По ту сторону черной дыры
- -
- 100%
- +
– Олег Палыч, остыньте, бога ради. Не то сейчас от вашего вида замполит обмочится. А вам, товарищ капитан, что ли, жить надоело. Поймает вас майор Булдаков, треснет по шее, да и закопает где-нибудь в лесу на опушке. И не стройте из себя Диогена! Кто будет управлять этим «светлым будущим». Забитые бюргеры? Или йоркширские крестьяне? Ах, извините! Может, вы предложите свою собственную кандидатуру? Прекрасно! А может, вы нам сейчас скажете, из чего формируется ВВП? Не знаете? К сожалению? А знаете, как высчитать простейшее сальдо предприятия? К огромному сожалению! А смогли бы управиться с той же самой Бобровкой?
– Запросто! – хмыкнул замполит.
– Ах, вот так и запросто! Скажите мне, господин управляющий, сколько нужно заготовить припасов на зиму для Бобровки?
– Не знаю, нужно посмотреть.
– Можете идти и смотреть! Вы свободны! – Горошин, не понявший юмора, встал и вышел. Булдаков, не спросясь, подошел к окну.
– Точно попер в Бобровку! Ой, умора доморощенная!
– Ничего, – сказал Норвегов, – когда он вернется, я его пошлю еще раз, чтобы выяснил, все то же в расчете на голодный год. И запас на случай тридцатилетней войны, – аудитория деликатно захихикала. Норвегов резюмировал:
– Повестка дня исчерпана. Решили:
1.Яровой клин проводить как можно скорее.
2.Коммунизм на планете не строить.
3.Присматривать за капитаном Горошиным.
В заключение хочу попросить командиров обратить тщательное внимание на подготовки техники к весенним полевым работам. Тьфу! Чувствую себя председателем колхоза «Червоно дышло». Но мы не в колхозе! Этот парк должен отслужить, по меньшей мере, лет тридцать, пока не будет изготовлена новая техника, надеюсь, мы к той поре не сопьемся. Всякие там техобслуживания должны проводиться вовремя и в полной мере. Нарушитель будет оставлен без сладкого. Интересно, что по этому поводу сказал бы Кальтенбруннер?
Но на совещании не было старшего прапорщика Максимова – командира ремонтного взвода. За чапаевские усы, свирепый вид и кривые кавалерийские ноги, между которых, казалось, мог проехать ЗИЛ-117 с эскортом мотоциклистов, в общем, добрейшей души человек, ни к месту получил прозвище шефа РСХА.
В его подчинении находились самые отчаянные головорезы, не знавшие никакой формы одежды, кроме рабочей робы. Когда все подразделения проводили обязательный строевой тренаж, ремвзвод на плацу играл в «козла». Замкомвзвода этой шарашкиной конторы, сержант Гаврилов, вообще, в начале своей службы отчебучил такой подвиг, от которого командиру базы захотелось совершить ритуальное самоубийство по японской технологии.
Поздней ночью, можно даже сказать под утро, закончив ремонт ЗИЛ-131, в то время рядовой Валерка Гаврилов, вызвавшись сделать обкатку, выехал на трассу Минск – Бобруйск и с каким-то извращенным садизмом двинул в зад единственной автомашины, катившейся по шоссе. Это оказалась «Волга» всего-навсего начальника ГАИ республики, решившего нагрянуть с рабочим, недружественным визитом в мирно спавший Бобруйск.
Норвегову доложили, что натворил его «орел». Тот надел чистые кальсоны и принялся ждать звонка «сверху». Но когда к обеду в его обитель зашел САМ начальник ГАИ и положил на стол бумагу, в которой просил не наказывать солдата, присовокупив, что вина – чисто его, Константин Константиныч оторопел. Он сам видел разбитый передок у ЗИЛа! Тяпнув с генералом бутылку коньяка, он передумал совершать акт суицида, а вместо этого вызвал ретивого новобранца к себе.
– Слышите, рядовой, вы мне не сообщите, кем вам доводиться генерал Гаврилов? – что-то подозревая спросил Норвегов.
– Сука он, товарищ полковник, – шмыгнул носом вихрастый паренек.
– Но-но! Да ты не темни! Расскажи!
Отпустив юного ремонтника, Норвегов зашел к начальнику штаба.
– Слышь, Петрович! Петрович! – Семиверстов оторвал жопу от стула, а глаза – от «Плейбоя».
– Что, командир?
– Знаешь, чей фрукт у нас служит?
– У нас многие сынки служат! Кто именно?
– Гаврилов из ремвзвода!
– Все-таки сын! – подполковник встал и принялся ходить, одновременно похлопывая себя по ляжкам, – вот так дал батьке под зад!
– Причем, в самом прямом смысле слова. Ты не знаешь главного. Мистер Большой бабник в генеральских погонах бросил очередную пассию с брюхом, и поминай, как звали! А тут наш «Джон – мщу за всех»!
– Эксцентричный молодой человек! Таким образом знакомиться с отцом! Смотри, Константиныч, чтобы с тобой кто-нибудь еще более крутым методом не познакомился…
– Да я, вроде, всех своих знаю…
– Настоящий кадровый офицер никогда не знает, сколько, а только знает, что знает.
– Да ну тебя! – отмахнулся тогда Норвегов, попрощался и ушел домой.
…Завершив ненавистное ему совещание, Константин Константинович посидел минут пяток в своем черном на колесиках кресле, затем выключил компьютер и оделся. Запирая двери своего кабинета, он вновь задумался о том разговоре. Чем черт ни шутит, а юморок черноват то! Чертыхнувшись для порядка, полковник вышел на улицу. Было еще совсем светло – фонари молчали, но звезды уже потихоньку включались. Норвегов по старой привычке поднял голову, зная, что ему сейчас подмигнет старый знакомый-забияка – Сириус. Каково же его было удивление, когда звезды на месте не оказалось! Снова чертыхнувшись он напряг свои скромные знания по астрономии, пытаясь отыскать на небосводе Большую, или на худой конец, Малую медведицу, но ничего похожего не украшало небесный свод, зато ярко и бесстыже горело созвездие, очертаниями своими напоминающее лягушку.
Поникнув духом, полковник продолжал свой путь. Солнце посылало на Землю свое «последнее прости». А может, вовсе и не Солнце, а наверняка, и не на Землю. Слабая надежда на то, что база оказалась «всего-навсего» хронопортирована таяла, как дым. Норвегов шагал по зеленеющей аллее и напряженно размышлял. Тупое офицерье, к коему он отнес незамедлительно и себя, даже не сообразило глянуть на небо! Влюбленных у них, по всей видимости, не было… Хотя какие родители – таковы и дети. Необходимо будет завтра навести справки у Ратибора, относительно «мастей» на небе, а пока позвонить из дому начальнику секретной части. Он так ушел в себя, что не услышал, как с ним поздоровалась Светлана Булдакова.
– О чем это так задумался наш командир? – звонким голоском окликнула его она.
– А, Светлана Ивановна! – протянул Норвегов, – здравствуйте! С моей стороны не заметить такую красивую женщину было верхом бестактности. Прошу простить меня великодушно.
– Константин Константинович, мне порою кажется, что в нашей части собрались офицеры, все как один, выпуска какого-нибудь одна тысяча девятьсот тринадцатого года. Истинный цвет нации! Я очень рада, что моего Олега перевели сюда. В минской «дикой дивизии» со мною даже здоровались редко! Животные, а не военнослужащие!
– Потомки динозавров, дорогая! Они – хищников, ну а мы, скорбные – травоядных.
– Что-то вас, товарищ полковник, на философию потянуло? Случилось что? – Светлана своим нюхом журналистки чувствовала неладное.
– Ну, хорошо! Это должно остаться строго между нами, Светлана Ивановна. Взгляните на небо!
– И что? – хмыкнула женщина, которую в большей степени интересовали вещи куда более реальные, чем пустое созерцание светил, а именно – голод ее мужа-бобра, который в таком состоянии придя домой, и не найдя чего похавать, молча шел заниматься с ротой строевой подготовкой. Жалея солдатиков, Светлана старалась устраивать мужу ужины вовремя.
– Созвездий нет знакомых ни одного! – увидев, что женщина его все еще не понимает, он шепотом добавил:
– Мы вообще не на Земле!
– Боже мой! Да пофигу мне! – топнула ногой Светлана, – у меня дома муж некормленый! Вот-вот пойдет тренаж проводить по вашему долбанному ЗОМП.
И схватив свои авоськи, она наскоро попрощалась и вихрем полетела домой. Полковник остолбенело посмотрел ей вслед и захохотал:
– А я паники боялся! Да наши бабы в огонь за нами пойдут! – и с легким сердцем поспешил к своему подъезду.
На крыльце у парадного прогуливаясь, мял фуражку Андрей Волков. Норвегов остановился и беззвучно зашевелил губами. К нему уже направлялся сержант, нахлобучив головной убор. Волков отдал честь:
– Товарищ полковник, разрешите обратиться по личному вопросу!
– Слушаю! – глядя в практически собственные серые глаза и, тщетно пытаясь вспомнить имя солдата, Норвегов подумал: «Вот, блин!»
– Понимаете, товарищ полковник, тут такое дело… если бы я был один, ни за что бы вас не побеспокоил…
– Кажется, я все понял… предчувствие какое-то было целый день, – признался Константин Константинович, – Татьяной звали маму, да?…Кроме нее, впрочем, у меня других увлечений в училище не было. Да, Татьяной! А тебя…
– Андрей Волков, товарищ полковник, – засмущался парень.
– Ну, какой же я тебе теперь товарищ, – в свою очередь засмущался Норвегов, – да еще и полковник…
Оба сидели, не решаясь сказать заветное слово. Наконец, Андрей, томясь, произнес:
– Мама говорила, что вы и не подозреваете о моем существовании. Она не хотела мешать вашей карьере.
– Глупая! Какой же она была бы помехой! Ох, уж эти бабы! – в сердцах сказал Константин Константинович, – ну, ладно, дружище, теперь мы знаем, кто есть кто.
– Тут еще, това… отец, – поправился через силу парень, – есть отец еще одна проблема. Простите, я еще никого так не называл…
Полковник понимающе кивнул. Срывающийся голос новоявленного сынка скребанул по сердцу тупым ножом. Реальность казалась ему размытой до сих пор. На ухо нашептывал противный, мерзкий голосок, что быть такого не может, но наличие живого и здорового сержанта всякий эффект от внутреннего голоса уничтожало.
– Дело в том, – продолжал Андрей, что я не совсем один.
– В смысле?
Волков поморщился. Воспоминания о неприятном – не столь большое удовольствие.
– В ту злополучную субботу ко мне приехали мать и жена с сыном. Мама с Анжелой поехали на часок в Бобруйск – я попросил «семьдесят первого» захватить их с собой. Они уехали, а мы с сыном остались. Тут-то все и произошло. Я пока малыша оставил у Ильиничны, но он ведь не может там все время оставаться! Ума не приложу, что делать! – Волков замолчал, глядя с надеждой на отца, глаза которого совершали несвойственные им движения. Озадаченность в них сменилась пониманием и осознанием.
– Так что, я уже, получается, дед? – полковник огорошено вздохнул.
– Косте уже девять лет, – продолжал Андрей, – глаза Норвегова стали совсем бессмысленными.
– Сколько же лет тебе, сынок? Должно быть порядком…
– Двадцать семь!
– Почему же ты на срочной?
– Институт, затем болел, а затем пришлось и послужить отечеству!
– Чем же ты болел, если не секрет?
– Какой там секрет. Сначала гепатит, а затем какие-то осложнения с печенью…
– Полагаю, Отечество обошлось бы и без тебя, – хмыкнул полковник, – и вообще, тайм-аут! Ты сказал, что этот юный басурман у Ильиничны? Хорошо… – Норвегов что-то лихорадочно соображал.
– Давай сделаем вот как! Ты жене моей ничего не говорил?
– Обижаете! Как можно! Елизавета Петровна такая женщина!
– Такая, такая! Сегодня пусть переночует у поварихи, а завтра утром привозишь его ко мне. Я ей сегодня все объясню.
– Отец, – нерешительно закусил губу Андрей, – а может, не стоит затевать это все? У вас, в конце концов, своя семья…
– Ага! А у тебя налицо ее отсутствие! Хотя я здесь и не совсем виноват…
– Мама мне рассказывала. Вас назначили в Таманскую дивизию, а ей еще три года учиться оставалось.
– Дело прошлое. Я ведь и не подозревал, что она беременна!
– Она была одержима эмансипацией, вот и захотелось узнать: каково это – одной воспитать ребенка!
– Что, сорванцом в детстве был? – улыбнулся Константин Константинович.
– Ещё каким!
– Молодец! Ты, кстати, доволен своей квартирой?
– Квартира хоть куда! Если бы у меня была жена, то вопроса насчет Кости не стояло.
– Нужно будет его в школу определить! – забеспокоился дед, – ну, да это – дело недалекого будущего. Давай-ка, завтра утром – ко мне. Буду ждать!
– Спасибо, отец! До свидания! Удачи в разговоре с супругой!
– До завтра! – ответил полковник, заходя в подъезд, – хотя до «завтра» еще целая вечность да разговор с Лизой.
Глава 7.
Над вновь обетованной землей занималась заря. На ПТО было шумно. Похрюкивая моторами, шумели трактора. Трактористов, как таковых, нашлось человек десять – двенадцать, да еще десяток солдат имели представление о роли трактора в сельском хозяйстве – это было лучше, чем ничего. Мадам Худавая оказалась ничего себе (натуральной блондинкой с рубенсовской фигурой) и вовсю балагурила с «механизаторами». Механизаторы пожирали глазами стать прелестной агрономши и меньше всего думали о предстоящей посевной.
– Жалко, навоза недостаточно – деревня маловата! – жаловалась Софья Ивановна (так звали Худавую) подошедшему Максимову.
– Можем хорошенько накормить солдат, а затем отправить их в поле! – предложил гибрид Буденного и Кальтенбруннера.
– Нельзя – трактористы взбунтуются. Да и состав минеральных солей не тот.
– Ну, ничего! Один сезон и на минудобрениях выдюжим!
– Жалко, что у нас не чернозем! – вновь посетовала агроном и отошла.
– Скажи спасибо, что не глинозем! – буркнул ей вслед Кальтенбруннер и тоже поспешил заняться своими делами.
Армада из пяти «Кировцев» погнала на задание, целью которого являлась распашка ста пятидесяти гектаров земли рядом с деревней. Оснащенные семикорпусными плугами, трактора рвали мать-землю, как Тузик тряпку. Ратибор и его команда, отошедшие от непривычного состояния, высыпали за частокол и рассматривали, как за караваном тракторов, после каждого круга, растет полоса вспаханной земли. «Пахарей» прикрывали вояки, вооруженные до зубов. Солдаты, не все видевшие до сих пор процесс вспашки, оживленно переговаривались. Рядом с Шевенко стоял Пятнавый и философствовал.
– Что ни говори, а бороной-суковаткой много не вспашешь!
– Историк из тебя, Пятнавый, как Шварценеггер из Саньки Воробьева! В это время используется практически такой же плуг, каким надрывал себе грыжу твой дед при продразверстке. Соха – может слыхал?
– А какая здесь будет урожайность – навоза то нет ни пса!
– Зато нет и твоего младшего брата – жука колорадского! Так что по центнеров по двести с гектара мы получим, при условии хорошей погоды. А на следующий год построим ферму, заведем хрюшек, будем кушать горячие свиные ломтики.
– Насколько я понимаю, товарищ старший прапорщик, пока у нас нету хрюшек, можно охотиться в лесу на оленей, кабанов и разных там зайчиков?
– Тебе, Пятнавый, – веско промолвил Шевенко, – я персонально разрешу охотиться, но только на медведей, и только с рогатиной.
– Почему, товарищ старший прапорщик, ведь с «калашом» куда удобнее.
– Из-за таких охотников, как ты, к концу двадцатого века в Беларуси можно было успешно охотиться только на вшей! Ты хотя бы представляешь, сколько в день необходимо дичи даже такому небольшому городку, как наш? Пару свиней, как минимум, если их кушать с гарниром. А ведь ты, подлец, захочешь шашлычка! При таком темпе в окрестностях базы через месяца три останутся лишь ёжики курносые. Так что, умерьте свой пыл, ефрейтор, и жуйте перловку из банки – вкусная!
Пятнавый обиженно замолчал, и принялся рассматривать тракторы, которые уже почти справились с задачей. Поле разделили на две половины. Одну – поменьше, засеять пшеницей, а другую – картофелем, благо у предприимчивого Лютикова один из складов был полностью завален картофелем и капустой, которые, за определенную мзду, были временно помещены какими-то его крутыми знакомыми до реализации на рынках Бобруйска.
Узнав об этом, Рябинушкин нахлобучил дерзкому подчиненному на голову ведро, и, звезданув по нему шутливо поленом, заохал:
– Шурик, опять я не пойму, наказывать тебя, или награждать именными спецовками!
– Ведро снимите! – донеслось глухо. Шурик цвел и пахнул, как нубийский кактус. Какое тут наказание! Иисус, да и только! Рябинушкин обалдело покачивал головой:
– Сколько у тебя там картошки, жидовская твоя рожа? – Шура расплылся:
– Тонн двести будет, да капусты тонн восемьдесят – можно сажать!
– Акулья харя! Вот отправить бы тебя сажать капусту клубневым методом!
– А каким хреном ее сажают? – интеллигентно удивился прапорщик.
– Семенами, мать твою! – Шура опечалился.
– О! Так и картошку тоже семенами?!?
– Ослик! Картошку как раз клубнями! Двести тонн – это как раз можно гектар шестьдесят засеять, понятно? Где ты только учился! Вот прибью тебе завтра третью звездочку гвоздями, чтобы на всю жизнь запомнил! – Лютиков от радости подпрыгнул, при этом его толстый живот вывалился из брюк. Подполковник увидел, что на этот раз форма одежды была почти соблюдена. Исключение составляли лишь кеды.
– Ты бы еще слюнявчик одел, вояка. Ну какой из тебя спецназовец! – Рябинушкин указал на тельняшку, в которое было облачено пузо начсклада.
– Да жена все майки постирала! – начал оправдываться Шура, но начальник уже отошел, печально махнув рукой.
– Завтра в восемь открывай склад – придут люди теребить картофель!
– За мной не заржавеет! – пробурчал Алехандро, и, действительно, в восемь двери были открыты.
Рябинушкин посчитал, что при среднем урожае им грозит собрать около тысячи двухсот тонн картофеля, что ровно в десять раз превышало годовую потребность базы в картофеле. Придется осенью думать, куда девать излишки. Закончив делить шкуру неубитого медведя, подполковник заторопился по своим делам.
Человек семьдесят солдат и около пятидесяти женщин трудились, как стахановцы. Перебранный картофель отвозился под наспех сооруженные навесы, откуда назавтра должен быть отправлен к месту посадки. После обеда на поле начался сев пшеницы. Три сеялки, влекомые тракторами МТЗ пыхтели по пахоте, как паровозики. Два ЗИЛ-131 подвозили мешки с зерном.
В разгар работы подошла Худавая, проверила, правильно ли проводится подкормка, и посетовала:
– Жаль, совсем мало ржи – придется пару лет посидеть на батонах. То-то, зады у всех раздадутся! – она улыбнулась своей, наспех состряпанной шутке, и сама влезла на сеялку. Засыпанного зерна хватило как раз на три круга. Слегка одурев от тряски, она сошла, отпустив шутку посолоней:
– Ни фига себе виброкроватка! – оправив юбку, Софья Николаевна призывно посмотрела на солдат, криво улыбнулась чему-то забытому, и залезла в свой УАЗик. Солдаты зашептались:
– Совсем завалил службу Худавый!
– Я бы, вместо сеялки…
– Тихо! – прикрикнул на них сержант Сметанин, откатавший с агрономшей все три круга, – не чешите языками!
На него глянули, как на члена троцкистско-зиновьевского блока. Он слегка порозовел и, сдерживаясь, чтобы не улыбнуться, бросил:
– Женщина, конечно, ничего!
К вечеру поле было распахано, закультивировано и засеяно. Ополоумевший Ратибор, впервые в жизни видевший такое количество вспаханной земли, прикидывал, сколько дней потребовалось бы им для равноценного процесса. С цифрами у него было туго, и он вовсю загибал пальцы. Выходило что-то около двух кругов по всем конечностям. С одурением качая мыслительным органом, жутко болевшим после вчерашнего, он подумывал, что в следующую посевную следовало бы попросить новых друзей уделить минут пяток на обработку бобровского надела. С этой просьбой он и обратился к подъехавшей агроному. Худавая, впихнув Ратибора в УАЗик и, поморщившись от неприятного запаха, поехала кинуть взор на вышеуказанный надел. Надел оказался большим – гектар на десять. С улыбкой поглядев на «старшину», Софья Николаевна произнесла:
– Ладно, считай что на следующий сезон мы договорились! Магарыч с тебя.
– Лады! – отозвался Ратибор, – если мы все не сойдем с ума до следующей посевной.
– А шо такое? – прищурилась Худавая, – не поют перепела, ведь ты опять перепила?
Опухшая рожа альтеста глупо улыбнулась, он показал рукой на стаю «Кировцев», заканчивающих процесс вспашки и отрешенно проговорил:
– Из прошлого похода вернулся один лишь Теклик. Он рассказал нам историю, как один москаль к девкам на печи ездил. Емелей его звали – у этих москалей такие смешные прозвища… Долго мы смеялись над ним. Но почти верили. Москаль на печи и в нужник смог бы поехать…
Мой брат думал, шо вы москали. А сегодня понял – нет. Печь к плугу не всякий прицепить скумекает.
Глава 8.
Не успели утихнуть отголоски шума моторов отходящей на посевную техники, как начала просыпаться остальная часть Базы.
Часовой Иван Федорчук, стоя на вышке номер семь, испытывал страстное желание пальнуть из автомата (ввиду отсутствия гарнизонного петуха). Но, вспомнив, что за подобные штуки майор Булдаков может заставить его учить таблицу Пифагора, от своего намерения отказался. С математикой у солдата было туго. Туго настолько, что он с трудом представлял себе количество пальцев на собственных руках. Друзья шутили, что это даже и к лучшему. Солдату незачем знать точно, главное – представлять приблизительно. А во всем остальном Ваня был нормальным парнем из глубинки, коих так хватает на секретных базах.
На подобные базы берут, обычно, два сорта людей: немного экземпляров с высокими моральными устоями и интеллектом выше среднего, а затем щедро разбавляют все это глухоманью, которая хорошо ориентируется лишь в собственном колхозе.
Автор служил на одной из таких баз. Во время министерской проверки, рядовой К. на вопрос проверяющего: когда началась Великая Отечественная война, умоляюще глядя на командира своего подразделения, протянул:
– Товарыш старший прапорщик, ну вы ж знаете, что я в политике – ноль!
После этого события как раз случился очередной референдум. Дальше – без комментариев. Лозунг «Армия – вне политики» был блестяще подтвержден людьми в шинелях.
… На крыльцо столовой вышла повариха – Ильинична, фамилию и имя которой знал лишь начальник штаба, да и то, заглянув в ее личное дело. Заглянув, он тотчас захлопывал папку и усилием воли все забывал. Подполковник антисемитом не был, но звезды Соломона побаивался.
Итак, для всех она была просто «Ильинична», как в свое время народ знал и искренне любил двоих Ильичей: одного – картавого, другого – тоже отнюдь не цицероновских способностей. Кстати, повариха наличие двух знаменитых братьев отрицала.
За руку Ильиничну держал крепенький такой мальчуган. В другой руке парня был зажат пирожок, к которому он время от времени прикладывался. Энергично причмокивая, паренек в то же время внимательно оглядывался по сторонам. Наконец, мальчуган радостно вскрикнув, помчал по дорожке навстречу человеку в камуфляжной форме. Андрей Волков (а это был он) присел на корточки и поймал сынишку в объятья. Затем он встал и, держа паренька на руках, подошел к Ильиничне, которая с умилением смотря на эту сцену, прослезилась.
– Спасибо вам, Ильинична, – произнес Андрей, – извините, что так долго пришлось пользоваться вашим гостеприимством.
– Что ты, Андрюшенька! – всплеснула руками повариха, – он у тебя точно маленький солдатик – все сам да сам. Молодчина!
– Ишь ты! Ну, бывайте, а мы пойдем. Спасибо вам за все!
– Обращайтесь в любое время. Нешто я не понимаю! – Ильинична помахала им на прощанье и ушла в свое царство кастрюль, тарелок и «тупого» наряда.
– Куда мы, па? – поинтересовалось чадо, стараясь идти в ногу с отцом.
– К деду, – лаконично отозвался Андрей.
– К деду Сургену? – не унимался малыш.
– К другому деду – деду Константину. У каждого человека обычно бывает два деда. У тебя вот – Сурген и Константин, – популярно объяснил отец.
– А откуда он взялся?
– Костя, послушай, мне легче тебе объяснить, откуда ты взялся! – начал терять терпение отец.
– Ну, это я себе приблизительно представляю, – начал задумчиво ковырять в носу мальчуган.
– Прекрати резьбу срывать! – вскипел Волков, – тем более, если представляешь, в каком огороде тебя нашли. Я тебе когда-нибудь объясню, откуда он взялся. А теперь прибавь шагу!
Костя понял, что отец не в настроении, и замолчал. А Андрей все больше нервничал, подходя к дому Норвеговых.
Полковник же, для которого стратегия, тактика и психология были явно не в диковинку, уже сидел на скамейке перед подъездом вместе со своей незабвенной половиной. Вопреки его ожиданиям, разговор, состоявшийся вчера вечером, вчера вечером прошел в нейтральных тонах.
– Я знала, на что иду, – пожав плечами, сказала Елизавета Петровна, после получасовой исповеди господина полковника, – единственное, что меня удивляет, так то, что за двадцать лет нашей супружеской жизни всплыл всего-навсего один подобный грех твоей буйной юности. А это значит, что тебя можно назвать верным мужем.
– Ну, «Верный», – это вообще кличка собаки, – смутился Константин Константинович, – а наш брат-офицер, он просто – преданный.