Аладдин: последнее желание

Глава 1

Свет в тронном зале внезапно померк — на окно набежала странная тень. Аладдин вздрогнул и прислушался.

Под окнами кто-то ходил. Медленно. Туда-сюда. Именно под его окнами!

Аладдин нехотя приоткрыл один глаз. Дворец тут же рассыпался, будто замок из песка, а над Аладдином снова, как и вчера, оказался требующий починки потолок: доска поперёк, щель у стены, паук в углу — старый знакомый, второй год ленится свою паутину залатать. Вот только шаги под окнами были вполне реальны. Кто-то прошагал в одну сторону, остановился, двинулся обратно. Аладдин поднялся, подошёл к окну и осторожно выглянул, чтобы успеть увидеть, как одетый во всё чёрное незнакомец заворачивает за угол. Он подождал немного, но незнакомец больше не появился.

Аладдин вернулся в кровать, полежал ещё немного на спине, глядя, как паук перебирает лапками, и решил, что вставать сегодня не обязательно. Ну, то есть, он встанет — голод рано или поздно поднимет! Но потом, попозже. А пока можно снова закрыть глаза и попытаться вернуться в тот сон, где он сидит на троне, а перед ним, почтительно склонив голову, стоит прекрасная принцесса Бадр аль-Будур…

— Аладдин! Вставай, солнце уже высоко! — раздался снизу голос матери.

Аладдин повернулся на бок и покрепче закрыл глаза. Однако на боку оказалось неудобно. Он полежал ещё немного — ровно столько, чтобы понять, что мать не отстанет. Упрямая у него мать! Раз уж привязалась со своим «вставай», не отступится. Он со вздохом поднялся, натянул чистую рубаху и распахнул дверь.

В нос ударил запах мокрого дерева и щёлочи. Этот запах поднимался снизу, из чанов, где мать замачивала бельё. Она всегда замачивала его с вечера, а утром стирала. Аладдин не сумел вспомнить ни одного дня, чтобы мать не стирала по утрам. Даже когда болела или в праздники. Аладдин снова тяжело вздохнул, поморщился и вышел во двор.

Двор у них был маленький, зажатый между домом и мастерской. Посередине — камень для стирки, вкопанный в землю. Возле камня — мать, по локти в мыльной воде.

Во сне она была вместе с ним во дворце, в дорогом наряде. Наяву, как и обычно, надела старое застиранное платье с выцветшим узором и такой же старый платок. Стоило Аладдину выйти, как она подняла голову и сказала:

— Наконец-то! Раньше вставать надо, а то счастье своё проспишь. Ладно, ступай. Хлеб на столе, молоко в кувшине. Иди ешь, а потом к отцу в мастерскую. Ему помощь нужна.

— У меня дела, — сказал Аладдин.

— Какие у тебя могут быть дела? — нахмурила брови мать.

Аладдин не ответил. Он посмотрел на небо — чистое, синее, без единого облака, — и подумал, что день будет жаркий. Хороший день. Такой, когда ничего не хочется делать, и меньше всего помогать отцу в вонючей мастерской.

Дверь мастерской открылась, и на пороге появился отец. В руках — молоток. На поясе — фартук, покрытый бурыми пятнами. Он посмотрел на сына и ничего не сказал. Только вздохнул — тяжело, как вздыхают люди, у которых кончились слова.

— Отец, я сегодня… — начал было Аладдин.

— Знаю, — перебил отец. — Дела.

Он прошёл мимо, взял висевший на гвозде моток дратвы и, не говоря больше ни слова, вернулся в мастерскую. Аладдин услышал, как стукнула дверь. Мать снова опустила руки в воду и принялась выкручивать простыню. Аладдин постоял ещё немного, потом взял со стола лепёшку и выскользнул на улицу.

Здесь было людно. Сосед справа, Касим, вывел осла и ругался — осёл не хотел идти. Сосед слева, старик Хасан, сидел на пороге и чинил сеть. Дети бегали, кричали, во что-то играли. Раньше и Аладдин так играл. Хорошее было время!

Аладдин шёл по улице и жевал лепёшку. С одного из дворов пахло дымом и жареным луком. Мимо, не глядя, прошла женщина с корзиной. Потом ему показалось, что впереди идёт человек в чёрной одежде. Пробежал мальчишка — чуть не сбил с ног. Аладдин отвлёкся, а когда поднял голову, не увидел впереди никого в чёрных одеждах. Показалось, наверное. Потом из открытого окна пахнуло кофе. Аладдин тут же забыл про чёрного незнакомца, остановился и вдохнул божественный аромат. Кофе он любил. Не пил — отец считал кофе баловством и никогда не покупал, — но запах Аладдин любил. Запах был как из другой жизни. Из той, где у человека есть всё, что он пожелает.

Он дошёл до конца улицы и сел на камень у поворота. Отсюда был виден дворец. Не весь, лишь кусочек, золотой купол над крышами. Аладдин смотрел на этот купол и думал о том, что где-то там, за стенами, люди просыпаются не от крика матери, а от аромата роз. Что у них есть всё. И им не надо ничего делать, а спать можно столько, сколько захочется.

И вдруг купол исчез — перед Аладдином стоял незнакомец в чёрных одеждах.

* * *

Дверь открылась без стука. Вошла Малика — молодая круглолицая служанка, которую приняли во дворец совсем недавно. В руках она несла кувшин воды, а на сгибе локтя висело пушистое полотенце. Она не постучала. Зачем стучать? Принцесса — не человек. Принцесса — вещь. Она должна слушаться и молчать.

— Госпожа, — сказала Малика. — Пора вставать.

И никого не волнует, что принцесса полночи не могла заснуть от какой-то неясной тревоги, и лишь под утро забылась тяжёлым сном.

Бадр аль-Будур открыла глаза и села. Малика подала платье. Новое, нежно-зелёное, с богатой серебряной вышивкой. Совершенно безвкусной вышивкой. Бадр долго смотрела на него и наконец произнесла:

— Принеси другое.

— Госпожа, ваша матушка приказала вам надеть именно это…

Бадр позволила Малике умыть её, причесать и облачить в безвкусное зелёное платье.

— Ваша матушка ждёт вас к завтраку.

Бадр вздохнула и отправилась на завтрак. Стражники при её появлении низко склоняли головы. Когда мимо проносили символ отцовской власти — меч, они кланялись ниже, кто меньше чином, те должны были пасть ниц…

Мать сидела за столом, прямая, красивая, усталая. Тоже облачённая в безвкусное дорогое платье и увешенная золотыми украшениями.

— Доброе утро, — сказала мать.

— Доброе утро, — безжизненным эхом отозвалась Бадр.

Как всегда по утрам, им принесли кофе. Бадр не любила кофе. Слишком горький. Слишком жестоко напоминает, что в её жизни нет того, что может себе позволить даже самый бедный житель столицы — не вставать утром с постели, когда не хочется. Она вынула из вазочки с фруктами маленькое солнышко, абрикос, и, прежде чем съесть, незаметно раздавила в руке, вдыхая запах свободы. Фрукты ведь растут на свободе.

— Отец ждёт тебя после завтрака, — сказала мать.

Бадр замерла.

— Зачем?

— Не знаю. Он не сказал.

Бадр поднялась и отправилась в тронный зал. Перед ней распахнули дверь. Бадр вошла и, почтительно склонив голову, встала перед троном, ожидая, пока отец закончит разговор с визирем и обратит внимание на неё. Наконец отец отпустил визиря и окинул её взглядом, долгим, оценивающим, и, кажется, остался доволен.

— Ты выросла, Бадр аль-Будур, — отметил он. — Настало время отдать тебя замуж.

Глава 2

Аладдин поднял голову.

Перед ним стоял высокий мужчина в чёрном халате с богатой вышивкой чёрными шёлковыми нитями. На всех десяти пальцах незнакомца Аладдин увидел перстни. На некоторых даже по два. На поясе висел кинжал в золотых ножнах. Лицо загорелое, обветренное. Глаза тёмные, внимательные — такие глаза смотрят не на тебя, а сквозь тебя, будто ищут что-то за твоей спиной.

— Ты Аладдин? — спросил он. — Сын Мустафы?

Аладдин насторожился. Но вставать не стал — было лень.

— Кто спрашивает?

Мужчина широко улыбнулся и заявил:

— Моё имя Зейд. Я твой дядя, брат твоего отца.

Аладдин посмотрел на него. Потом на его халат. Потом на перстни. Потом снова на лицо.

— У меня нет дяди, — медленно покачав головой, произнёс он.

— Есть, — возразил Зейд. — Просто ты меня не помнишь. Я уехал, когда ты был совсем маленьким. Двадцать лет не был дома, и вот теперь вернулся.

Аладдин хмыкнул. Он не то чтобы вот так сразу взял и поверил. Просто зачем бы этому человеку понадобилось врать? Если он не дядя, то кто? Разбойник? Так разбойники не подходят к людям на улице и не говорят: «Я твой дядя». Разбойники бьют по голове и забирают кошель. А у Аладдина и кошеля-то нет. Отродясь не было.

— А отец знает? — спросил Аладдин.

— Не знает, — покачал головой дядя Зейд. — И пока не надо, чтобы знал. Мы с ним поссорились двадцать лет назад. Из-за наследства. Глупо поссорились, по молодости. Я тогда обиделся, уехал. А теперь понимаю, что дурак был.

Он говорил спокойно, не спеша, как говорят люди, которым нечего доказывать. И смотрел на Аладдина не как на незнакомца, а как на кого-то, кого давно знает. Это было странно и приятно. На Аладдина никто никогда так не смотрел, даже мать — та смотрела с тревогой. А отец — с разочарованием и с усталостью. В отличие от них, дядя Зейд просто смотрел. Как смотрят на своего.

— А чего вы вообще ко мне подошли? — захотел выяснить Аладдин. — Если с отцом не хотите видеться, то я-то вам зачем?

— Я и с Мустафой встретиться хочу, — заверил дядя Зейд. — Но не сейчас. Сначала хочу с тобой познакомиться. Ты ведь мой племянник. Родная кровь.

«Кровь» — это слово Аладдину понравилось. Оно было тёплое. Как будто кто-то взял и сказал: ты не просто мальчишка с улицы, у тебя есть родня. Богатая родня. В шелках, с дорогими кольцами и с кинжалом.

— Так что, племянник, будем знакомы? — сказал дядя Зейд и протянул руку.

Аладдин посмотрел на руку — ухоженную, чистую. У него самого руки были со вчера не мыты, с грязью под обкусанными ногтями. Стыдно такую для рукопожатия с достойным человеком предлагать. Но дядя Зейд и слова не сказал. Просто крепко сжал руку Аладдина.

Ладонь у дяди Зейда была сухая и твёрдая, как у человека, который много чего держал в руках. На мгновение Аладдину стало жутко, ведь то был явно не молоток, не шило, что-то другое, более страшное… Захотелось отдёрнуть руку.

— Пойдём, — сказал дядя Зейд. — Ты, я вижу, не завтракал толком. Угощу тебя.

— У меня дела, — привычно отозвался Аладдин.

Он тут же сам удивился, зачем такое сказал. Никаких дел у него не было. И никогда не было. Но дядя Зейд улыбнулся.

— Дела подождут, — сказал он. — А обед — нет.

* * *

Слова отца вошли в неё, как нож. Но Бадр аль-Будур была настоящей принцессой. Она улыбнулась, поклонилась и тихо сказала:

— Как вам будет угодно, отец.

Султан Рашид наградил дочь тёплой отеческой улыбкой и отпустил.

Вернувшись к себе в комнату, Бадр прислонилась спиной к двери, которую закрыли за ней стражники, постояла так, слушая, как стучит сердце, а затем медленно подошла к столу. Там стоял кувшин — голубой, с серебром. Малика всегда оставляла его здесь на случай, если госпожу одолеет жажда. Бадр подняла кувшин, отнесла его в самый центр комнаты — туда, где каменный пол не был закрыт мягким ковром, и разжала руки.

Кувшин с грохотом упал. На Бадр брызнуло холодной водой, а осколки разлетелись по всему полу — синие, с серебром, как лёд.

Бадр смотрела на них. И вдруг поняла, что ей стало легче. Ненадолго, всего на миг, но легче.

Она взяла чашку и бросила. Потом блюдце. Потом вазу — тонкую, с цветами. Ваза разлетелась на мелкие кусочки, цветы упали. Бадр смотрела на эти цветы — мокрые, растерянные. Они лежали на полу, будто не понимая, что случилось. Она заметалась по комнате в поисках всего, что можно так же разбить, и с наслаждением бросала на пол все эти изящные статуэтки и вазочки — красивые, дорогие, ненужные, в один миг превратившиеся в мусор.

Потом она зачем-то подняла осколок статуэтки и поранилась.

Бадр посмотрела на кровь и вытерла палец о платье. На нежно-зелёном платье с безвкусной серебряной вышивкой осталась грязная полоса. Пусть останется. Пусть все видят.

Она встала и подошла к окну, откуда открывался вид на ухоженный сад — иллюзия свободы, но на самом деле лишь продолжение клетки. Ей до боли захотелось, чтобы окна выходили не в сад, а в город, чтобы она могла хотя бы видеть, как живут по-настоящему свободные люди.

Малика сейчас прибежит — стражники давно уже должны были позвать её. Сами они не посмели ворваться к ней в комнату, они ведь мужчины.

Потом Бадр накажут. Она несколько дней проведёт здесь взаперти, на хлебе и воде. И, разумеется, придётся извиняться перед отцом. Но сейчас, пусть всего несколько секунд, ей было хорошо. Сейчас она чувствовала себя почти свободной.

Глава 3

Они шли по улице, дядя Зейд чуть впереди, Аладдин — за ним. Люди оборачивались, с любопытством взирая на дядю Зейда. Аладдину тоже досталось внимания. На него смотрели так, как смотрят на человека, что идёт рядом с важной персоной. Аладдину это понравилось. Он даже спину выпрямил, сам не заметив.

— Далеко идти? — спросил он.

— Совсем рядом, — сказал дядя Зейд. — Я знаю тут одно место, где вкусно кормят.

Он свернул сначала в один переулок, потом в другой. Аладдин шёл за ним и думал, что странно — он вырос в этом городе, знал здесь каждую улицу, каждый тупик, каждую дыру в заборе, через которую можно пролезть. А тут вдруг солнце будто погасло на какое-то мгновение, потом снова зажглось — и они уже в переулке, которого Аладдин не помнил. Может, и был такой, а может, и не было никогда.

Через несколько минут они вышли на площадь, которую Аладдин тоже не узнал. Здесь было тихо. Ни тебе торговцев, ни ослов, ни детей. Только чайная — маленькая, с низкой дверью, с окнами, затянутыми цветной тканью. Над дверью висела вывеска, но Аладдин не умел читать. Точнее, умел — чуть-чуть, буквы знал, но складывать в слова получалось плохо. Отец не заставлял учиться. Говорил: скорняку грамота ни к чему, скорняку нужны руки.

— Заходи, — сказал дядя Зейд и толкнул дверь.

Внутри было темно и прохладно. Пахло мятой и чем-то сладким. За столами сидели двое — старик в чалме и молодой мужчина в сером. Оба посмотрели на вошедших, потом отвели глаза. Дядя Зейд прошёл в дальний угол, сел за стол и кивнул Аладдину, приглашая сесть и его.

Аладдин сел.

— Что будешь? — спросил дядя Зейд.

— А что есть?

— Есть всё.

Аладдин не понял, что значит «всё». Так не бывает. Но спрашивать не стал. Просто сказал:

— Тогда то же, что вы возьмёте, дядя.

Дядя Зейд посмотрел на него и засмеялся. Не громко, не обидно — просто засмеялся, как смеются над детьми, когда те говорят что-то неправильное, но милое.

— Договорились, — сказал он и крикнул в сторону кухни: — Хозяин!

Из-за занавески вышел человек. Не старый, не молодой, полноватый, с круглым лицом и маленькими глазами. Он посмотрел на дядю Зейда, потом на Аладдина, потом снова на дядю Зейда. И — Аладдин готов был поклясться — чуть кивнул. Едва заметно. Как кивают людям, с которыми заранее о чём-то договорились.

— Принеси нам плова, — сказал дядя Зейд. — А потом чаю с чем-нибудь сладким.

— Будет сделано, — кивнул хозяин.

Дядя Зейд обернулся к Аладдину:

— Ты же любишь сладкое?

Аладдин кивнул. Он любил сладкое. Просто не ел его никогда.

Хозяин ушёл, а дядя Зейд снял с пояса кинжал и привычно положил рядом на стол, потому что сидеть с кинжалом на поясе неудобно. Аладдин посмотрел на ножны. Золотые, с камнями. Он такие видел только на страже у дворца.

— Откуда у вас это всё? — спросил он. — Дорогой халат, перстни, кинжал.

— Нажил потихоньку, — пожал плечами дядя Зейд. — Двадцать лет уже по свету мотаюсь. Где только не был — и в Египте, и в Персии, и в Индии. Торговал, пряности возил, камни. Где-то заработал, где-то потерял. Теперь вот вернулся.

— И что, — Аладдин понизил голос, — вы очень богаты?

Дядя Зейд опять засмеялся.

— Богат, — кивнул он. — Не как султан, конечно. Но на безбедную жизнь хватает. И родным племянником поделюсь, не волнуйся.

У Аладдина пересохло во рту. Он смотрел на дядю Зейда и ждал, что тот скажет: «Шучу». Но дядя Зейд сидел, уставившись куда-то в окно, и молчал.

Вскоре хозяин вынес им плов — в больших чашах, с мясом, с морковью, с изюмом. Аладдин таких чаш и не видел никогда. И плова такого никогда не ел. Он набросился на еду, забыв про манеры, про то, что рядом сидит человек в дорогом халате. Просто ел. И только когда чаша опустела наполовину, вспомнил про дядю.

Подняв голову от своей чаши, он увидел, что дядя Зейд тоже ест, только медленно и спокойно. Когда Аладдин доел свою порцию, хозяин подал горячий крепкий чай с мятой и ещё какими-то травами, которых Аладдин не распознал. К чаю им принесли сладости в маленькой коробочке — орехи в меду и что-то ещё, непонятное, но вкусное.

— Ну что, — сказал дядя Зейд, когда коробочка со сладостями опустела. — Поговорим?

Аладдин кивнул. Он уже готов был слушать что угодно.

— Только сначала, — сказал дядя Зейд, — обещай, что отцу не расскажешь. Ни про меня, ни про наш разговор.

— Почему?

— Потому что он меня и на порог не пустит. Скажет — нет у меня брата. Может, и обманщиком назовёт, и, возможно, прав будет, — дядя Зейд вздохнул и посмотрел на свои руки. — Я ведь и правда виноват перед ним. Двадцать лет от меня ни слуху ни духу не было. Я не прошу, чтобы ты солгал. Просто не говори пока про меня. Дай мне время собраться с духом, чтобы помириться с Мустафой.

Аладдин подумал. Лгать ему доводилось часто. Матери он говорил, что был у Абдуллы, отцу — что искал работу. Совесть не мучила его. А тут и лгать-то не надо было. Требовалось просто промолчать. Это было проще и добавляло веса, будто они с дядей Зейдом заговорщики, и у них есть общее дело, о котором не знает никто.

— Ладно, — кивнул Аладдин. — Не скажу.

— Спасибо, — сказал дядя Зейд, и, вроде бы, по-настоящему обрадовался. Неужели настолько виноват был перед Мустафой?

— Дядя Зейд, — поинтересовался Аладдин, — а вы моему отцу старший брат или младший?

— Младший, — ответил дядя. — Мустафа на четыре года меня старше.

Вот оно что! Ну, тогда понятно. Старших братьев многие боятся и почитают, как родителей.

— Так о чём вы поговорить-то хотели? — спросил Аладдин.

Дядя Зейд ответил не сразу. Он отпил чаю, поставил чашку, посмотрел в окно, а потом уставился на Аладдина, да так, что Аладдин невольно заёрзал на мягкой подушке, какими в этой чайной были устланы лавки.

— Очень мне помощь твоя нужна, — проговорил наконец дядя Зейд, и наклонился ближе к Аладдину, а голос его стал тише. — Есть в горах, в трёх днях пути к северу отсюда, одна пещера. Пещера необычная, будто яма в земле. И вот в эту яму уронил я лампу, единственную память о нашем с Мустафой дедушке. Хотел за ней сразу же и спуститься, да не смог. Пещера не пустила. А потом узнал, что пещера та заколдована. Войти в неё может только тот, у кого чистое сердце. А я… Я двадцать лет торговал. Обманывал. Где-то недодал, где-то перепродал. Так что сердце у меня не чистое оказалось.

Дядя Зейд вздохнул и развёл руками.

— Ну а я-то чем могу помочь? — не понял Аладдин.

Дядя Зейд посмотрел на него и улыбнулся, будто извиняясь.

— Ты молодой, — проговорил он. — Невинный. Ты ещё ничего плохого не сделал. Пещера тебя пустит. А я за эту лампу готов тебе половину всех своих богатств отдать.

Аладдин хотел сказать, что сделал, ведь он и лгал, и ленился. Но почему-то не сказал. Может, потому, что «невинный» — это было хорошее слово. Тёплое. Словно дядя Зейд разглядел в нём что-то такое, чего не видели другие. А может, просто испугался, что если признается дяде в своих грехах, то тот найдёт кого-то другого, с кем поделится половиной своих богатств.

* * *

Бадр принимала наказание спокойно, как истинная принцесса. Её заперли в комнате одну, запретив к ней входить даже Малике. Лишь вечером к ней вошла незнакомая служанка, поставила на стол кувшин с водой — медный кувшин, — положила рядом лепёшку, какие пекут для слуг или для нищих и ушла, даже не поклонившись.

Она не притронулась к еде. Нет, не из гордости. Если бы ей удалось вырваться на свободу, она была бы рада питаться такими лепёшками каждый день! Просто есть не хотелось. Совсем.

Бадр прилегла на кровать и не заметила, как уснула. Проснулась от того, что в комнате кто-то был. Она открыла глаза, узнала мать и, поднявшись, уселась на постели, скрестив ноги.

— Ты меня позоришь, — без какого-либо вступления сказала мать, присаживаясь на край кровати. — Перед отцом, перед слугами, перед всеми! Все слышали, как ты била посуду. Все видели, как Малика выносила осколки. Все знают, что тебя посадили на хлеб и воду, как провинившуюся девчонку.

— Я и есть провинившаяся девчонка, — пожала плечами Бадр.

Мать посмотрела на неё. Впервые за всё время — прямо. В глаза.

— Не смей, — сказала она. Тихо. — Не смей так говорить.

— Почему?

— Потому что ты принцесса.

— Принцесса — это вещь, — усмехнулась Бадр. — А провинившаяся девчонка… Ту хотя бы считают человеком.

Мать вздрогнула и отвела глаза.

— Пусть так, — согласилась она. — Пусть ты вещь, зато дорогая. И заперли тебя всего лишь в комнате. Меня за непослушание сажали в подвал, где жили крысы, и не было ни света, ни мебели. Я провела три дня на голом полу.

Бадр не знала об этом.

— И что? — тихо спросила она. — Ты смирилась?

— Я выжила, — ответила мать. — И теперь у меня есть всё, а от меня требуется лишь одно — послушание.

— И что? — повторила Бадр. — Ты счастлива?

Прежде чем ответить, мать долго смотрела на неё, и Бадр впервые увидела в её глазах что-то, чего там никогда не было. Или было, но она не замечала.

— Счастье — это не для нас, — почти шёпотом проговорила мать. — Наш выбор — послушание и золото и вкусная еда, либо непослушание и подвал с крысами.

Бадр упрямо вскинула голову.

— Я не смирюсь, — сказала она.

Мать долго молчала, глядя на неё, а потом горько улыбнулась.

— Все так говорят, — сказала она. — Потом это проходит.

— У меня не пройдёт, — вскинулась Бадр.

— Пройдёт, — ответила мать. — Всё проходит. И это тоже пройдёт.

Она встала и направилась к двери, но у порога остановилась и снова обернулась к Бадр.

— Ешь, — сказала она. — Голодная смерть — это не свобода. Это просто смерть.

Она вышла и Бадр снова осталась одна. Она так и не притронулась к лепёшке, потому что поклялась себе, что когда-нибудь съест настоящий абрикос. Не из вазочки с фруктами, а прямо с дерева.

Глава 4

Дядя Зейд долго наставлял Аладдина, что именно ему нужно будет сделать. Оказалось, что в дядиной пещере, куда тот так неосторожно уронил прадедушкину лампу, были очень строгие правила. Забрать с собой из пещеры можно было только что-то своё.

— Так лампа же не моя! — встрепенулся Аладдин.

— Как это не твоя? — удивился дядя Зейд. — Эта лампа принадлежала твоему прадеду, а это значит, что ты имеешь на неё столько же прав, сколько я или твой отец.

Аладдин молчал, разглядывая чаинки, оставшиеся на дне пустой чашки.

— Так ты согласен мне помочь? — не дождавшись, пока заговорит Аладдин, спросил дядя Зейд.

Войти в пещеру и взять лампу — пустяковая, в сущности, просьба. Но если бы всё было так просто, дядя забрал бы эту лампу сам.

— А если я не вернусь? — спросил Аладдин.

— Вернёшься, — заверил его дядя Зейд. — Я буду ждать у входа. Если что — вытащу.

— А если пещера закроется?

— Не закроется, — сказал дядя Зейд, — если ты не возьмёшь ничего чужого. А даже если закроется, знай, что я сумею её открыть.

Аладдин долго смотрел на дядю Зейда. Тот взгляда не отводил, как сделал бы нечистый на руку, даже не улыбался. Просто смотрел. И Аладдину вдруг стало легко. Как будто всё решилось само. Как будто он уже согласился — а только сейчас это понял.