Точка возврата. Подари жизнь

Глава 6. Вызов

Дом, в котором жил Даниил, и правда оказался совсем рядом с её работой. Тем лучше. Минус время на дорогу. Вот и одна из стареньких двухэтажек, которые затерялись среди больничных корпусов. Вика любила такие дома. Они и жили в похожем в нескольких остановках отсюда до того, как всё началось. Она свернула во двор и оценила двор с профессиональной точки зрения. Двор заасфальтирован, лавки, дорожки. Даже пандус какой-никакой в подъезде имеется. Отлично. Как только снег сойдёт и потеплеет, можно на улицу выходить будет.

Барс не смог с ней пойти – экстренная операция. Он, как в воду глядел, дал ей на всякий случай ключи. И предупредил: «Даня никого не пускает. Просто открывай и заходи. Сам он дверь не откроет». Вика всё-таки позвонила в домофон. Ответа не было. Открыла дверь в подъезд сама. Первый этаж, седьмая квартира. Солидная дверь. Она нажала кнопку звонка, затем постучала. Действительно, открывать никто не собирался. Да и Вика была готова к тому, что её здесь не ждут и совсем ей не рады. А ведь Даниил может даже не узнать её. Почему-то эта мысль пришла ей в голову только сейчас. Так даже лучше будет.

За дверью по прежнему было тихо. Ключ вошёл легко, замок щёлкнул с противным металлическим звуком. Вика толкнула дверь и переступила порог. И остановилась, будто наткнулась на невидимую стену.

Это была не квартира. Это было логово. Берлога смертельно раненого зверя, который забился в угол и решил там умереть. Воздух внутри был спёртым, тяжёлым, с запахом застоявшегося табака, перегара и чего-то ещё – сладковато-гнилостного, от чего защипало в носу. Вика, привыкшая к стерильной чистоте операционных, к запахам антисептиков и лекарств, на секунду замерла, подавляя рвотный позыв. Она заставила себя дышать глубже, носом, привыкая.

Прихожая производила вполне приличное впечатление. В кухне было похуже – грязная посуда, пакеты с мусором. В комнаты, вел короткий коридор. Вика прошла по нему и заглянула внутрь. То, что она увидела, заставило её стиснуть зубы до скрежета.

Комната напоминала поле боя после поражения. Шторы были задёрнуты плотно, не пропуская ни лучика дневного света, но даже в этом полумраке было видно запустение. На полу – пустые бутылки из-под дорогого алкоголя. Вика криво усмехнулась. Тут перед реабилитацией надо организм почистить. Крошки, окурки в жестяной банке из-под консервов, использованной как пепельница. На журнальном столике – гора посуды: тарелки с остатками еды, покрытые зелёной плесенью, кружки с тёмным налётом засохшего кофе, вилки, ложки. Запах здесь был невыносимым, концентрированным, удушающим. И среди всего этого кошмара, на диване лежал он. Даниил.

Вика узнала его сразу. Хотя от того мужчины с фотографии осталась только тень. Он лежал в помятой футболке, когда-то белой, и в спортивных штанах. Лицо заросло густой, неровной щетиной, волосы торчали в разные стороны, сальные, нечёсаные.

Телевизор работал, мелькали какие-то картинки, шла реклама стирального порошка – жизнерадостная женщина демонстрировала белоснежное бельё. Но Даниил не видел этого. Его взгляд был обращён непонятно куда. Хотя, очень даже понятно. В ту самую чёрную воронку вины, о которой говорил Роман. Он не заметил, как открылась дверь. Не повернул головы на звук шагов. Он вообще никак не отреагировал на её появление. Будто она была пустым местом, бесплотным духом, который не мог нарушить его добровольного заточения.

Вика стояла на пороге, вцепившись пальцами в дверной косяк, и смотрела на него. На этого огромного, сильного мужчину, который когда-то смеялся на свадьбе её друзей, который был другом её мужа. И который теперь превратил себя в это. В живой труп, окружённый гниющими остатками собственной жизни.

Внутри неё боролись два чувства. Острое, жгучее сострадание, почти физическая боль за него, за этого сломленного человека. И ледяная, профессиональная злость. Злость на то, что он позволяет себе это. Что он лежит и гниёт заживо, в то время как Дима – её Дима, его друг, – лежит в земле и уже никогда ничего не позволит себе. Никогда не будет пить пиво, не будет смотреть телевизор, не будет дышать даже этим ужасным воздухом.

Она сделала шаг в комнату. Потом ещё один. Остановилась прямо перед ним, загораживая телевизор. Его взгляд скользнул по ней, как по предмету мебели, и ушёл куда-то в стену за её спиной.

– Даниил, – сказала она. – Меня зовут Виктория. Я ваш реабилитолог.

Никакой реакции. Даже мускул не дрогнул на его лице. Он просто лежал, уставившись в стену, и молчал.

Вика подавила вздох. Осмотрела комнату. Увидела стул, пододвинула к дивану и села. Брезгливость она загнала глубоко внутрь. Если ей нужен результат, здесь не было места эмоциям. Только работа. Хотя, в результате Вика уже не была уверена.

– Итак, условия. Я буду приходить три раза в неделю. Понедельник, среда, пятница. По вечерам. После четырех-пяти. Это час занятий и час, – она окинула взглядом комнату, – для наведения порядка. Потому что в таких условиях реабилитация невозможна. Заражение, антисанитария, риск осложнений.

Она говорила, а он молчал. Даже не шевелился.

– Оплата уже согласована с вашим сыном. Всё необходимое для реабилитации буду покупать сама. Но ты имеешь право запросить отчёт в любой момент. – она говорила сухо, хотя внутри всё кипело от увиденного. – Мои правила: ты делаешь всё, что я скажу. Этот месяц уже оплачен, и мы работаем по полной. Дальше, в следующем месяце… Если не хочешь заниматься – говоришь мне об этом прямо. Без саботажа, без игнора. Я не буду тратить своё время на того, кто не хочет работать. Если три раза подряд ты отказываешься выполнять упражнения, я прекращаю занятия. Деньги возвращаются за вычетом уже проведённых сеансов. Всё честно.

Она замолчала, ожидая хоть какой-то реакции. Но её не последовало.

– У тебя есть вопросы? – спросила она, глядя на его затылок.

Тишина. Только телевизор бормотал что-то. Вика начала закипать. Она заставила себя сделать глубокий вдох, вспомнить, что это только первый день. Что он в тяжёлом состоянии. Что нужно терпение.

Но тут он медленно, очень медленно, повернул к ней голову. Его глаза, мутные, красные от недосыпа и, возможно, от алкоголя, сфокусировались на её лице. Он наконец-то посмотрел на неё впервые осмысленно. И в этом взгляде не было ни боли, ни отчаяния, ни даже любопытства. В нём было лишь равнодушие и тяжёлая, свинцовая усталость. Он смотрел на неё, как на назойливую муху, которую нужно прихлопнуть, но сил нет даже на это.

– Девушка, давайте-ка валите отсюда, – сказал он хрипло, простуженным голосом. Каждое слово давалось ему с трудом, будто он разучился говорить. – Мне няньки не нужны.

Он снова отвернулся к стене. Всё. Разговор окончен. Даниил вынес вердикт. Вика сидела и смотрела на него. Внутри неё поднималась волна. Не обиды. Не разочарования. А холодной ярости. Той самой, которая помогала ей в операционной, когда всё шло не так, когда пациент умирал на столе, а она продолжала бороться, стиснув зубы.

Она встала. Подошла к телевизору, выключила его. Экран погас и наступила тишина. Вика повернулась к нему.

– Слушай меня внимательно, – голос её был тихим, но в нём звенела сталь. – Ты думаешь, ты самый сложный пациент на моём пути? Ты ошибаешься. Я работала в травматологии. Видела десятки таких, как ты. Мужчины, женщины, дети. Те, кто потерял руки, ноги, кто смотрел в глаза смерти и выжил. Те, кто хотел умереть, но не мог, потому что рядом были близкие. Потому что у них была семья. Потому что они чувствовали ответственность.

Она говорила, и каждое слово падало, словно чугунная плита. Он не шевелился, но его взгляд, прежде пустой, теперь сфокусировался на ней. В нём появилось что-то, похожее на изумление.

– Ты – не особенный, – продолжала Вика. – Ты – просто ещё один, опустивший руки. Тот, кто решил, что его боль – самая страшная, его вина – самая непростительная. Знаешь, сколько таких, как ты, я видела? Которые лежали и смотрели в потолок, потому что им было «незачем жить»? Много. Очень много. И знаешь, что я им говорила? То же, что скажу тебе сейчас.

Она сделала шаг вперёд, наклонилась к нему. Даниил не отвёл взгляда.

– Мне плевать, будешь ты жить или нет, – выдохнула она ему в лицо. – Абсолютно плевать. Ты для меня – никто. Ты – чужой человек, который решил загнить заживо в собственной квартире. Это твой выбор. Твоё право.

Она выпрямилась, отошла на шаг, но продолжала смотреть ему прямо в глаза.

– Но я пришла сюда не потому, что ты мне нужен. Я пришла сюда, потому что так решила. Потому что я поставила себе цель – поставить тебя на ноги. Не ради тебя. Ради себя. Чтобы доказать – себе и всем, – что я могу. Что есть вещи, которые сильнее твоего желания сдохнуть. Что даже из такого дерьма, как ты сейчас, можно вытащить человека. И я это сделаю. Потому что я так сказала. Потому что я так хочу.

Она выдержала паузу. Он молчал, но теперь в его глазах не было пустоты. Там было что-то другое. Шок. Неверие. И, кажется, первые проблески эмоций. Нет, не эмоций. Просто удивление, что кто-то посмел говорить с ним так, как никто не говорил.

– А когда я закончу, – спокойно выдала Вика, – когда ты снова сможешь ходить, есть, дышать, спать без кошмаров, когда ты станешь человеком – тогда можешь делать что хочешь. Хочешь – снова ляг и умри. Это будет твой выбор. Но сначала я сделаю своё дело. Ты понял? Ключи забираю с собой, на случай если решишь не пустить меня. И ещё. Когда ты последний раз пил? Мне надо понимать идти сейчас за капельницей или оставить тебя в покое до завтра. Есть ли ещё алкоголь в доме?

- Два дня назад, - буркнул Даниил. – На кухне что-то оставалось.

– Завтра вечером приду, – сухо уведомила Вика. – И тут проветрить всё неплохо бы.

Она развернулась и пошла сначала на кухню. Нашла там бутылки дорогущего алкоголя, собрала в пакет и вышла из квартиры, не оглядываясь. Сердце колотилось, ладони были мокрыми. Вика ещё выскажет Барсу за антисанитарию и оставленный в квартире алкоголь. Потом. А сейчас она сделала это. Вошла в клетку к раненому зверю. То, что Вика наговорила Дане, было в высшей степени непрофессионально. Но это и не было обычной работой. Вызов – вот что это было. Теперь оставалось только ждать, примет ли Даниил его.

***

Дверь оглушительно хлопнула. А Даниил ещё очень долго лежал, не двигаясь. Он слышал, как звук её шагов за стеной, как хлопнула входная дверь подъезда. «Что ты обо мне можешь знать, девочка? И какого черта так со мной разговариваешь?» – думал он. Память тут же услужливо подкинула картинку многолетней давности.

Они с товарищем пришли к сослуживцу. Мальчишка-срочник. Служили вместе четыре месяца, а потом он в плен попал. Освободили. Переломанный и физически, и морально, он всё-таки выжил. Но жить не хотел. В квартиру к нему страшно заходить было. Если б эта девочка тогда с ними была, точно бы в обморок грохнулась. Даниил с товарищем понимали – надо вытаскивать. При разговоре в выражениях не стеснялись. Так же, как и эта Виктория, только похлеще. Вот только у того мальчишки вся жизнь впереди была. И груза вины не было. А у него…

Визит реабилитолога, которая казалась ему смутно знакомой, был очередным вызовом. Только все предыдущие Даниил вполне успешно игнорировал, а этот не получилось. Появление этой девушки было своеобразной отрезвляющей пощёчиной.

«Ты – просто ещё один, кто сдался». Слова жгли. Нет, не обидой. Обиды он уже не чувствовал, она давно притупилась. Жгло другое. То, как она это сказала. Без жалости. Без попытки утешить. Без этого тошнотворного сочувствия, от которого хотелось выть. Она смотрела на него, как на очередную рабочую задачу. Они с Артёмом так же смотрели на сложные и интересные проекты. А теперь он, Даниил Котов, сам стал проектом. Смешно…

Ярость после её появления длилась считаные секунды. А когда Виктория начала говорить, она испарилась. На смену ей пришло ошеломляющее изумление. Так с ним не говорил никто. Врачи осторожно подбирали слова, боясь задеть его травмированную психику. Их разговоры напоминали проход по минному полю – не понятно после какой фразы Даниил замкнётся или наорёт. Медсестры сюсюкали, уговаривали и, в конечном итоге, всё-таки скатывались в жалость. Родители и сын всегда разговаривали со смесью обиды и отчаяния. Роман же с друзьями пытались пробиться через его броню грубой мужской дружбой. Они, единственные, кому хоть как-то удавалось достучаться.

Теперь ещё и вот эта реабилитолог-блондинка. Она пришла, увидела его – каким он стал, в этой вони, в этом бедламе – и не испугалась. Не отшатнулась. Не заплакала. Она разозлилась. На него. На его слабость. На его выбор. И швырнула ему в лицо правду. Такую простую и такую невыносимую: ему плевать на себя, но она заставит его жить, потому что она так решила. Не ради него. Ради себя. Ради своей победы. Её даже не смутило, что Даниил послал её. Да, корректно, культурно, но всё-таки попытался выгнать. С другими это срабатывало мгновенно.

Рука сама потянулась к телефону, валявшемуся на подлокотнике дивана. Экран засветился, показывая десяток пропущенных звонков и сообщений – от матери, от сына, от Романа. Он набрал номер Барса, прижал трубку к уху.

Роман ответил после первого же гудка. Голос его был напряжённым и слишком встревоженным:

– Дань? Ты чего звонишь? Что случилось?

Даниил помолчал, собираясь с мыслями. Слова давались с трудом, будто он отвык говорить.

– Ромыч, – выдавил он наконец. – Ты это… убери её. Эту бабу, которую прислал. Реабилитолога твоего.

В трубке повисла короткая пауза. Потом Роман спросил, и в голосе, несмотря на волнение, слышалось что-то, похожее на усмешку:

– Вику, что ли? Она уже приходила? Познакомились?

– Приходила, – Даниил запнулся, вспоминая ледяной взгляд. – На моё «вали отсюда» вообще не отреагировала. Деловая такая. Условия ставит. График, правила… Убери её, Барс. Найди кого-нибудь другого. Мне няньки не нужны. Тем более, на няньку эта блондинка никак не тянет. Стерва – это да.

Он ожидал, что Роман начнёт его уговаривать, убеждать, давить на жалость. Но вместо этого в трубке раздался искренний довольный хохот.

– Стерва, говоришь? – переспросил Роман, и в его голосе отчётливо слышалось удовлетворение. – Отлично. Значит, она тебя зацепила.

– Чего? – Даниил не понял. – Ты слышишь меня, Барс? Я сказал, убери её. Найди другого.

– Нет, Дань, – голос Романа стал твёрдым, без тени сомнения. – Другого не будет. Потому что другого снова прогонишь. Она лучшая. Хоть и… стерва. И я уже вижу результат.

– Какой, на хрен, результат? – взорвался Данил, но злость его тут же погасла. – Она только что была здесь. Поговорила и ушла. Ничего не сделала.

– Дань, точно ничего не сделала? Уверен? А ты посмотри вокруг, – спокойно сказал Роман. – Посмотри, что изменилось. И это ты! Ты меня набрал, а не я до тебя с десятого раза дозвонился.

Даниил замер. Он медленно обвёл взглядом комнату. Всё тот же разгром, те же бутылки, та же грязная посуда. Ничего не изменилось. Но что-то было не так. Он вдруг понял: он сидит. Он не лежит, уставившись в стену. Держит телефон. Разговаривает. И злится.

– Ты думаешь, я не понимаю, что происходит? – продолжал Роман, и в его голосе звучала та самая профессиональная уверенность, которой они все восхищались. – Ты три месяца не реагировал ни на что. Вообще. Ни на мать, ни на сына, ни на меня. А эта «стерва» пришла, поговорила с тобой несколько минут. И ты уже звонишь мне и орёшь, чтобы я её убрал. Значит, она тебя задела. Значит, ты живой ещё, Дань. Хоть и не хочешь себе в этом признаваться.

Данил молчал, сжимая телефон так, что костяшки пальцев побелели. В голове крутились слова реабилитолога: «Мне плевать, будешь ты жить или нет». И отчего-то именно это, самое жёсткое, самое безжалостное, задело его сильнее, чем все уговоры и жалость.

– Она будет приходить, Дань, – сказал Роман, и это было не предложение, а констатация факта. – Три раза в неделю. Будешь делать, что скажет. И знаешь что, Дань?

– Что? – прохрипел Данил.

– Такие женщины, как Вика, просто так не сдаются, – усмехнулся Роман. –. Она тебя вытащит. Даже если ты будешь сопротивляться до последнего. Потому что она так решила. Чем меньше ты будешь противиться, тем проще будет. Вам обоим.

Он отключился. Данил ещё минуту сидел, глядя на погасший экран телефона. Потом обвёл взглядом комнату. Свинарния ещё та, конечно. «Завтра, после шести», – сказала она. И он вдруг с удивительной ясностью понял: Виктория придёт. Обязательно придёт. И плевать ей на его сопротивление, на его «не надо», на его стены. Она придёт, потому что так решила. И будет делать своё дело. А он может лежать и смотреть в стену, а может попробовать встать.

Последняя мысль была невероятно странной, почти пугающей в этой новой реальности. В его мире, где всё было предсказуемо и безнадёжно, появился элемент неопределённости. Женщина с ледяными глазами и стальным голосом, которая не боялась его, не жалела его, а просто ставила перед фактом.

Даниил попытался представить, что было бы, если бы он сейчас встал, подошёл к окну, открыл его, впустил свежий воздух, начал убирать этот свинарник. Картинка была настолько чужеродной, настолько нереальной, что он почти рассмеялся. Почти.

Но смех застрял в горле. Потому что вместе с изумлением пришло другое чувство. Слабое, едва уловимое, но оно было. Там, где раньше зияла пустота, вдруг что-то шевельнулось. Что-то, похожее на интерес. На любопытство. На желание посмотреть, что будет дальше. Кто она вообще такая, эта психованная баба, которая врывается в его тюрьму и ставит ультиматумы?

Он перевёл взгляд на телевизор. Экран был чёрен. Она выключила его. Просто взяла и выключила. Без спроса. Без разрешения. Как будто имела право.

Он снова осмотрел комнату. Взгляд задержался на часах. Те показывали четверть пятого. В них, оказывается, села батарейка. Надо же, Даниил даже не знал, сколько сейчас времени. День. Вечер. Ночь. Ему было всё равно.

Но теперь появилась точка отсчёта. Завтра, после шести. Не открыть дверь, не впустить – ни разу не вариант. У неё есть ключ. Барс дал. Значит, может прийти в любой момент. Значит, завтра в она будет здесь, даже если он запрет дверь изнутри.

Данил откинулся на спинку дивана, закрыл глаза. В голове крутились её слова, обрывки фраз: «Ты думаешь, ты самый сложный пациент?.. Просто ещё один, кто сдался… Мне плевать, будешь ты жить или нет… Я поставлю тебя на ноги, потому что я так решила».

Это было так нелепо, так абсурдно, что впервые за долгое время уголок его губ дрогнул. Не улыбка, нет. Скорее, кривая, горькая усмешка. Но это была эмоция. Первая эмоция за многие недели, не связанная с самобичеванием.

Он вспомнил разговор с Романом. «Она лучшая. И я уже вижу результат». Барс, их Барс, никогда не ошибался в таких вещах. Если он говорит, что эта женщина сможет его вытащить… может, в этом и правда есть смысл? Может, стоит хотя бы попробовать? Не ради себя. А для того, чтобы доказать этой самоуверенной стерве, что она не права. Что он безнадёжен. Что её «я так решила» ничего не значит.

Завтра. Посмотрим, что будет завтра. Посмотрим, хватит ли у неё смелости на ещё один визит. Посмотрим, хватит ли у него сил не открыть дверь.

Он открыл глаза, посмотрел на разгром вокруг. На бутылки, на грязные тарелки, на пыль. Запах, который он перестал замечать, вдруг снова стал ощутимым, резким. Она права. В этом свинарнике невозможно жить. Но он и не жил. Он существовал.

Пересаживаться в коляску не хотелось. Тело было тяжёлым, чужим, непослушным. Но впервые за долгое время он почувствовал что-то, кроме пустоты. Что-то, похожее на смутное, раздражающее любопытство. И это чувство было сильнее желания лежать и смотреть в стену.

Он заставил себя пересесть. Ноги дрожали, в боку кольнуло, голова закружилась. Но он пересел. Подъехал к окну. Дотянулся до шторы, дёрнул. Ткань, старая, пыльная, поползла в сторону, впуская в комнату свет фонарей. Но и он показался Даниилу слишком ярким. Очередным усилием открыл окно на проветривание.

Он развернулся и поехал на кухню. Взял несколько пакетов. Вернулся в комнату и начал методично, медленно, с передышками, собирать бутылки. Одну за другой. В ведро. Звяк. Ещё одна. Звяк. Потом тарелки. Грязные, вонючие, покрытые плесенью. В мусорку. Всё в мусорку. К чёрту. К чёрту эту вонь. К чёрту это гниение. Если уж завтра придёт эта сумасшедшая, пусть хоть не задыхается с порога.

Работа шла медленно, тяжело, каждое движение отдавалось болью в заживающих швах, в мышцах, отвыкших от нагрузки. Но он не останавливался. Потому что остановиться значило снова лечь. А ложиться он пока не хотел. Пока в нём теплилось это странное, раздражающее чувство, похожее на злость. На любопытство. На вызов, брошенный самому себе.

Он не знал, что будет завтра. Не знал, сможет ли открыть ей дверь. Не знал, захочет ли. Но одно он знал точно: впервые за много месяцев он чего-то ждал. Завтрашний вечер. И этой стерву с ледяными глазами, которая посмела сказать ему правду.