Колодезь Иакова

– Здесь, – ответил тот и сошел на дорогу.

– Сколько? – спросила тень с фонарем.

– Четверо. Трое мужчин и одна женщина.

– Мало. Мы рассчитывали по меньшей мере на восемь. И этого недостаточно.

– Знаю, но если вам отдать всех, никого не останется для «Колодезя Иакова». Там тоже не хватает рук.

Человек с фонарем пожал плечами:

– Что делать, Кохбас? Попытаемся устроиться. Если бы только среди привезенных вами людей был хоть один профессиональный земледелец.

– Такого нет. Но вы же знаете, что нет недостатка в доброй воле у прибывающих. Эти будут работать, как и другие.

– Знаю, знаю. Постарайтесь, по крайней мере, чтобы со следующим пароходом к нам приехало больше народу.

– Постараюсь. Вот бумаги этих.

Человек поднял фонарь. В его желтом свете Агарь и Гитель различили перелистываемые книжки и паспорта.

– Абраам Смольский, – вызвал Кохбас.

Названный не ответил. Забившись в угол автобуса, он громко храпел. Кохбасу пришлось влезть в машину и потрясти его за руку.

– Проснитесь, вы приехали.

– Куда?

– В Зебаду, колонию, к которой вы приписаны.

Человек не стал спорить и, взяв свой узел, стал вылезать, то и дело цепляясь за остальных путников. Агарь почувствовала, как маленькая Гитель сжала ее руку.

Неужели их сейчас разлучат?

– Этьен Аронсон.

Абраам Смольский умудрился наступить всем на ноги. Разбуженный Этьен Аронсон тотчас же отозвался.

– У него только одна рука, – заметил человек с фонарем.

– Вторую он потерял в битве с казаками, – пояснил Кохбас.

– Это ничуть не мешает моему ремеслу, – на отчаянном жаргоне произнес калека. – Я бухгалтер.

Человек с фонарем снова пожал плечами:

– Бухгалтеров, мой бедный брат, мы можем и другим одолжить. Однако не бойся. Пойдем. И для тебя найдется работа.

– Луиза Роис.

Это была старая-старая женщина. Пришлось помочь ей выйти.

– Али Гольд.

С колонией Зебада было покончено.

Пять оставшихся предназначались «Колодезю Иакова».

Теперь Агарь пожала руку Гитель: их не разлучат.

– Прощай, Исаак Кохбас, – сказал человек с фонарем.

– Прощайте. Не забудьте к пятнадцатому апреля приготовить трехмесячный отчет. Двадцатого я должен передать его в Иерусалим.

– Не беспокойтесь. А вот нам уже восемь месяцев, как обещали веялку. Получим ли мы ее хотя бы к следующей жатве?

– Я сделаю все от меня зависящее.

Автобус поехал дальше. Теперь было много свободных мест. Кохбас сел напротив Агари.

– Вы не очень устали? – спросил он.

– Нет. А долго нам еще ехать?

– Час, не больше.

На этом разговор закончился. Гитель и трое остальных заснули. Изредка доносился жалобный вой шакалов. Агарь уже слышала его на Ливане, когда по ночам каталась в автомобиле с юными кутилами Бейрута, которым шампанское разгоняло сон.

Ущелье то сужалось, то расширялось. По облачному небу, задевая за гребни гор, устало плелась луна. В течение долгого времени она не осветила ни одного дерева. Агарь невольно вспомнила горькие слова Грюнберга: «Прекрасна земля предков. Одни только голые камни».

Неужели он не преувеличивал? Впрочем, так ли это важно?

Разве не из холодного камня по повелению Моисея забил божественный ключ жизни?

Толчок. Автобус чуть не перевернулся, наехав на лежащую посередине дороги кучу камней. Шофер слез, яростно ругаясь.

– Что такое? – спросил Кохбас.

– Да то, что всегда. Булыжники валяются там, где им делать нечего!

– Помочь вам убрать их?

– Не стоит. Почти все уже сделано. Боюсь только, что испортилась машина. – Он действительно около часа провозился с мотором.

Агарь задремала. Автобус тронулся, и она внезапно проснулась.

Вскоре целый сноп света вырос в ночи.

– Наплуза, – прошептал, склонившись к ней, Кохбас. – Мы приближаемся.

Темной массой две горы встали по обе стороны дороги.

– Вот гора Геваль, – сказал Кохбас, указывая налево. – А напротив Геризим.

Достигнув первых городских домов, автомобиль замедлил ход.

– Стой!

Приказ был произнесен по-английски.

В свете фонарей был виден казавшийся огромным солдат, который стоял, расставив ноги, с ружьем наперевес.

Это был британский унтер-офицер. За ним во мраке слабо угадывался патруль.

Кохбас снова вылез.

Он о чем-то говорил с унтер-офицером.

Агарь, плохо знавшая английский язык, ухватила лишь обрывки их разговора.

Подняв ружье, сержант дал знак, что дорога свободна. Солдаты отошли. Грузовик мог продолжать свой путь.

– Что там такое было? – спросила Агарь.

– Ничего, – уклончиво ответил Кохбас.

– Но все же?

– Ерунда! Какие-то повесы запугали пассажиров проехавших ранее автомобилей, грозя их ограбить. Они же бросили на дорогу камни, на которые мы только что наехали. Такие вещи часто случаются даже в предместьях Парижа и Лондона. Во всяком случае, вы могли убедиться, как хорошо здесь работает полиция. Бдительность англичан достойна величайших похвал.

Агарь ничего не возразила. Она силилась разглядеть сквозь тьму заснувший город. Черная, непроглядная ночь царила кругом. Направо бледными тенями возвышались дома. Откуда-то доносился быстрый шепот ручья. Здесь, по крайней мере, была вода.

Вскоре опять потянулись поля. Исаак Кохбас вдруг взял Агарь за руку.

– «Колодезь Иакова». – Слова эти он произнес громко, почти торжественно.

Зашевелились пассажиры автобуса.

– Мы приехали, друзья мои.

Еще не совсем очнувшись, путники протирали глаза, стараясь разглядеть хоть что-нибудь.

– Куда приехали? Я ничего не вижу, – прошептала малютка Гитель, оперевшись на руку Агари.

– Мы опоздали, – пояснил Кохбас. – Уже около десяти часов. Все огни в колонии потушены. Тут рано ложатся. Дни заполнены тяжким трудом. Я дал приказ никогда меня не ждать. Впрочем, жилища начинаются только в пятистах метрах отсюда, вот если бы вы увидели их часов в восемь вечера, когда все отдыхают за чтением, когда все освещено и город похож на настоящий. Поглядите на дорогу, по которой мы приехали. Полгода назад, во время приезда к нам брата нашего, верховного комиссара сэра Герберта Самюэля, она была освещена двойным рядом разноцветных лампочек. У нас уже давно проведено электричество. В будни лампочки снимают, ибо еще очень отсталые местные бедуины разбивают их.

Автобус, повернув налево, катил по удивительно ровной дороге. Загорелся сначала один огонек, потом другой, третий. Автомобиль остановился.

– Выходим, – сказал Кохбас.

Все, кто был в автобусе, остановились у крепкой, защищенной двумя рядами колючей проволоки решетки. По другую сторону ее с остервенением лаяла собака.

Послышались шаги шедшего отворять человека.

– Добрый вечер, Самуил, – сказал Кохбас. – Вот и наши братья. Ничего нового со дня моего отъезда?

– Ничего. Думали, что вы раньше приедете.

– Произошла маленькая задержка. Все спят, конечно?

– Все, за исключением Генриетты.

– Вот так женщина! Уж я побраню ее.

Несмотря на темную ночь, Агарь разглядела постройки, в основном дома и амбары, включенные в большой прямоугольник. Четыре таких прямоугольника, каждый длиной метров в пятьдесят, образовывали четырехугольную, засаженную деревьями площадь.

В ближайшем доме горели две электрические лампы. На пороге вырисовывался черный силуэт.

– Вот и мы, Генриетта! – радостно воскликнул Кохбас и представил ей прибывших.

– Вы, верно, не обедали? – спросила она. – Я кое-что приготовила. Пойдемте все со мной в столовую.

– Спасибо, Генриетта. Вы лучше пошли бы спать. Вы, право, неразумны.

– Да я тоже голодна, – рассмеялась она.

Голос у нее был странный, металлический. Жесткий, грубый, он подчас становился таким же нежным, как голос Кохбаса.

Она усадила всех за стол. Скромный, но вкусный и обильный ужин – мясо, сыр и фрукты – ожидал их.

Генриетта подавала и следила за порядком.

Агарь могла разглядеть эту странную женщину.

Сколько ей было лет? Пятьдесят, по меньшей мере, несмотря на очень черные, строго зачесанные волосы. Лицо было цвета воска. Чуть розовели тонкие губы. Сверкали глубоко посаженные серые глаза. Профиль был резкий и суровый. Платье на ней было черное, точно у монахини. У ворота она в виде брошки носила шестиугольную звезду – эмблему сионизма.

Рассматривая ее, Агарь вдруг заметила, что и на нее пристально глядят стальные, безжалостные глаза.

Новые колонисты с усердием истребляли пищу. Детская радость сияла на их лицах.

– А знаете ли вы, друзья мои, – заметил Кохбас, – что мы скоро сами будем производить все то, что вы видите на этом столе. Все! В течение трех лет мы должны нагнать наших братьев в «Ришон Сионе».

– Не давайте ей столько вина, – сказала Генриетта, видя, что он наливает Гитель новый стакан. – Бедняжка чуть не уснула. Лучше тебе? Откуда ты?

– Из Бессарабии.

– Среди вас, конечно, нет французов?

– Нет, но госпожа Мозес великолепно владеет этим языком, – ответил Кохбас, желая выделить свою любимицу.

Генриетта устремила острый, серьезный взгляд на молодую женщину.

– Вы жили во Франции?

– Нет, но я знала многих французов.

Воцарилось тяжелое молчание. Генриетта не нарушила его, чтобы спросить, при каких обстоятельствах Агарь познакомилась с ними.

– Мы успеем об этом поговорить, ибо вместе проведем остаток нашей жизни.

Остаток жизни! Агарь задрожала, услышав эти с такой простотой произнесенные слова.

Генриетта, должно быть, заметила ее волнение, ибо с улыбкой, прекраснее которой Агарь не видела, нежно добавила:

– И я чувствую, что мы будем друзьями.

Мужчины, кроме оставшегося с женщинами Кохбаса, ушли спать.

– И вам пора на покой, – сказала Генриетта.

Они пересекли двор. У порога помещавшегося направо строения Кохбас пожелал им доброй ночи.

– До завтра, – протянул он руку Агари.

Она и представить не могла, что рука мужчины может так дрожать.

В доме, куда они вошли, из конца в конец тянулся длинный коридор, в который выходили небольшие, в три метра шириной, комнаты – по десять с каждой стороны.

В одной из них Генриетта зажгла свет. Там было две кровати.

– Простите, – сказала она, – что я на эту ночь помещу с вами девочку. Я не знала, что вас двое. Спите хорошо и не вставайте, когда зазвонит колокол. Завтра день отдыха для прибывших.

Она покинула их. Усевшись каждая на своей постели в маленькой светлой комнатке, Гитель и Агарь посмотрели друг на друга и смущенно, сами не зная почему, улыбнулись.

– Будем спать, – сказала Агарь.

– Будем, – повторила Гитель.

Но обе не шелохнулись. Прошло несколько минут.

– Кажется, ночь достаточно светлая, – прошептала Агарь. – Мы можем потушить свет.

– Да, – поспешила ответить Гитель.

Одно и то же смущало обеих: остаться раздетой. Одна стыдилась своих отрепий, другая – слишком тонкого белья.

Растянувшись на узкой железной кровати, на кровати, в которой она наконец сможет заснуть одна, Агарь думала о тайне человеческой судьбы, о повторяющихся в жизни, точно подчиняющихся определенному ритму явлениях. Она вспомнила тот день, когда отказалась раздеться в комнате Лины де Марвиль.

Для нее тогда началась новая, закончившаяся сегодня эра.

Гитель заснула. За окнами жалобно выл усилившийся ветер.

Не из-за особого плодородия почвы, не из-за лучшей оснащенности машинами колония «Колодезь Иакова» была первой. Она часто терпела жестокую нужду, и если и пользовалась известностью, на которую не могла претендовать ни одна колония в Палестине, то только потому, что во главе ее стояли Исаак Кохбас и Генриетта Вейль.

О Исааке Кохбасе уже известно. Обладая мистическим энтузиазмом и верой в свое дело, он глубоко знал людей и страну. Неутомимый агитатор, он в то же время был одним из ценнейших советников нового правительства.

Верховный комиссар сэр Герберт Самюэль действительно очень уважал его и был бы счастлив оставить у себя в Иерусалиме.

Но так же, как и в 1906 году, Кохбас не поддался на уговоры и в 1920-м.

Он бы изменил самому себе, если бы сдался и стал чем-то вроде высшего чиновника: его единоверцы со слишком большим рвением добивались постов и чинов в юном еврейском государстве.

Как же она, земля предков, родит колосья, если вернувшиеся сыны ее откажутся от первейшего долга своего – собственными руками ее вспахать и засеять? В этом вопросе он был неисправимым фанатиком.

Призванный сэром Гербертом в Иерусалим одним из первых, он согласился покинуть старую ротшильдовскую колонию, где шесть лет работал как простой рабочий, с твердым намерением временно поработать в столице.

Как только стала функционировать установленная странным англо-еврейским консорциумом административная машина, Кохбас не переставал добиваться разрешения на основание в Иудее нового центра эксплуатации. Среди данных ему на выбор земельных концессий он избрал место, где теперь возвышалась колония «Колодезь Иакова».

Непосредственная близость к Наплузе, одному из редких в Палестине имеющих значение городов, являлась лишь кажущимся преимуществом. Земля, предназначенная под виноградники, почти не поддавалась обработке.

Частые зимой и осенью дожди заливали землю, смывая в овраги жалкие участки пахоты. К тому же исконное население отнюдь не выражало симпатии к пришельцам. Истинные сыны Израиля никогда не селились у Иеробоама.

Кроме старых самаритян в красных тюрбанах, там находилось еще несколько нелюдимых христиан, всегда готовых тайно оказать поддержку злейшим врагам колонистов – бедуинам. Бедуины Наплузы еще сильнее, чем бедуины Хеброна, ненавидят сионистов. Ежегодно в день праздника пророка Небимуммы они съезжаются в Иерусалим с самых далеких окраин, чтобы выступить против захватчиков. К этим открытым манифестациям присоединялась глухая ежедневная борьба, делавшая невыносимой жизнь пришельцев.

Часто опустошались виноградники, будто Самсон пускал по ним своих горящих лисиц. Иногда, точно по волшебству, исчезало несколько голов скота.

Как-то раз оставленные на несколько минут без присмотра земледельческие орудия были найдены уже негодными к употреблению. Двое возвращавшихся ночью из города колонистов были убиты. Пришлось прибегнуть к помощи находившихся в Наплузе английских властей.

Тягостная необходимость. Ибо они не только оказывали помощь с презрением, но и жестоко обращались с мятежниками, что увеличивало злобу кочевников против несчастных колонистов.

Вместо того чтобы обескуражить Кохбаса, трудности эти еще больше укрепили его в решении воплотить в жизнь свою мечту в «Колодезе Иакова».

Впрочем, одно обстоятельство говорило в пользу выбранного им места: рядом проходила главная палестинская дорога, соединяющая Каиффу с Иерусалимом и пересекающая Иудею, Самарию и Галилею.

Исаак Кохбас не мог, однако, противиться той дружеской настойчивости, с которой верховный комиссар просил его о содействии.

Кохбас взял на себя общий надзор за земледельческими учреждениями северного края, расположенного вокруг Каиффы.

Однако он вскоре заметил, что эта обязанность влекла за собой другую, а именно: контроль за приезжающими и распределение их по колониям.

Казалось, имея в своих руках такую власть, правитель «Коледезя Иакова» прежде всего должен был употребить ее на благоустройство своей колонии. Но думать так мог лишь тот, кто плохо знал Кохбаса, любившего справедливость и ненавидевшего любой обман.

В итоге жизнь в «Колодезе Иакова» была не легче, чем в других колониях. Кохбас, вечный мечтатель, в течение двух лет без всякого вознаграждения, ведомый чувством долга, без устали трудился; он встречал все прибывающие в Каифф пароходы, спешил в Иерусалим на совещание с верховным комиссаром, если какая-нибудь колония выставляла новое требование; ездил из Сафеда в Афулей, из Дженина в Тибериаду и еще находил возможность выслушивать все жалобы и обвинения и укреплять веру сионистов.

Во всяком случае, при такой нагрузке он не мог бы управлять колонией, не будь рядом с ним человека, способного взять на себя эти заботы.