- -
- 100%
- +
Он хотел привязать меня к себе цепью долга и “благодарности”, запереть мои умения в пределах его владений, под его контролем. Чтобы я, как верный пёс, варила эликсиры для его новых связей, разрабатывала рецепты для его контрактов!
– Таланты… – я усмехнулась. – Боюсь, за то время, пока я сидела дома и ждала, все мои таланты потеряли значимость.
И я не лукавила. Те, первые рецепты, потеряли всякую ценность. Рынок не стоит на месте. Сколько потребуются времени, чтобы начать всё заново, вспомнить забытое, заставить магию снова течь по жилам в нужном направлении? Два года без практики – и пальцы забыли вес реагентов, а интуиция покрылась ржавчиной.
Я подняла руки. На них уже не было ни ожогов, ни тонких шрамов. Кожа стала слишком нежной, слишком… правильной. Лишь уродливый рубец на предплечье, который я так и не смогла свести, напоминал о том, что эликсиры от простого кашля, могут быть опасны…
Тут Корин сделал шаг вперёд и взял меня за руки. Его удушливая тень накрыла меня целиком.
– Ты преувеличиваешь, Ри. Это шанс! Шанс для тебя, – голос его звенел фальшивой теплотой. – Ты снова будешь творить.
– А что будешь делать ты?
– Как и всегда, – небрежно пожал плечами муж. – Договариваться, вести контракты, обрастать связями, – фраза оборвалась.
Внезапно пальцы Корина впились в мои запястья с маниакальной настойчивостью. Прикосновение стало пыткой – горячее, влажное, как прилипчивая слизь, прожигавшее кожу до боли.
Внутри меня поднялась волна отвращения. Близость, каждый клочок воздуха, пропитанный дыханием моего мужа – всё источало смрад предательства и ледяного, бездушного расчёта.
– Пусть твоя драгоценная баронесса составляет новые рецепты! – прошипела я, после чего рванула руки с такой силой, что ногти царапнули ладони Корина. – И больше не смей ко мне прикасаться!
Корин замер. Его лицо, мгновение назад сиявшее фальшивой теплотой, исказилось. Сначала – шок, будто его окатили ледяной водой. Потом по губам проползла тонкая, дрожащая ухмылочка. И наконец – пришло оно. То самое, что пряталось под маской благодетеля: презрительное недовольство.
– Я предлагаю тебе будущее, – выдохнул Корин. – Достойное будущее! Или ты хочешь снова стать никем? Травницей, гниющей в трущобах?
– По закону четверть, если не половина всей аптечной сети принадлежит мне!
– По закону? – Корин издал короткий, гадливый смешок. – По закону? По закону ты всего лишь женщина! Кусок мяса, с пустым чревом! И ты уже немолода, Этери. Кому нужна такая? Если только какому-нибудь никчёмному смерду. Когда он будет трахать тебя на провонявшей навозом соломе, ты попомнишь мои слова…
Звук пощёчины эхом прокатился по комнате. Корин дёрнулся в сторону от удара, а на его щеке мгновенно проступили красные отпечатки моих пальцев.
Я стояла, сжимая кулаки до хруста в суставах. Воздух вырывался из лёгких тяжёлым, гулким свистом. Слёзы жгли глаза, катились по щекам… но я глотала их, стискивая зубы. Нет. Корин не увидит, как я плачу. Никогда.
Не говоря ни слова, я вылетела из кабинета, и не оглядываясь, рванула в спальню.
Коридор казался бесконечным. Я неслась по нему, словно за мной гналась свора голодных собак. Внутри всё горело, каждый нерв пульсировал яростью такой силы, что перед глазами плясали красные пятна.
Мраморные барельефы на стенах – охотничьи сцены, которые раньше казались мне такими изысканными – теперь будто насмехались надо мной. Особенно тот, где гончие рвали загнанную лань.
Внезапно из-за поворота коридора, ведущего к западному крылу, раздался голос:
– Леди Этери!
Голос прозвучал, как колокольчик, упавший в гулкую пустоту собора. Чистый, высокий, с лёгкой трепетной ноткой.
Эльмира Дювейн. Вот именно её-то мне сейчас и не хватало!
Я замерла на полном ходу. Корпус резко рванулся вперёд, едва не выбив меня из равновесия.
Пальцы сжались. В таком состоянии, пожалуй, я способна ударить её – юную любовницу мужа, мать его бастарда. Или влепить пощёчину, как Корину. Но… Виновна ли она?
Эльмира Дювейн – создание с глазами летнего неба и кожей белее альбийского фарфора. В своём розовом платьице она казалась… незапятнанной. Каплей чистой воды в грязном болоте. Кто знает, что скрывалось за её связью с Корином? Может, старый барон Дювейн решил превратить дочь в выгодный актив, подсунув девчонку перспективному дельцу?
Дочери – не сыновья. Сыновьям позволяли бунтовать, искать свой путь, пусть и с риском. Дочери же…
Эльмира застыла в нескольких шагах, у арки, ведущей в зимний сад. Вечерний свет, лившийся из высокого окна, окутывал её силуэт золотистым сиянием. Хрупкая, словно фарфоровая безделушка, готовая рассыпаться от лёгкого дуновения.
Я вздохнула. Глубоко, с надрывом. Ярость не ушла – лишь отступила, сдавшись ледяной, вымотавшей душу усталости.
Глава 4
– Баронесса, – я натянула на себя вежливую улыбку, но, видят боги, каких усилий мне это стоило.
Мою гримасу можно было назвать улыбкой лишь с большой натяжкой. Мышцы лица точно окаменели, а губы изогнулись в неестественной дуге, отчего юная аристократка невольно отпрянула, подойдя ближе.
– Вы неважно выглядите, – ойкнула Эльмира. – Вам не здороваться?
– Всё в порядке, – мне пришлось проглотить, зарыть всё то, что рвалось наружу.
“Девочка ни при чём” – билось в висках.
Виной всему Корин. И… возможно, старый барон Дювейн.
Я и сама не понимала, зачем я её оправдывала. Было бы проще, окажись она расчётливой хищницей. Тогда не пришлось бы стыдиться дикой злобы, кричавшей вырвать эти шелковые пряди с корнем.
– Уверяю вас, леди Эльмира, – глотая желчь, выдавила я, – со мной всё хорошо.
– А я бы так не сказала.
Девушка вздёрнула точёный носик – всего на миг, но меня покоробило от этого жеста.
– Сейчас я прикажу, чтобы вам принесли горячего бульона! И, наверное, вам лучше расположиться внизу, в гостиной. Подниматься по лестнице в вашем состоянии…
Чёрт! Если это забота, то я святая покровительница всех дураков!
Прикажет…
Прикажет? В моём собственном доме? Моим же слугам?
– Моя милая баронесса, – я кашлянула, прочищая перехваченное яростью горло. – Похоже, вы ошиблись дверью. Трон для ваших… приказов… пока ещё в восточном крыле. В гостевой! Я же сама решаю, что мне есть и где спать!
Эльмира отшатнулась. Побледнела. Но это была уже не та нежная, поэтичная бледность. Нет. Это был серый, землистый оттенок раздражения. Фарфоровая кукла вдруг показала трещину. Глаза “летнего неба” потемнели и стали похожи на мутные лужи после грозы.
– Я… я лишь хотела помочь.
– Я не нуждаюсь в вашей помощи, – отрезала я, отсекая возможность дальнейшего диалога, и резко двинулась по сумрачному коридору к лестнице.
– Не так быстро, леди Этери! – голос Эльмиры, секунду назад звеневший обидой, приобрёл металлическую резкость.
Я обернулась. Не столько по воле баронессы, сколько от внезапного шока.
– Я пыталась быть вежливой, – процедила девушка. – Но видимо, с такими, как вы, это бесполезно.
– С такими, как я?
– С деревенщиной, возомнившей себя госпожой, – Эльмира сделал один, неспешный, шаг навстречу.
Свет от высокого окна упал на её лицо, и в глазах, таких, недавно казавшихся невинными, вспыхнул ледяной, бездонный омут презрения.
– Вы даже не видите, как жалко и нелепо выглядите в этих стенах, пытаясь играть не свою роль.
Вот он. Истинный образ. Передо мной стояла женщина, уверенная в своей победе. Хотя кого я обманываю? Эльмира Дювейн уже победила.
Безжалостная. Расчётливая. Настоящая фурия в обличье ангела. А я дура, ещё защищала её. Иллюзия. Последняя надежда на то, что хоть кто-то в этой истории не был монстром.
– Я подарю Корину наследника!
Эльмира плавно, с отвратительным торжеством положила ладони на свой пока ещё плоский живот.
– Тогда как вы, навсегда останетесь пустой скорлупой, – ядовито продолжила девушка. – Я хочу, чтобы вы покинули МОЙ дом. Иначе…
– Не переводите на меня свои дешёвые угрозы, баронесса, – выдавила я сквозь стиснутые зубы, чувствуя, как к горлу подкатывает истеричный смешок. – Мой муж… – голос сорвался, но я заставила себя закончить, – выбрал поистине достойную пару!
Эльмира прищурилась, словно готовясь выпустить новую порцию яда, но я уже отвернулась. Не имело смысла продолжать этот разговор. Я увидела всё, что хотела.
Они действительно были идеальной парой – Корин и Эльмира. Двуличные, жестокие, готовые на всё ради власти и статуса. Великолепное дополнение друг друга.
И пока я шла по коридору, спиной чувствуя ледяной, торжествующий взгляд баронессы, внутри меня рождалась странная, почти неприличная радость. Радость освобождения…
Но вместе с этой радостью внутри поднималась тревога. Что. Мне. Делать?
Как бы я ни старалась сохранить достоинство, до спальни я практически добежала. Заперла дверь, точно баррикадируясь от целого мира, который внезапно обрушился на меня.
Пустота. Всепоглощающая, омерзительная пустота заполнила голову. Нужно было начать думать, планировать, действовать – но мысли расползались, как испуганные муравьи. Ни единой идеи, ни проблеска решения.
Я медленно обвела взглядом нашу спальню. Нашу? Теперь уже только мою, да и то – ненадолго. Каждый предмет здесь кричал о присутствии Корина. Кровать, которая с утра казалась мне такой большой… Шкаф, где на правой половине висели вещи мужа – рубашки, камзолы с вышитыми монограммами… Пальцы сами потянулись к его одежде, к тонкой ткани. Дотронувшись до одной из рубашек, я вдруг с яростью схватила её и дёрнула так, что деревянные плечики с треском упали на пол, а за ними на пол упала и я.
Первый всхлип выскочил сам – нежданный, резкий. Его сразу подхватил второй. Третий всхлип вцепился в глотку – и тело вышло из повиновения. Плечи бились мелкой дрожью, воздух резал горло, как осколки стекла, а из груди выскальзывал чужой, надтреснутый вой.
Перед Корином я держалась. Не позволила себе ни единой слезы, не дала ему насладиться моей болью. Перед этой чёртовой Эльмирой тоже не сломалась. Но сейчас, оставшись наедине с собой, я, наконец, отпустила все то, что так упорно сдерживала.
Слёзы кончились быстро. Но до самого захода солнца, я сидела на полу, с бессмысленно сжатой в руке рубашкой Корина и остекленевшим взглядом, утонувшим в пустоте. За эти долгие часы в дверь стучали. Не раз и не два. Может, Марта беспокоилась, может служанка… или даже сам Корин вернулся? Не знаю. И не узнаю никогда. Я не встала. Не повернула головы. Мир вокруг рассыпался, как разбитое вдребезги стекло – острое, бесполезное, мёртвое.
Пришла в себя только тогда, когда первые звёзды заглянули в окно.
Нельзя. Нельзя так простит сидеть здесь.
Я должна быть благодарна, что настоящая личина Корина вскрылась сейчас, а не через годы, когда я окончательно превратилась бы в тень самой себя. В послушную куклу, которую он поставил бы в угол, когда появилась новая, блестящая игрушка.
Я должна уехать. Сегодня же. Сейчас.
Каждое движение отдавалось болью в затёкшем теле, но я заставила себя подняться. Ноги, точно деревянные, едва держали. Голова кружилась. Но я медленно, как раненое животное, поплелась к шкафу.
Саквояж нашёлся на верхней полке. Тот самый, с которым я когда-то приехала в этот дом, полная надежд и мечтаний. Глупая, наивная девчонка. Я стряхнула с него пыль и принялась собирать вещи.
Только самое необходимое. Бельё. Тёплая накидка. Удобные туфли. Флакончик с настойкой от головной боли – моя собственная разработка. Несколько блокнотов с формулами… Они были устаревшими. Я провела пальцами по пожелтевшим страницам, испещрённым моим убористым почерком. Рецепты, над которыми я корпела ночами, формулы, которые когда-то казались мне прорывом в алхимии.
Горькая усмешка тронула губы. Кому они сейчас нужны? За последние годы наука шагнула далеко вперёд. На рынке появились составы в десятки раз эффективнее моих примитивных смесей. Стабилизаторы, которые я изобрела для своих настоек, теперь использовал каждый подмастерье. А мой метод экстракции эссенций, которым я так гордилась, был усовершенствован королевскими алхимиками ещё два года назад.
Сначала я хотела оставить их, но что-то заставило прижать блокноты к груди. Эти формулы были частью меня, моего прошлого, моей истории. Пусть несовершенные, пусть примитивные по нынешним меркам – но они принадлежали мне. Не Корину, не его новой семье. Только мне.
Подойдя к туалетному столику, открыла шкатулку с украшениями… Большинство из них подарил Корин. Гордость вопила, требовала бросить всё это. Оставить ему. Пусть подавится! Но я затолкала гордость в одно место.
– Голой гордостью сыт не будешь, – пробормотала я, запихивая в саквояж серебряные серьги с аметистами, жемчужное ожерелье и пригоршню золотых колец.
Это не подарки. Это плата за украденные годы жизни. За унижение. За обман.
Глава 5
Обошла комнату по второму кругу. Здесь больше не было ничего ценного, кроме… Кроме небольшого тайника под половицей.
Сама не знаю, что толкнуло меня создать этот секретный уголок полгода назад. Было ли это предчувствие, шестое чувство, или просто женская интуиция, нашёптывающая мне о неизбежных переменах?
“На чёрный день” – так я оправдывалась перед собой, когда клала сюда деньги.
Мелочь – монетки случайно оставшаяся после покупки ткани, несколько медяков, сэкономленных благодаря моему умению торговаться с упрямым мясником или словоохотливой зеленщицей…
Я усмехнулась. А ведь мне было стыдно. Стыдно за то, что скрывала от Корина свой маленький тайничок. В те дни мне казалось, что я обкрадываю своего собственного мужа.
Дура! Аж зубы сводит.
“Все женщины должны иметь что-то своё” – шепнул мне внутренний голосок, звучащий удивительно мудро и спокойно. “Даже если муж самый лучший на свете”.
Но эта мысль не могла принадлежать мне прежней – слишком она была дерзкой, слишком независимой.
Я определённо где-то её услышала.
Может, это были слова Марты или, возможно, это обронила седовласая модистка мадам Левен, когда я заказывала у неё шляпки с атласными лентами? А может, эту мудрость я подслушала в разговоре незнакомых женщин на городской площади.
Теперь, опустившись на колени перед тайником, я понимала, что та украденная мысль стала моим спасением.
Отодвинув ковёр, поддела половицу ножом для писем. Запустила руку в тайник и достала небольшой мешочек из плотной ткани. Развязав шнурок, высыпала содержимое на ладонь – пять серебряных монет и целая горсть маленьких, медных.
Достаточно, чтобы не умереть с голоду. Но вот баронессе… Мой внутренний голос фыркнул с ледяной усмешкой. Эльвире Дювейн? Этой жалкой горсти не хватило бы и на пару часов поддержания её божественного статуса.
Итак. Я поднялась на ноги. Деньги. Украшения. Не фонтан богатства, конечно, но и не с голой задницей в мир выхожу.
Но… Но… Мысль, как шило, кольнула в висок. Были ещё основные сбережения. Золото, которое Корин хранил на счетах в банках. По закону, я могла на них претендовать. И аптекарская сеть, что простиралась от Ясеневого двора до самого Бронзового Предела.
Я бережно сложила монеты обратно в мешочек и опустила его в саквояж.
Последний взгляд на комнату. Короткий, резкий вдох, будто перед прыжком в ледяную воду и… рывок. Время жалости к себе закончилось.
Взяв саквояж, подошла к двери и замерла прислушиваясь. Тишина. Глубокая тишина большого дома. Осторожно повернула ручку и выскользнула в коридор.
Я двигалась медленно, стараясь ступать только на те половицы, которые не скрипели – за годы жизни здесь я выучила каждую.
Спускаясь по лестнице, придерживалась перил. Дом казался вымершим, будто все его обитатели исчезли, оставив меня одну блуждать среди призраков прошлого. Ни единого звука, только где-то через стену раздавался громкий храп – старый Йозеф всегда спал так, словно валил лес.
Похоже, мне удастся уйти незамеченной. Хорошо. Не хочу никого видеть. Даже Марту.
Пройдя через холл, потянула на себя тяжёлую входную дверь. С глухим скрипом она поддалась. Я буквально вынырнула на крыльцо.
Дневной зной, ещё недавно давивший свинцовой плитой, отступил. Во дворе тоже стояла тишина, но она была иной – живой, наполненной шелестом листвы в тёмном саду, треском сверчков где-то в траве и далёким, едва слышным лаем собаки. Прохлада обволакивала кожу, принося долгожданное облегчение после духоты пережитого дня и ещё более душного напряжения последних часов.
– Убегаешь?! – раздалось резко.
От неожиданности пальцы разжались, и саквояж с глухим стуком шлёпнулся на каменные плиты крыльца…
– Убегаешь! – снова проворчали возле двери.
Я тихонечко выдохнула. Марта. Это была она. Экономка, несмотря на летний вечер, куталась в выцветшую шерстяную шаль.
Годы, а их было немало, наложили на неё отпечаток: морщинки у глаз, чуть дрожащие руки и… брюзжание, свойственное людям её возраста.
Она служила экономкой ещё в доме родителей Корина, знала его мальчишкой. А когда дела у нас пошли в гору и мы, наконец, купили свой собственный дом, женщина решила переехать и начать работу у нас.
Первые месяцы я была убеждена: Марта – глаза и уши моей “любезной” свекрови. Вне всяких сомнений, Аделаида Лаар – почтенная вдова, послала служанку, чтобы та доносила каждую мелочь о невестке, что оказалась так далеко от её зоркого глаза.
Я всякий раз ловила себя на том, что напрягаюсь при каждом шаге Марты по скрипучим половицам, прислушиваюсь к её разговорам в прихожей, ищу скрытый смысл в её ворчливых замечаниях о беспорядке или недогоревшей свече.
Сейчас, вспоминая те далёкие времена, я невольно улыбаюсь.
Как же яростно мы спорили! Две упрямицы, каждая на своём посту: молодая хозяйка, отчаянно защищающая своё право, и пожилая экономка, свято блюдущая заведённые ею ещё при старых хозяевах порядки. Споры вспыхивали из-за мелочей: как хранить припасы, когда проветривать комнаты, выбивать ковры…
Я требовала перемен, Марта цеплялась за привычное. Казалось, этот тихий бытовой фронт будет вечным.
Но в один момент что-то изменилось.
Может, после того вечера, когда я слегла с лихорадкой, а Марта, отбросив ворчливость, сидела у моей постели, поправляя одеяло и подавая горячий отвар с мёдом. Или когда я заметила, как она бережно чистит и укладывает в сундук детский камзольчик Корина. В её глазах светилась такая нежность, которой не бывает у простой служанки. Наверное, именно тогда я стала видеть не надзирательницу, а преданную женщину, чья жизнь давно и прочно переплелась с судьбой семьи Лаар.
Марту подослала вовсе не свекровь. Она пришла сама. Потому что любила Корина. Испытывала слепую, безоглядную преданность. Жаль, что Корин оказался вовсе не тем “сыном”, ради которого стоило бросать обжитую, размеренную жизнь в Серебряной Долине.
– Убегаешь, – повторила она в третий раз, но теперь это было не восклицание, а сухая констатация. – И даже “до свидания” сказать не удосужилась!
Я сглотнула комок, внезапно вставший в горле.
– Из своего же дома! – голос старухи вдруг окреп. – Ночью! Как какая-то воровка!
М-да, давно я не видела её такой… раздражённой. Мы точно вернулись в прошлое, когда я была упрямой молодой девчонкой, а она вечно недовольной экономкой.
– И что прикажешь мне делать? – я усмехнулась, поднимая саквояж и отряхивая его от невидимой пыли. – Ждать, когда меня выставят за дверь?
Марта поджала тонкие губы и впилась в меня взглядом, от которого по спине пробежал холодок. В свете фонаря, висевшего над входом, её лицо казалось вырезанным из старого пергамента – жёлтое, иссушенное годами… Но вот глаза. Глаза Марты были живыми, с той искрой, от которой, как говорят: “возгорится пламя”.
– Знаешь ведь уже, что на самом деле произошло. Думаю, весь дом догадался, что мой муж притащил свою беременную любовницу.
Марта выругалась. Витиевато, как умеют только старики.
– Хотите я её отравлю?! – неожиданно выпалила она.
Я аж воздухом чуть не поперхнулась. Точно. Передо мной стояла совершенно незнакомая женщина. Впрочем, едва ли она говорила всерьёз. Марта и мухи не обидит. Она злилась. Но злость в её случае, распростилась исключительно на молодую баронессу Дювейн. А вот Корин… Что ж, для Марты он всегда останется тем самым мальчиком, которого она когда-то нянчила на руках. Даже если этот мальчик вырос в человека, способного привести любовницу в дом, где живёт его жена.
Глава 6
– Хочешь отравить беременную девушку?
Марта скуксилась, закусив губу.
Конечно, нет! Она бы никогда так не поступила. У них с Йозефом не было детей – как и у нас с Корином. Мы обе были лишены радости материнства. И причинить зло ещё не рождённому ребёнку… Этот малыш точно ни в чём не виноват. Какими бы ни были его родители. Во всей этой скверной истории, только он чистый, невинный лучик.
– Вот то-то, – произнесла я. – А то, что не попрощалась – извини.
– Вы должны остаться, – не унималась экономка. – Это всё ещё ваш дом!
– Не могу. Уже не могу.
– И куда же вы пойдёте?
– Сначала сниму номер в гостинице. А потом… потом решу, что делать дальше.
Я физически не могла остаться. Казалось, все двери, стены, потолок – всё пропахало Эльмирой Дювейн. Она приехала только сегодня, но уже успела заполнить собой каждый уголок.
Разве теперь я могу называть этот дом своим? Юная баронесса мастерски вытеснила меня. Её имя уже висело на портьере, её тени танцевали на стенах вместо моих. Я ощущала, как этот дом, кирпич за кирпичом, переходит к ней – чужой, наглой, дышащей дорогими духами и презрением.
– Не провожай.
Я обняла Марту. Шагнула на ступеньку…
– Но… – женщина вцепилась в рукав моего лёгкого пальто, и так же резко отстранилась.
Её глаза – эти живые угольки на иссушённом лице – метнулись к дверям дома, потом обратно ко мне.
– Подождите! – бросила она уже не ворчливо, а с какой-то лихорадочной решимостью. – Не уходите!
Не дожидаясь ответа, Марта юркнула в распахнутую дверь. Её фигура в выцветшей шали растворилась в темноте прихожей. Я замерла на ступеньке, саквояж тяжёлым грузом напоминал о реальности.
Зачем? Что ещё могла сказать или сделать эта старая женщина? Упрекнуть? Умолять?
Время тянулось, наполненное шелестом листвы. Минута? Две? Мне уже хотелось повернуться и уйти, оставив этот вымерший дом, как из темноты выплыла фигура Марты. Она несла что-то большое, завёрнутое в грубую льняную салфетку. От этого свёртка струился пар, а воздух вдруг наполнился густым, невероятно соблазнительным ароматом – тёплого теста, жареного лука, сочного мяса и душистого перца.
Марта, запыхавшись, протянула свёрток. Он был тяжёлым, согревающим ладони даже сквозь ткань.
– Держите! – прохрипела экономка. – Сегодня пекли для слуг… Картошка с мясом.
Она толкнула пирог мне в руки почти силой.
– В гостинице-то кормить не станут по-хозяйски. А на улице… – экономка махнула рукой куда-то в сторону ночи не договорив.
– Марта… – начала я.
– Ничего не говорите! – отрезала она, и в её глазах блеснула влага.
На людях Марта никогда не была сентиментальной – разве что украдкой, когда думала, что её никто не видит, могла позволить себе эмоции. Но сейчас… Если я немедленно не уйду, то её прорвёт. Она вцепится в меня мёртвой хваткой бойцовского пса и не отпустит. Так что больше не было слов. Не было объятий.
Я сделала шаг вниз, со ступеньки крыльца на холодную плитку дорожки. Потом ещё один. Я не оглядывалась, но спиной чувствовала взгляд – острый, как шило. Аромат пирога, такой родной, смешивался с запахом сырой земли и скошенной травы. Он лез в нос, навязчивый и душераздирающий.
Держаться. Только держаться.
Дойдя до ворот, я всё же не выдержала. Обернулась.
Марта стояла на крыльце как изваяние. Высокая, прямая, несмотря на годы. Лунный свет серебрил её седые пряди, выбившиеся из старого чепца. Она не махала рукой. Она просто стояла. Сторож у опустевшей крепости. Хранительница очага, из которого вымели последний уголёк.
Когда наши взгляды встретились, я поняла, что она не только со мной прощается. А со всей своей прежней жизнью. С мальчиком Корином, которого она нянчила. С его родителями, в чьём доме служила верой и правдой. С порядком, который блюла как святую заповедь. Теперь в доме появилась чужеродная Эльмира Дювейн с баронской спесью. И Марта, со всей своей преданностью, запросто могла оказаться такой же лишней, как и я…
Корин не уволит Марту.
Даже ради своей сияющей баронессы. Даже под её натиском, под ядовитыми шёпотами о “старомодности” или “непочтительности”. Корин привязан к Марте так же крепко, как и она к нему.
Вот только… В груди кольнуло. Я ведь думала о себе точно так же.