искреннего тёплого, крепкого мужского словца, коего так недостаёт городским жителям в их повседневном бытии. Что ни говори, а в сравнении с людьми, живущими в глубинке, на земле, под чистым небом милой сердцу моему Малороссии, вся Москва да и сам стольный Санкт-Петербург в чём-то усталы и даже унылы…

Пока шли, Николя, до сих пор неуверенно перебирающий ногами, честно описывал верному другу всю событийную линию, способствовавшую изгнанию из хаты дражайшей Солохи натуральнейшего чёрта. Доверчивый кузнец охал, ахал, кивал, крестился, но ни на единый миг не подвергал сомнению слова друга. Да и в чём бы он сомневался, когда сам первым увидел мерзкую чертячью харю через окно собственной хаты?

Вид этой поганой морды до сих пор стоял пред внутренним взором богобоязненного кузнеца, одновременно пугая и заставляя в предвкушении сжимать тяжёлые кулаки. Разумеется, никто их не взвешивал и не собирался, но, думается, речь идёт о чисто физических величинах, где масса помножена на скорость. Исходя из этих научных пересмотров, можно смело предположить, что кулаками своими скромный кузнец мог бы валять дебелых диканьковских козаков, как переспелые груши, а попадись ему под тяжёлую руку тот самый чёрт, что проштемпелевал его друга… Лететь бы нечистому до самой Луны, вдариться в неё дурной башкой, сломать оба рога и плакать там, строча жалобы на украинский беспредел в толерантные суды самого Страсбурга иль Брюсселя! Да и нехай! Бог им там всем судья, а мы, добрые христиане, здесь родились, здесь умрём, но никакой власти чёрта над собой не попустим. Ибо на том стоит и стоять будет земля Русская!

Вот и ныне шёл потомок козаков осёдлых из Сечи и практически волок на своём горбу потомка атаманов запорожских. Надо признать, волок без особого усилия, так как Николя хоть и был на голову выше Вакулы, но сложение имел жилистое и сухопарое.

– Слава те господи, навродь и дошли, – выдохнул кузней, кивая в сторону шинка. – Я ще такий голодний, шо, може, и слона бы зъив!

– Слона… вряд ли, – вспомнив свой странный сон, откликнулся Николя. – У него бивень сломанный и соусом карри в нос шибает, аж жуть.

– Э-э… то навроде хрена буде?

– Не сказал бы…

– А на шо воно похоже?

Николя хотел было сказать, что, с его непредвзятой точки зрения, оно больше всего похоже на смесь куриного помёта с горчицей, но решил, что сие неаппетитно, и гастрономическая тема не получила дальнейшего продолжения.

Молодые люди, чуть пригнувшись, шагнули в низенький дверной проём питейного заведения. Внутри было темновато, свет лился лишь в два крохотных окошечка, стоял один больщущий стол от стены до стены, две длинные лавки, три кособокие табуретки, вот и вся мебель. У горячей печи суетилась шинкарка, жилистая, горбоносая баба вполне себе четко выраженной национальности, она подавала жидкий борщ и пшенную кашу на сале.

Лук и чеснок щедро отсыпались прямо на стол в качестве бесплатной закуски к горилке, коя подавалась тут практически в неограниченном количестве. И хоть по крепости была она пониже государственной, но зато и дешевле на порядок. Так это ещё при условии, что горилку в Диканьке гонит каждая вторая старуха, но ведь не у каждой допросишься, да и общество не то, что в шинке.

– Здоровеньки булы, панове, – первым поздоровался вежливый Вакула. – Не то чтоб мы хотели нанесть вам всем какую ни есть обиду, но, не во гнев вам будь сказано, нам с товарищем погуторить треба, да выпить, да брюхо чем ни придётся набить. За то готовы проставиться честной кумпании!

– Так то ж Вакула! Кузнец, шо малюет знатно! Га-а! Сидайте, добры люди, будь ласка!

Четверо диканьковских козаков, сидевших за столом, церемонно кивнули, подвинув тяжёлые зады и освободив друзьям место в дальнем углу.

Николя также поклонился завсегдатаям, прошёл за другом и присел в уголке. Шинкарка, прикинув опытным взглядом платёжеспособность новых клиентов, выставила две миски каши, белый каравай и полулитровый штоф с мутной жидкостью. Такая же бутыль по кивку кузнеца была выставлена завсегдатаям как компенсация за возможность посидеть отдельно, без всенепременного участия в пьяной застольной беседе, ради чего, собственно, приличные люди и идут в шинок!

Правда, один из козаков, самый поддатый, или не самый трезвый, попытался было выразить некоторое возмущение тем горьким фактом, что «учёный паныч» не снял перед ними шапку, чем не уважил общее застолье. Определённая логика в этом, по правде, конечно, была, поэтому Вакуле пришлось ещё и кулак показать, что на некоторое время успокоило буяна. Но, как оказалось, ненадолго…

– В общем, поверь, это был самый что ни на есть натуральнейший чёрт.

– От я ж его, сукина сына, в окне бачив! Ох, мамо, мамо-о…

– Да уж, как такая эффектная, многоступенчатая, я бы выразился, женщина, как Солоха, могла запустить в свой дом чёрта?

– Та хиба ж я её розумию?! Мамо, вона… вона… у ей свои закидоны…

– Понятно. Но, ей-богу, чёрт в доме – это уже перебор.

– Та тю… – Чего конкретно это «тю» могло или должно было значить на данный момент, осталось неизвестным, так как тощий козачок лет сорока с хвостиком решил на минуточку докопаться до городского гостя.

– А шо пан гимназист перед честным козачеством шапку не ломае? Може, он видит у том себе якой ущерб чести?!

Вакула переглянулся с другом, получил утвердительный кивок, попросил шинкарку поставить ещё один штоф честной компании, после чего, нимало не чинясь, поймал болтуна за штаны и за ворот, одним широким движением выкинув оного из шинка! Прощальное «шоб тебе здохнуть!» исчезло где-то за огородами…

– Ты, конечно, можешь думать всё, что душеньке твоей угодно. Однако же при научном, логическом взгляде на вещи нельзя отрицать того явного факта, что…

– Не було.

– В смысле?

– Не було того факту!

– То есть ты отрицаешь, что сам, своими глазами видел собственную маму на метле?!

Вакула в отчаянии опрокинул стопку, ища в голове своей чуть более объёмный ответ, чем «не було!», но…

– А може, тот паныч нас зовсим не уважаеть? Може, он и Господа Бога не уважаеть, коль пред нашими святыми иконами шапку не ломае, ась?!

Три собутыльника кривыми улыбками изобразили, что штоф практически пуст. А стало быть, компания пребывает в состоянии недопития, что не есть дюже добре…

– Ваше благородие, нам бы ще горилочки… – хором завели козаки, а кузнец, не обращая на них внимания, смог наконец выразить свою точку зрения:

– Мамо, вона ж всегда мамо! Может и приласкати, а может и рушником по заду. Як я можу ридну маменьку видьмой назвати? Ни як! Може, оно так и було, шо греха таить, однако же…

– Что?

– Ну як же вы не бачите?! Мамо и видьма – то ж не в пропорции!

– Вакула, тебе никто не говорил, что ты переувлекаешься этим своим золотым сечением? – покачал головой Николя, лихорадочно нащупывая последние серебряные монетки в кармане.

– Так зараз тот паныч и самого Бога не уважаеть, так я ему так дулю пид нос суну, шо вин…

Кузнецу пришлось вставать второй раз, извинившись перед всей честной компанией, и отправлять буяна в новый полёт по параболе за плетень. Трое козаков удовлетворённо крякнули и церемонно подняли стопки за товарища-лётчика!

– Ладно, не будем же мы ссориться на пустом месте, – примирительно поднял руку Николя. – Давай пойдём путём химического эксперимента. Ты следишь дома за почтенной пани Солохой, и если чёрт самоорганизуется второй раз, то…

– Плохо дило, – честно признал Вакула. – Слухай, а може, то не чёрт был, а який-нибудь парубок в вывороченном тулупе. Ось же вони в ночь перед Рождеством мажуть себе рожи дёгтем, на башку рога бараньи, да и пошли из-за плетня брехать по-собачьи, орать по-козлиному! Тьфу, срамотища! А вы не признали…

– Слишком жирная на мой вкус. – Господин гимназист, поморщившись, передвинул свою порцию каши другу. – Но нет, прости, этот тип был именно что чёрт, и не попадись мне под руку икона святая…

– Ну так уж вона и святая, то я её намалював!

– Ясное дело, что не монашеского письма с Афона, но ведь в церкви ты её освящал?

– Та як же?! – торопливо ответил Вакула, потому что козачок, выползший из-под плетня, благословился крестным знамением, быстро выпил стопочку у приятелей и с неубиваемым оптимизмом навис над нашими героями.

– А позволю себе спросить учёного паныча, вот ежели колесо у брички оббить железом да загрузить её солью или, к примеру, чугуном, так вот дойдёт ли та бричка до Америки али хоть до Берлину?

И, пока Николя пытался воспроизвести в голове все физические величины сей задачи, козачок мигом увёл миску с кашей из-под носу Вакулы, с размаху надев её ему же на голову! Шинок аж подпрыгнул от искреннего мужского хохоту!

– От Голопупенко, от ловкач! Какие кунштюки откалывает, сучий бес!

– Да уж он у нас мастер устраивать всякие забавные штуки! А памятае, панове, как в запрошлом годе он козу волостного писаря в платье бабье переодел и запустил у хату к писарю, а тут и сам господин писарь на четвереньках до дому дополз и к той козе целоваться… Га, га, га!

– Ох и рожа у нашего кузнеца, подывитесь, добри люди! Помню, была у кумы корова брюхаста, так вот кума от ей молока надоила, та и иде з кринкой до хаты, а там сам пан голова у плетня присел. Прихватило животом, тока усы кверху. Ну так дурная баба перепугалась да и со всей дури ему…

Что дальше произошло и чем закончилась эта чудесная история, никому дослушать не удалось: Николя только и успел снять миску с головы друга и крепко шарахнуть ею же в лоб весёлого козака Голопупенко. Глиняные осколки так и брызнули во все стороны, а глубоко обиженный, ровно разбуженный медведь посереди зимней спячки, Вакула уже поднимался из-за стола.

– Прибьёт ще, хлопчик, – попытались храбро улыбнуться пьяницы. – Та ты що, мы ж нищо?! Так то шутка, як меж собой трохи, по-соседски, дурью помаялись, як про между благородными людьми водится.

– А шо у вас тут, панове, так весело? – В дверях шинка появился невесть откуда здоровенный козачина в красной свитке.

И, собственно, больше он тоже ничего не спрашивал. Не успел. Озорник Голопупенко от крепкого пинка полетел прямиком ему в грудь, пушечным ядром выкинув гостя наружу.

Следом разъярённый Вакула отправил и трёх друзей-собутыльников. Не подумайте, что никто не сопротивлялся. Дебелые козаки от всей души пытались навешать ответных тумаков рослому сыну прекрасной Солохи, как греки персам, и с тем же успехом. Минуты не прошло, как все четверо завсегдатаев шинка с синяками, шишками и прочими телесными повреждениями разной тяжести лежали во дворе, на солнышке. Баба-шинкарка ругалась на чём свет стоит на иврите…

– Таки шоб ви знали, у меня тут приличное заведение и никаких, прости господи, шоб мне лопнуть, драк не попускается! Я таки на вас управу сыщу, я таки и до самого пана головы (он мне уже месяц как ведро горилки должен!) дойду, а может, и до самого исправника! Да что там, что там, ой вей, я таки самому комиссару пожалуюсь! Нет такого закону, чтоб в моём приличном заведении миски об лоб бить! Кстати, шоб вы все сдохли, каша хоть вкусная была?!

Вакула, дважды опустив голову в бадью с водой, вытер лицо рушником и, судя по всему, был готов продолжить буйствовать, когда, легко высвободившись из-под куча-малы, козак в красной свитке кинул на стол целую полтину серебром.

– Уймись ты, чёртова баба! И подай нам водки на стол, бо я хочу угостить таких гарных хлопцев. От бы им со мной на Сечь пойти, любо было б, право, любо, а?!

Четвёрка диканьковских завсегдатаев шинка радостно обернулась было на его слова, но в тот же миг, встретив огненный взгляд гостя из-под чёрной изогнутой брови, почёсываясь и постанывая, пошла себе восвояси.

– А подай-ка нам ещё до того варенухи, сала, галушек да окорок, – потребовал гость, крутя чёрный и длинный ус свой. – Сам пью, сам гуляю, сам за всё плачу!

– Это кто? – шёпотом спросил Николя.

– А бис его знае, – пожал плечами Вакула. – Може, простой козак, може, и запорожец, а може, то с самой Сечи знатный пан полковник заявився.

– Не очень похож, – подозрительно сощурился молодой гимназист. – Ни трубки, ни сабли, ни пистолетов. И одет как-то… слишком вызывающе, что ли…

– А я-то сам с Запорожской Сечи буду, – нарочито громко продолжал горланить незнакомец, поправляя на голове высокую барашковую шапку с красным верхом. – Вот и шаблюка моя верная, у ляхов с бою взял. Вот и пистоль турецкий в отделке богатой. А где ж люлька моя? От и она! А не угостить ли табачком честное собрание, братцы?

Николя готов был поклясться чем угодно, что, когда этот человек появился на пороге, вот ничего из всего вышеперечисленного у него не было! С другой стороны, ему ещё в детстве доводилось слышать дивные рассказы о козаках-характерниках, хранителях древней магии. Чудесных воинах, защитниках Руси, способных отводить глаза противнику, наводить морок, не есть, не пить и не спать неделями, притом сохраняя силу и разум. А были и такие, вроде легендарного Сирка, что полки турок и ляхов боялись их пуще огня и одно имя грозного атамана порой разворачивало вспять вражеские войска…

– А коли я чем волею или неволею нарушил вашу беседу, так то не в обиду или какое вашей чести оскорбление. За шо, не во гнев будь вам сказано, так готов и проставиться!

Такое культурное обращение требовало соответственного ответа. Потерять лицо (ровно как и ударить им в грязь) друзья уже не могли. Если минутой ранее Вакула мечтал лишь о том, чтобы спалить к бесу всё это заведение, а потом ещё и сплясать гопака на угольях, то теперь законы приличия требовали разделить стол и беседу со столь важным гостем.

– Я кузнец местный, с Диканьки, а то мой приятель Николя с гимназии.

– Ну а меня кличьте Байстрюк, – широко улыбнулся щирый запорожец, обнажая отличные лошадиные зубы. – Так за то не отметить ли нам начало нового знакомства?

Шинкарка, почуяв в госте большую выгоду, мигом вывалила на стол, что даже было припрятано в закромах. Вот уже стояла пред благородным товариществом миска со смальцем, солёные огурцы, розовое нежное сало, резанное достойными ломтями, духмяный свиной окорок, сметана и полкаравая белого хлеба. Само собой, ровно из ниоткуда появилась здоровенная бутыль настоящей русской водки и солидный штоф мутной горилки с перцем.

Запорожец в красной свитке собственной рукой наполнил три стопки, но Николя, остановив Вакулу, прикрыл свою ладонью.

– А что, пан Байстрюк, могу ли я спросить вас прямо: в каком родстве вы приходитесь чёрту?

На миг всё замерло, словно бы и течение времени вдруг остановилось.

Дрогнувший кузнец ахнул. Однако гость подмигнул, опрокинул горилку в горло, занюхал рукавом и кивнул:

– Та якой же вы догадливый, паныч!

– Уж простите.

– Та ни в коем разе. Я и есть чёрт!

Шинкарка побледнела на месте и выронила половник.

– Не боись, своих не трогаем, – игриво подмигнул Байстрюк и на недоумённые взгляды друзей пояснил: – Ни, она ни разу не ведьма, а так, горилкой палёной торгует трохи…

– Ой вей?! Да шоб ви знали, моя горилка на пять градусов крепче государственной! – возмутилась перепуганная женщина.

– А я про шо? Ох, Менделеева на тебя нема…

– Сына портного Мойши Менделя из Шепетовки? Ха! Так за то я вас умоляю…

Однако дальнейшие вопросы чёрт Байстрюк оставил без ответа, а лишь плеснул себе ещё стопарик и смачно выкушал, заедая целым ломтём сала шириной в ладонь кузнеца.

– Стало быть, вы… – Вакула потянулся за нательным крестом.

– Без фанатизма, – жёстко предупредил запорожец, снял шапку и показал маленькие крепкие рога на манер козлиных.

– Ось так. Значит, шоб я, православный козак, за одним столом з нечистым духом горилку пил?! Наливайте.

– Правильно, – поддержал друга Николя. – Мы надеемся, вы всё-таки расскажете, зачем сюда заявились и чего вам от нас надо? Предупреждаю сразу: душой не торгуем!

– Та я и не надеялся, – буркнул Байстрюк, вновь пряча рога под роскошной запорожской шапкой. – Дело у мене до вас, хлопцы. Важное дело. На сто рублёв.

– З нечистой силой не якшаемся. – Вакула уверенно опрокинул стопку, занюхал рукавом и кивнул чёрту. – Ще одну налей!

– Со всем моим благорасположением к панам приятелям!

Николя же отказался пить, а его друг церемонно чокнулся с запорожским гостем.

– Так вот в чём суть моей просьбы. – Байстрюк зацепил пятернёй горсть квашеной капусты, отправил в рот, похрустел, поцокал языком, заценил вкус и продолжил: – Клянусь самим сатаной и всеми его присными, шо не посмел бы подойти к двум таким достойным людям с недостойным предложением. Я ж не мелкий бес, шоб вас на какие ни есть лохотронства разводить! А вот шо кузнец и паныч слыхали про Сорочинскую ярмарку у позапрошлом годе?

– Ох и знатная пропорция была! – Нимало не заплетаясь языком, но слегка осоловело поблёскивая глазками, Вакула задумчиво налил себе третью, вежливо привстал, произнёс короткий тост «за соучастие!» и уточнил: – Так же ж та ярмарка у Сорочинцах каждый год по осени шумит, добрые люди что могут продают да покупают, отчего ж нам о ней не знать?

– Да от того, что всё знать невозможно, – поправил друга догадливый Николя. – Так вы, Байстрюк, не знаю, как вас по батюшке, похоже, хотите поведать нам занятную историю. А не будет ли в том греха?

– За то рог даю! – громко поклялся чёрт, крутя длинный ус. – Нет и не будет вам греха, коли историю мою выслушаете, а там уж и поступайте, як вам честь козацкая подскажет!

– Ещё по одной? – предложил Вакула, но гость уже начал своё повествование…

– А ведомо ли вам, паны-браты, что село то, Сорочинцы, не на простом месте стоит? Да и то сказать, разве ж кто хозяйство огромное наугад ставит? На перекрёстке семи дорог, на семи ветрах, во чистом поле, так, чтоб откуль ты ни шёл, а ярмарку миновать никак не можно было. Известно ведь, что нет того товару, чтоб на Сорочинской ярмарке сыскать нельзя! Чего там только нет: и пшеница, и соль, и мука, и горшки, и ложки, и кони татарские, и нижегородские волы, и голландские куры, и фрукты всякие турецкие, сыры кругами, величиной с колесо от комиссаровой брички, и варенуха французская янтарного цвету, клопами пахнущая, а уж скока всего распрекрасного бабы да девки покупают, про то и представить трудно! Бусы да мониста, серьги да кольца, ленты да ткани, кружева да черевички, чего только не сыщешь на ярмарке. И всё бы то было добре, да вот в позапрошлом годе появился там один важный польский шляхтич…

– И шо вин? Задумав всих нас поворотить в католики?!

Чёрт вздохнул, наполнил стопку вспыхнувшего кузнеца и успокоил:

– Та не! Шо вин, совсем дурной? С глузду спрыгнув?! Не, поставил он себе лавку, пошлину заплатил пану голове, всё честь по чести, да и торговлю завёл. А сказать чем… тьфу, срамота, честному козаку и выговорить-то такое неудобно! Рубахи женские нижние с кружавчиками по подолу на всё людское обозрение выставил, а?!

– Срамота-а… – серьёзно признал Вакула, оборачиваясь за поддержкой к другу.

– Нижнее бельё, – пожав плечами, кивнул Николя. – Ну и что? В Польше, Венгрии да землях немецких все такое носят. В чём же беда?

– Дак вот на первый взгляд и ни в чём. – Чёрт скептически хмыкнул и вновь смачно захрустел капустой. – А только бабы да девки красные шибко за товар ухватилися, бо брал за то красавец-шляхтич всего один поцелуйчик! У губки!

– Недорого.

– Так-то оно так, да только… Наутро исчез тот шляхтич, а с ним и полсотни девок без следа пропали!

– Та то, поди, сказки…

– Да разве я когда не в свой черед, в обход товарищей, лишнюю рюмку водки выпил, шо мне за то и веры нету?! – всерьёз обиделся чёрт в красной свитке. – А коли вам, панове, оно и всё равно, так мне христианские души терять не с руки! Бо энтот паскудник, считай, всё моё хозяйство увёл! Шо ж, я рукава засучил – и в погоню, а догнав, то дело в полной печали нашёл…

Вакула и Николя заинтересованно вытянули шею.

– Так вот шоб вы знали, то был известный польский чёрт Смолюх, мне извечный соперник и конкурент! И за таковую обиду послал я ему вызов – один на один на шаблюках биться!

– Дуэль?

– Она ж, зараза иноземная! Да тока, по всем законам, коли я его вызвал, то и ему от вызова того уклониться нельзя, мелкие бесы засмеют. Он же поляк, а у них гонор выше собственного носу! Ответил честь по чести, что подуэлиться на шаблюках не прочь, однако ж будут с его стороны два секунданта. И…

– И вы надеетесь, что мы…

– А як же ж! Выручайте, хлопцы, – едва ли не на коленях взмолился запорожский чёрт. – Не дайте ж попустить рогатому прощелыге з Варшавской крайны. Там и робить-то ничого не треба, стойте себе, любуйтесь, як мы друг дружку за чубы дерём!

Николя посмотрел на друга и пожал плечами. Действительно, на первый взгляд ничего такого уж страшного или даже неприличного в предложении нечистого не было. Да и ежели подумать хорошенько, так разве есть кому какая беда от того секундантства? Как происходят дуэли, Николя в книжках читал, а возможность стравить двух нечистых, нашего и ихнего, вообще, поди, богоугодное дело, с какой стороны ни посмотри. К тому же украденных безвинных украинских девушек тоже было жалко…

– В принципе, я не против. Но какие гарантии?

– И шо там вы гуторили про сто рублёв? – вовремя вспомнил кузнец, изогнув бровь. Четыре (или уже пять?) стопок горилки нипочём бы не отвлекли его от вышеозвученной громкой суммы.

Байстрюк попытался было выкрутиться, что то-де было фигуральное выражение, но слово не воробей, вылетит – не прихлопнешь. Посему он честно поднял руки вверх и огласил все условия.

Сама дуэль проводится на нейтральной территории, там, где нет ни католичества, ни православия, ни, прости господи, какого ни на есть буддизма, на польских саблях, но по русским правилам – от первого удара до первой крови!

Каждая сторона имеет право привести двух секундантов, обязанных обеспечить порядок и благородное соблюдение правил. Вне зависимости от исхода дуэли личность секунданта завсегда остаётся неприкосновенной. За одно участие в данном мероприятии обоим друзьям предлагается по пятьдесят рублей золотыми червонцами. То есть сто рублей на двоих, сумма немалая. Если вспомнить стоимость целого вола на той же Сорочинской ярмарке, то и вообще….

Хозяйственный Вакула быстро прикинул, что сможет легко отстроить себе новую хату, посвататься богачом к неприступной красавице Оксане, и даже, бог даст, ещё и на свинарник трохи останется. Ну, в случае чего всегда ведь можно занять у друга, ибо ему-то куда девать такую чертову прорву деньжищ?

Николя, как натура более утончённая и даже в чём-то романтическая (хотя чего ж греха таить, романтическая во всём!), на финансовую часть соглашения смотрел сквозь пальцы. Его манили иные горизонты. Такие, как возможность увидеть настоящего чёрта Смолюха.

Ох, да кто его не знает?!

В определённых кругах просвещенных европейских читателей это была личность не менее легендарная, чем сам Борут! Это тот тощий чёрт в панском кожухе и шапке с пером, чей профиль порою виден в безоблачную ночь на самой луне! Да что там на луне, пройдите старой Варшавой мимо памятника королю Сигизмунду, и там, на перекрёстке, за улицей Козла, увидите вы с левой руки корчму, где на скатерти и полотенцах изображён тот же самый польский чёрт!